Вероника шла по бульвару и смеялась. Смеялась ровно до третьего фонаря, а потом смех кончился, как мелочь в кармане. Антон шагал рядом и держал спину так, будто его только что произвели в генералы за особые заслуги перед салатом оливье.
— Ты слышала, как она сказала? — спросил он.
— Слышала. Я же не оглохла за ужином.
— «Антоша — лицо нашей семьи». Прямо так и сказала. При всех.
— При всех, — согласилась Вероника. — При тебе, при твоей матери и при кастрюле с холодцом.
Тётка Антона приехала из Ржева на два дня, привезла банку варенья и одну-единственную фразу, которая, судя по всему, теперь будет жить с ними. Она сидела во главе стола, тыкала вилкой в сторону племянника и вещала. Свекровь кивала так, что чуть люстру не сбила затылком.
— Ты чего кислая? — Антон обернулся. — Тебе неприятно, что меня похвалили?
— Мне интересно другое, — сказала Вероника. — Если ты лицо семьи, то я тогда кто?
— Ты? — он даже задумался на полшага. — Ты моя жена.
— Гениально. А я думала, я твой холодильник.
— Ника, не начинай.
— Я не начинаю, я уточняю штатное расписание, — она поправила ремень сумки. — Лицо есть. Руки, ноги, спина — вакансия открыта?
Он засмеялся, потому что решил, что это шутка. Вероника тоже засмеялась, потому что это была не шутка. Так они и дошли до остановки, каждый со своим смехом, и оба остались при своём.
Работала Вероника в палеонтологическом музее — препаратором. Целыми днями сидела в халате над куском породы и бормашинкой выковыривала из камня чужие рёбра, которым сто сорок миллионов лет. Работа тихая, кропотливая, для людей с крепкими нервами и слабым интересом к чужому мнению.
— Между прочим, — сказал Антон в маршрутке, — у нас на работе меня Игорь Палыч тоже отметил.
— За что?
— За манеру держаться. Говорит, ты, Антон, единственный, кто умеет разговаривать с клиентом.
— Ты диспетчер по перевозке зверей, — напомнила она. — Твой клиент — верблюд и два енота.
— Ты специально, да?
— Я констатирую фауну.
Он отвернулся к окну и молчал ровно две остановки. Потом снова начал про тётку, про то, как она сказала, и как все замолчали. Вероника кивала и думала о том, что аренду платить через одиннадцать дней.
***
Через месяц Антон принёс домой чехол. Длинный, чёрный, с лаковой биркой, и нёс он его так, как несут в реанимацию донорское сердце. Вероника вытирала руки полотенцем и смотрела на этот чехол с интересом энтомолога.
— Что это?
— Костюм.
— Я вижу, что не грабли. Зачем?
— Затем, — сказал Антон и расстегнул молнию с театральной медлительностью. — Смотри. Шерсть. Тонкая. Подкладка — вискоза.
— Антон, ты на работе четыре года сидишь в рубашке и джинсах. Ты в костюме на диспетчерский пульт пойдёшь? Тебя еноты не узнают.
— Мне надоело выглядеть как курьер.
— Тебе надоело выглядеть как курьер, — повторила она медленно. — Сколько?
— Не важно.
— Ещё как важно. Сколько?
— Двадцать восемь.
Она аккуратно повесила полотенце на крючок. Потом посчитала в уме: двадцать восемь — это аренда плюс интернет плюс неделя еды, если без изысков. Считать Вероника умела хорошо, её этому научила не математика, а жизнь на съёмном.
— У нас аренда через четыре дня.
— Я разберусь.
— Как?
— Ника, я взрослый мужчина. Я разберусь.
— Ты уже разобрался. На двадцать восемь тысяч.
Он надел пиджак и встал перед зеркалом в коридоре. Повёл плечом, поправил лацкан, чуть повернулся, оценивая себя в три четверти. Вероника смотрела на этот балет и чувствовала, как внутри поднимается что-то сухое и колючее.
— Ну скажи честно, — попросил Антон. — Хорошо же сидит.
— Отлично сидит. Особенно на нашем долге.
— Ты не умеешь радоваться.
— Я умею считать. Это менее эффектно, зато полезно.
— Вот из-за таких, как ты, мужики и не растут, — сказал он в зеркало. — Только пилят. Пилят и пилят.
— Из-за таких, как я, у мужиков есть крыша над головой. Иди в своей шерсти, договаривайся с хозяйкой квартиры, может, она примет оплату лацканом.
