— Пап, ну ку-упи-и! Ты же обещал!
Полина обернулась на голос машинально, просто потому, что всегда оборачивалась на слово «папа». Мальчишка лет пяти висел на рукаве мужчины у стойки с мороженым: тянул вниз, канючил, приплясывал от нетерпения. Обычное субботнее дело в торговом центре. Она бы и внимания не обратила, если бы мужчина не обернулся.
Это был отец.
Полина так и осталась стоять посреди фуд-корта со своим подносом. Была суббота, пахло жареной картошкой и корицей, где-то плакал чужой малыш, а она стояла и смотрела, как отец присаживается перед мальчишкой на корточки. Что-то сказал и тот засмеялся, обхватил его за шею, повис. Отец поднялся с ним на руках, легко, привычно.
Подошла молодая, лет тридцати пяти, женщина в белом пуховике, с двумя стаканами кофе. Один отдала отцу. Он взял, а свободной рукой приобнял её за плечо. Так спокойно, так буднично, как обнимают своё.
Отец был в командировке. В Заречье, до среды. Мама ещё утром говорила: «Папа звонил с объекта, у них там морозы».
Рука сама подняла телефон и опустилась. Полина поставила поднос на чужой столик и пошла за ними, сама не понимая зачем. Они шли к эскалатору втроём: мальчик в середине, за обе руки держится, ноги поджимает — качели. Женщина смеялась. Отец смеялся. Мальчик орал на весь этаж:
— Ещё! Пап, ещё!
У эскалатора Полина остановилась. Дальше не пошла.
Домой она в тот вечер всё-таки поехала к родителям, как и собиралась. В квартире стрекотала швейная машинка: мама сидела в комнате над белым шёлком, очки на кончике носа, полный рот булавок.
— Полюшка! — обрадовалась она и булавки выплюнула в ладонь. — Смотри, лиф переделала. Ну-ка, скажи мне честно: не старомодно?
Платье было то самое, свадебное. Мама берегла его двадцать пять лет и теперь перешивала потихоньку к юбилею, пока отец «в командировке». Сюрприз готовила: выйти к гостям в том же платье, что четверть века назад.
— Красиво, мам.
— Двадцать пять лет — это тебе не шутки. Серебряная! — Мама разгладила шёлк на коленях. — Я и список гостей уже набросала. Тётю Люсю зовём? Зовём, куда денемся…
— А папе не будет скучно? — спросила Полина, чтобы спросить хоть что-нибудь.
— Ему-то?! — Мама фыркнула. — Отец твой всю жизнь притворяется, что праздников не любит, а сам первый в пляс идёт. На нашей свадьбе он так отплясывал, что жених с соседнего зала приходил учиться! — Она засмеялась молодо, по-девчоночьи. — Да что я рассказываю, ты сто раз слышала…
— Расскажи ещё.
И мама рассказывала, как он ей полгода писал из армии, каждый день по письму, а она отвечала через раз, характер держала. Как замуж звал трижды, а согласилась она только на третий и потом всю жизнь жалела, что не на первый: два года счастья, говорит, сама себе зажала.
Она говорила про письма, про гостей, про горячее, про то, что зал в кафе уже оплачен. Потом пошла на кухню, вымыла отцовскую белую кружку, с толстым окунем на боку, вытерла и поставила на полку, на своё место.
— Приедет в среду, чай из своей. Он из чужих не любит.
Полина смотрела на кружку, и к горлу подкатывал ком.
— Мам… а ты папу сильно любишь?
— Дурочка ты у меня, — засмеялась мама. — Четверть века прожили. Это уже не любовь, Полюшка. Это жизнь.
***
Три дня Полина носила это в себе. На работе цифры расплывались перед глазами, а ночами сон не шёл — она пересчитывала трещинки на потолке съёмной студии, которой так гордилась: первое своё жильё, первая самостоятельность. Звонить? Молчать? Забыть, будто не видела?
В четверг она написала отцу: «Я видела вас в субботу в „Меридиане“. Приходи ко мне после работы. Маме пока ни слова».
Он пришёл к восьми, с дождя. Короткий звонок в дверь.
— А вторая семья тоже ждёт тебя к ужину? — спросила Полина, открыв дверь, и голос у неё не дрогнул.
Отец стоял на площадке, мокрый, постаревший будто разом. В руке кулёк карамелек. «Барбариски». Он ей с детства такие носил, с каждой вахты, с каждого объекта.
— Пустишь?
Сел на кухне на табуретку, куртку не снял. С рукава капало.
— Давно? — спросила Полина.
— Шесть лет.
— Мальчику пять.