Аренду в тот раз закрыла она. Перевела со своей карты, и даже не хлопнула дверью — просто сделала и пошла спать. Антон вечером был подчёркнуто ласков, притащил торт и сказал: «Ну вот, а ты нервничала». Вероника съела кусок, потому что торт был не виноват.
С того дня началось. Её подруги, услышав историю про тётку и костюм, взяли фразу на вооружение мгновенно. Диана звонила и спрашивала: «Лицо семьи дома?» Соседка Ленка при встрече в подъезде интересовалась: «Как там лицо, не простыло?»
— Мне это не нравится, — сказал Антон после третьего раза.
— Мне тоже многое не нравится.
— Они издеваются.
— Они цитируют твою тётку. Претензии в Ржев.
Он злился недели две. Потом привык, как привыкают к тесной обуви — то есть перестал замечать, что жмёт. А потом и вовсе начал отвечать на звонки бодро: «Да, это лицо семьи, слушаю вас внимательно».
— Значит, ты лицо, — сказала Вероника, домывая пол в коридоре. — А я тогда пятая точка семьи.
— Не говори гадостей.
— Почему? Хорошая должность. Сидячая, надёжная. На ней вся конструкция и держится.
— Ты вульгарная.
— Я функциональная, — она отжала тряпку. — Подними ноги, лицо.
***
Свекровь позвонила в среду и сказала, что заедет «на полчасика». Полчасика у Тамары Викторовны длились три года, если считать по ощущениям. Она вошла, села в кресло и осмотрела квартиру взглядом человека, который пришёл принимать объект.
— Ника, я хочу поговорить.
— Говорите.
— Ты на Антошу давишь.
— Интересная формулировка. Я на него сажусь? Наступаю?
— Ты его пилишь, — свекровь сложила руки на коленях. — Мальчик старается. Он же старается, а ты ему настроение портишь. Мужчину нельзя обесценивать, я тебе как женщина с опытом говорю.
— Тамара Викторовна, вы сорок лет проработали контролёром на кондитерской фабрике. Вы брак определяли на глаз.
— И что?
— И то. Посмотрите на цифры, у вас глаз намётанный, — Вероника достала телефон, открыла банковское приложение и положила экран перед свекровью. — Вот аренда за прошлый месяц. Оплатила я. Вот аренда за этот. Оплатила тоже я.
— Ну бывает, у мужчины расходы…
— Расходы у него были. Ботинки. Одиннадцать двести. И галстук за пять.
— Пять чего? — переспросила свекровь.
— Тысяч. Пять тысяч рублей за кусок шёлка, которым он обвязывает шею на диспетчерском пульте, где его видят два монитора и Игорь Палыч.
Тамара Викторовна помолчала. Она была женщина не глупая, просто очень сильно любила сына, а любовь у неё работала как противотуманка — светила ярко и строго в одну сторону. Она подвигала губами, пересчитывая в уме галстук на конфеты.
— Может, ему для представительности надо.
— Ему для представительности надо, а мне для представительности надо жить в квартире, — сказала Вероника. — Аренда — двадцать две. Я получаю пятьдесят одну. Дальше считайте сами, вы же контролёр.
— Ты его любишь вообще? — спросила свекровь вдруг.
— Я его до сих пор кормлю. По нашим временам это почти признание.
Свекровь ушла, унося на лице новое, непривычное выражение. А в субботу она позвонила сыну и спросила прямо: «Антоша, а почему за квартиру платит жена?» Разговор был короткий, но исторический — как выстрел в Сараево, только про коммуналку.
Вечером Антон вошёл в комнату, не снимая пиджака, и встал в дверях.
— Ты моей матери жаловалась?
— Здравствуй, Антон. Как день?
— Я спрашиваю: ты ей жаловалась?
— Она спросила — я ответила. Врать я не подписывалась.
— Из избы сор выносить не надо! — он повысил голос. — Сами разберёмся, без родственников!
— Отлично, — Вероника встала, подошла к тумбочке и вытащила стопку бумажек. — Разбирайся. Вот квитанция за интернет — тысяча двести. Вот список продуктов, я его на неделю составила. Вот записка от хозяйки: просит в этом месяце перевести до девятнадцатого.
— Ты что делаешь?
— Разбираюсь. Сама. Без родственников. Точнее, теперь разбираешься ты, лицо.
— Не называй меня так.
— Так это твой титул. Ты его сам носишь, как галстук за пять тысяч.
Он забрал бумажки. Интернет оплатил в тот же вечер и сообщил об этом дважды. Через три дня приехал с продуктами: два пакета, из них один — с креветками, которые он любил, и сыром с плесенью, который он тоже любил. Гречки, за которой она отправила, там не было.
— Ты чего смотришь? — спросил Антон.
— Ищу гречку.
— Была очередь.
— Ясно. Очередь была только к гречке. К пармезану — свободный проход.
— Тебе не угодишь.
— Мне не надо угождать, — сказала Вероника. — Мне надо есть.
***
С Дианой они встретились в парке возле аэротрубы, где та работала инструктором. Диана вышла в комбинезоне, села на бортик, вытянула ноги и минут пять молчала — после смены у неё в ушах ещё гудел ветер. Потом достала телефон и показала фотографию сумки.
— Смотри.
— Красивая. Сама себе?
— Ромка купил. Просто так, представляешь? Заходит, ставит на стол и говорит: «Я мимо шёл, она на тебя посмотрела».
— Сумка посмотрела?
— Он умеет говорить глупости с серьёзным лицом, — Диана убрала телефон. — Он неделю до этого молчал, я думала, обиделся. А он деньги считал, чтобы хватило.
Вероника кивнула. Никакой зависти в ней не шевельнулось, зависть — вещь бесполезная, как гипс на здоровой руке. Просто внутри тихо щёлкнул счётчик, отмечая разницу между двумя способами быть мужем.
— А твой? — спросила Диана. — Твой у нас кто, лицо семьи или просто муж?
— Мой у нас в основном лицо.
— Слушай, я это в шутку начала. Мне уже неловко.
— Не надо неловко. Шутка живая, кормится сама.
— Он хоть что-нибудь делает?
— Он поддерживает имидж, — сказала Вероника. — Имидж — это тоже труд. Ботинки, галстук, поворот головы. У него, между прочим, отлично получается поворот головы.
— Ника.
— Что?
— Ты злая стала.
— Я стала бухгалтером поневоле, — Вероника застегнула куртку. — Это соседние профессии.
Домой она шла пешком сорок минут. Считала: если снять что-то поменьше и подальше, будет тридцать три, а не сорок две; если Антон закроет хотя бы интернет и еду, можно откладывать восемь. Хорошая арифметика, честная — только одно неизвестное в уравнении упорно покупало себе запонки.
А через две недели Антон позвонил ей на работу в четыре часа дня.
— Ты когда домой?
— В шесть. Что случилось?
— Ничего не случилось. Приезжай, я тебе кое-что покажу. Во дворе.
Она приехала в семь. Антон стоял у подъезда в пиджаке, руки в карманах, и рядом с ним, как призовой конь, блестела серая машина. Не новая, но свежая, вымытая до неприличия, с ещё не отклеенным ценником на стекле.
— Ну? — сказал он. — Смотри, какая красавица.
— Чья?
— Наша.
— Антон. Чья машина?
— Моя, — он не выдержал и улыбнулся. — То есть наша. Я взял.
— Взял где?
— В автосалоне.
— За что?
— В кредит, — сказал он легко, будто говорил «на распродаже». — Пять лет, платёж двадцать одна с копейками. Первый взнос дала мать.
Вероника поставила сумку на асфальт. Обошла машину по кругу, медленно, как она обходит в мастерской новый блок породы, прикидывая, где там прячется хребет.
— Зачем? — спросила она.
— Что «зачем»?
— Зачем нам машина, Антон? Ты работаешь в двух остановках. Я — в метро сорок минут. У нас съёмная квартира, у нас нет мебели, у нас нет подушки безопасности. У нас есть только вот эта, на колёсах.
Он выпрямился. И произнёс — торжественно, как присягу, как человек, который наконец нашёл ту самую фразу, объясняющую всё.
— Я лицо семьи.
Она посмотрела на него долго. Потом кивнула — коротко, деловито, как принимают деталь на склад.
— Да, ты лицо, — сказала Вероника. — Умница.
Подняла сумку и пошла в подъезд. Антон постоял, ожидая продолжения, скандала, слёз, хоть чего-нибудь привычного, но продолжения не было. Он пожал плечами, сел за руль и поехал к матери.
***
Тамара Викторовна вышла во двор в домашней кофте. Обошла машину, потрогала зеркало, посмотрела на номера. Сын стоял рядом и ждал, покачиваясь с пятки на носок.
— Ну? — не выдержал он.
— Серая.
— Мама, это «мокрый асфальт». Это лучший цвет, он не пачкается.
— Хороший цвет, — согласилась она. — Антоша, а тебе комнату сейчас в порядок привести или позже?
— В смысле?
— В прямом. Твою комнату. Диван разложить, шкаф освободить. Я туда швейную машинку поставила, могу убрать.
— Зачем мне комната?
— Ну мало ли, — сказала мать и пошла обратно к подъезду. — Я так, на всякий случай спросила.
Он ничего не понял. Точнее, понял, но так, как понимают неприятный диагноз на чужом снимке — вроде и буквы знакомые, а к себе не относится. Он сел в машину, включил музыку и поехал к Руслану.
Руслан работал водолазом в городском хозяйстве — чистил фонтаны, доставал со дна то, что туда кидают горожане с богатой фантазией. Он вышел к машине с полотенцем на шее и осмотрел покупку без восторга, но с уважением.
— Нормальная. Пробег?
— Восемьдесят две.
— Врут. Там все сто сорок.
— Руслан.
— Молчу. Хорошая машина, — Руслан обошёл её. — Ты у Ники разрешения спрашивал?
— Я мужчина. Я не спрашиваю разрешения.
— Я тоже мужчина, но я у Светки спрашиваю. Потому что деньги общие, а нервы у меня одни.
— Ты подкаблучник.
— Я живой, — сказал Руслан. — Ладно, катайся.
Потом Антон поехал к сестре. Кристина работала администратором в студии солярия и умела восхищаться громко, так, чтобы слышали в соседнем помещении. Она визжала, хлопала в ладоши, села на пассажирское, сфотографировалась в зеркале заднего вида и выложила сторис с подписью «мой брат — красавчик».
— Тох, ты вообще лучший.
— Я знаю.
— Прокатишь?
— Завтра.
— Ты просто лицо семьи, — сказала Кристина, и он расцвёл, потому что не расслышал в её голосе ничего, кроме комплимента.
Домой он вернулся в двенадцатом часу — довольный, гудящий, с ключами в кармане, которые всё время хотелось трогать. В коридоре было темно, дверь спальни закрыта. Он решил, что жена спит и лучше не будить, чтобы утром не начиналось, и лёг в проходной комнате, на диване, прямо в рубашке.
***
Проснулся он в девять от собственной шеи, затёкшей на подлокотнике. Дверь спальни была открыта. Постель была застелена так ровно, как в гостинице, — а в шкафу не было ничего.
Антон стоял и смотрел в этот шкаф минуты две. Пустые плечики. Пустая полка, где лежали её свитера. В ванной — одна зубная щётка, его. На полке, где стояли её баночки, было чисто, будто там никогда ничего и не стояло.
Он набрал номер. Она ответила, спокойно, слегка приглушённо — где-то далеко работал телевизор.
— Ты где?
— Я уехала.
— Куда уехала?
— Антон, ты не волнуйся, — сказала Вероника. — Ты же лицо семьи. У тебя всё есть: костюм, галстук, ботинки, машина. У тебя нет только семьи, но это мелочь по сравнению с «мокрым асфальтом».
— Ты соображаешь вообще, что говоришь?
— Соображаю. Я всё соображаю, у меня работа такая — по кусочкам собирать целое, — она помолчала. — Автокредит — твой. Договор на тебе, взнос платила твоя мать, машина — твоя. Аренда — тоже твоя. Хозяйке я написала, что съезжаю, договор на твоё имя переоформят.
— Ты с ума сошла? Мы вместе живём!
— Жили. Я платила за жильё, где меня называли пятой точкой семьи. Считай, что должность сокращена.
— Это я тебя так называл?! Ты сама себя так называла!
— И была права, — сказала она. — Вот тут ты меня поймал, поздравляю.
— Ника, вернись, и мы…
Гудки. Он смотрел на экран и не понимал, как разговор мог закончиться так быстро — он ведь ещё даже не начал объяснять, что она всё не так поняла.
Телефон зазвонил снова. Мать. Он взял с надеждой — сейчас пожалеет, скажет «ничего, сынок».
— Доигрался? — сказала Тамара Викторовна вместо «здравствуй».
— Ты о чём?
— Ника мне написала. Что съехала.
— И ты сразу на её сторону, да? Она сбежала! Бросила меня с кредитом, с арендой, как… как последняя…
— Не продолжай, — перебила мать. — Ты за квартиру платить чем будешь?
— Разберусь!
— Ты всегда разбираешься. Я твой первый взнос из похоронных отложила, если ты помнишь.
— Мама!
— Что «мама»? Я тебе про комнату вчера не просто так сказала. Я в жизни повидала, я вижу, когда женщина уходит. Она уже неделю как ушла, просто вещи вчера собрала.
Он отключился первым, чтобы сохранить хотя бы это. Сел на диван, посидел, встал, прошёлся по квартире. Квартира была большая и пустая, как декорация после съёмок.
Через десять минут — Кристина. Голос звонкий, утренний, с музыкой на фоне.
— Тох! Ты обещал!
— Что?
— Ну прокатить! Мы на озеро, я и девчонки. Ты же на машине.
— Крис, у меня тут…
— Тох, ну пожалуйста! Мы уже собрались, такси — тысяча двести в одну сторону, ты что, жадный?
Он подумал: надо отвлечься. Надо выйти, надо, чтобы вокруг были люди и чтобы они смотрели. Он вымылся, надел свежую рубашку, костюм, галстук, новые ботинки — и поехал.
Девчонки высыпали из подъезда, три штуки, с сумками, кругами и колонкой. Увидели его в костюме, за рулём, и одна сказала громко, весело, без всякого зла:
— О, Кристинка, у тебя личный водитель!
— Он у меня брат.
— Водитель-брат! Шеф, до озера с ветерком!
Антон улыбнулся так, что зубы заскрипели. Всю дорогу колонка орала, кто-то сел на его пиджак, кто-то пролил на коврик сладкую воду, и все обсуждали парня по имени Кирилл, который «вообще не вывозит». На светофоре из соседней машины на него посмотрели два мужика в майках — посмотрели и переглянулись.
У озера он остался наверху, на парковке. Купаться было не в чем, плавки лежали дома, в тумбочке. Он стоял в костюме на солнце, в ботинках, натирающих пятку, и смотрел, как вода блестит и как визжат девчонки.
— Всё, я уехал, — сказал он сестре.
— Ты чего? Мы только пришли!
— Мне надо.
— А обратно?
— Такси.
— Тох!
Он уехал. А через два часа Кристина позвонила и сказала «забери, тут маршрутки не ходят», и он развернулся и поехал, потому что не смог придумать, как отказать так, чтобы не выглядеть жадным. Обратно везли мокрые полотенца, песок и пятнадцать снятых видео с ним на заднем плане.
— Всё, — сказал он, высаживая их. — Больше не вожу. Никого.
— Какой ты злой, — сказала Кристина. — Развёлся, что ли?
Он не ответил. Он смотрел, как они уходят, все четыре, довольные, обсуждающие вечер, и как за ними закрывается железная дверь подъезда.
***
Дома он не стал переодеваться. Сидел на диване в костюме, идеально сидящем костюме за двадцать восемь тысяч, и на пятке горела мозоль, которую он натёр за один день. Воротник тёр шею, галстук держал горло, как вежливая рука.
Он посчитал на бумажке. Аренда — двадцать две, срок завтра. На карте — четыре триста, потому что бензин, мойка, ароматизатор, коврики и обед на озере. Автокредит — двадцать одна, двадцать восьмого числа. Кредитка, о которой он старался не думать, — сто девять тысяч, набранные по частям: ботинки, галстук, очки, ремень, вторая пара ботинок.
Он взял телефон, чтобы позвонить жене. Прикидывал первые слова: сказать спокойно, по-мужски, что погорячились оба, что надо сесть и обсудить. Наверху экрана висело уведомление, серое, аккуратное: заявление о расторжении брака подано, требуется ваше подтверждение.
Он читал это уведомление, наверное, раз восемь. Потом нажал вызов.
— Что это такое?! — заорал он, как только она сняла трубку. — Развод?! Ты подала на развод, ты вообще нормальная?!
— Здравствуй, Антон.
— Я для семьи старался! Я хотел, чтобы у нас было как у людей! Чтобы не стыдно! Чтобы приехать к матери на своей машине, а не на автобусе, как нищий! Я лицо…
— Ты лицо, — перебила она. — Я знаю. Ты замечательное лицо, тебе очень идёт галстук.
— Издеваешься?
— Констатирую. Я была пятой точкой, Антон. Я тянула на себе аренду, еду, интернет и твою представительность. Пятой точкой быть я больше не буду — вакансию закрыли.
— Ты меня бросила с долгами!
— Я тебя оставила с покупками, — сказала Вероника. — Долги ты сделал сам, я даже рядом не стояла. Ты меня ни разу не спросил. Ни про костюм, ни про машину. Ты сообщал — как о погоде сообщают.
— Ты обязана! Ты жена!
— Была.
— Ты…
Гудки. Второй раз за сутки его отключили на полуслове, и это оказалось унизительнее, чем всё остальное.
Он набрал Руслана. Тот ответил, отфыркиваясь, — только вылез из воды.
— Русь, слушай. Ника ушла. На развод подала.
— Так.
— Ты представляешь? Из-за машины! Из-за какой-то железки взяла и разрушила семью!
— Из-за железки, — повторил Руслан. — Тох, а ты помнишь, как в марте у неё телефон утонул, и она два месяца ходила с кнопочным, потому что аренда?
— При чём тут это?
— А ты в апреле себе ботинки взял. Одиннадцать двести. Я помню, ты фотку присылал.
— Ты чего, считаешь мои деньги?
— Я считаю, сколько раз ты её при людях называл «моя пятая точка», а сам ржал, — сказал Руслан ровно. — Раз шесть при мне. Ты каждый раз её при всех подставлял под смех, а потом удивляешься, что она ушла. Ты чего от меня хочешь? Чтобы я тебя пожалел?
— Я думал, ты друг.
— Друг. Поэтому и говорю, а не поддакиваю, — Руслан помолчал. — Машину продавай. С потерей, но продавай. И к матери переезжай, пока не утонул.
— Не буду я ничего продавать.
— Ну тогда всё, я тебе больше ничем не помогу.
Оставалась мать. Он позвонил и говорил долго — быстро, горячо, захлёбываясь: что Вероника предательница, что бросила в трудную минуту, что подала на развод втихаря, что так порядочные женщины не поступают, что он для неё же и старался.
Тамара Викторовна слушала. Она не перебивала, не спорила, не защищала невестку. Он выговорился до дна, до сипа, и в конце спросил:
— Ты же на моей стороне?
Секунды три ничего не было. Потом коротко пискнуло, и на экране появилось «вызов завершён».
Он смотрел на телефон и не мог поверить. Мать. Его мать, которая тридцать четыре года считала его лучшим на свете, положила трубку молча, и это молчание объяснило больше, чем все разговоры за месяц.
***
Он просидел в костюме до темноты. Снял только ботинки, потому что мозоль лопнула. Галстук развязал, но не снял — так и висел на шее, как ошейник без хозяина.
В голове крутилось по кругу и всё время приходило в одну точку. У них была отличная семья. Все так говорили. Тётка из Ржева говорила, мать говорила, на свадьбе кричали, что они пара года.
Он хотел как лучше. Он хотел, чтобы жена гордилась. Чтобы подъезжать к дому и чтобы соседи видели. Чтобы у него было лицо, а не серая физиономия человека, который экономит на сыре.
А она взяла и ушла. Собрала вещи, пока он спал, и ушла, оставив ему пустую квартиру и двадцать восьмое число. Сбежала при первой же трудности, как крыса, — и ещё смеет говорить, что он её не спрашивал.
Он завтра пойдёт к хозяйке и попросит отсрочку. Он продаст… нет, он не продаст. Он что-нибудь придумает, он всегда придумывает. Он лицо семьи, а лицо не может просто взять и исчезнуть.
Виновата она. Как ни поверни — виновата она. Он крутил и так, и эдак, и каждый раз выходило одно и то же, и от этой правильности становилось только злее.
***
Вероника в это время разбирала коробки в квартире бабушки на Приморской. Квартира была маленькая, двухкомнатная, с коврами и с продавленным креслом. Бабушка уехала к дочери, в Кимры, и оставила ключи с одной фразой.
— Живи, девочка. Только не так, как раньше. Надо быть самостоятельной — вот и будь ею.
Вероника поставила на полку коробку с образцами — куски породы, из которых она уже вытащила всё, что можно. Ей было обидно. Не за машину, не за костюм, а за четыре года, из которых она честно вычистила всё лишнее и обнаружила, что скелета внутри нет.
Телефон зазвонил ещё раз, потом ещё. Она не взяла. Утром надо было на работу — там в мастерской ждала челюсть плезиозавра, и с ней, в отличие от некоторых, всё было предельно ясно.
Она села в бабушкино кресло и подумала, что всё к лучшему. Так бабушка говорила всегда, при любом раскладе, даже когда у неё сгорел сарай. И знаете, у бабушки, если разобраться, статистика была получше, чем у тётки из Ржева.
КОНЕЦ
Что означает наклейка под капотом с процентами и рисунком фары, она очень важная, но многие водители не знают как ее применять