— Пять, — отец смотрел в стол. — Тимофей.
— А командировки твои? Заречье это? Ты все шесть лет туда ездил?
— Не все. Половину.
Чайник закипел и выключился, но никто не встал. Полина стояла у окна, скрестив руки, и смотрела на отца, на его седой затылок, на руки в мелких шрамах от железа, на эти несчастные «Барбариски» на столе.
— Как её зовут?
— Кристина. Она у нас диспетчером была… — Он поднял голову. — Полин, я не бросал вас. Слышишь? Я никого не бросал. Я думал, что перегорит. Само рассосётся. А потом Тимошка родился, и… Я тряпка, Полин. Я знаю. Только они мне тоже не чужие уже. Там сын.
— А мы тебе кто?
— Вы — жизнь моя, — сказал он сразу, не думая. — Только жизнь вон как повернулась… Тимошка в позапрошлом году с воспалением лежал, я две недели в больнице ночевал, на стульчике у кровати. Сижу ночью, слушаю, как он дышит, и решаю: всё, приеду домой, повинюсь перед матерью твоей, будь что будет. А приезжаю, она борщ наварила, рубашки перегладила, весёлая… Не смог. Каждый раз не мог.
— Шесть лет не мог.
— Шесть лет, — согласился отец.
— А тут — мама. Она платье шьёт. То самое, свадебное. Сюрприз к юбилею.
Отец сжал переносицу пальцами и долго сидел так, не двигаясь.
— Скажи ей сам, — проговорила Полина. — Пока она гостей не созвала.
— Скажу. После юбилея, клянусь, сам всё скажу. Дай ей праздник отгулять, Полин. Что ж я ей под серебряную свадьбу, при всех…
— Праздник? — Полина даже задохнулась. — Ты ей праздник хочешь подарить с чужим мальчиком на шее? Она гостей зовёт, папа. Она в то платье влезла. Она тебя ждёт в среду с кружкой твоей.
— Не дави на меня, — глухо ответил отец, и Полина вдруг увидела, какой он старый. — Я сам. После юбилея.
Уже в дверях, натянув мокрую куртку, он обернулся:
— Ты не думай… Ты у меня первая. Всегда первой была и будешь.
— Я у тебя, пап, не первая, — сказала Полина. — Я у тебя старшая. Это разное.
Она закрыла дверь и долго стояла, прижавшись к ней спиной. Потом убрала «Барбариски» в дальний ящик, чтобы не видеть. До юбилея оставался месяц. «Не скажешь сам, скажу я, — написала она ему ночью. — Маме врать я не умею и учиться не хочу».
***
В субботу мама вызвала её «мерить». Открыла дверь нарядная, в халате поверх платья, глаза блестят:
— Заходи скорей! Я его отпарила, ты посмотри, как шёлк лежит!
В комнате пахло мамиными духами. Платье она надела при Полине осторожно, через голову, повернулась спиной:
— Застегни.
В зеркале стояла невеста. Немолодая, в очках, с натруженными руками, но невеста: спина прямая, шёлк льётся, глаза сияют.
— Влезла! — торжествовала мама. — Ни сантиметра не прибавила, представляешь? Тётя Люся лопнет от зависти.
— Ты красавица, мам.
— Скажешь тоже… — А сама повернулась к зеркалу и так, и эдак. — Я в нём венчаться хотела, да бабушка отговорила: не модно тогда было. Вот думаю — может, сейчас? Двадцать пять лет вместе, жених-то проверенный…
На диване лежал свадебный альбом — мама переклеивала уголки. С фотографии смеялся отец, молодой, с чубом, и мама рядом в этом самом платье, только белом-белом, ещё не пожелтевшем.
— Главное в жизни я угадала, Полюшка, — сказала мама, глядя на карточку через её плечо. — Не квартиру, не работу. Папу твоего угадала. Остальное приложилось.
Полина держала альбом в руках и понимала: сейчас. Не через месяц, не после юбилея, не «пусть отгуляет». Сейчас.
— Мам. Сядь, пожалуйста.
— Да что такое? На мне же платье, помну…
— Мам. Папа в Заречье не ездит. У папы другая семья. Женщина и мальчик, мальчику пять лет. Я их видела. В субботу, в торговом центре. Я с ним говорила, он не отпирается. Просил молчать до юбилея.
Мама договорила что-то механически про крючок. Потом медленно села на диван. В свадебном платье, поверх переклеенных фотографий.
Молчала она долго. Полина успела испугаться, что мама сейчас упадёт, что надо капли, врача, но мама вдруг спросила ровным голосом:
— Как зовут?
— Кого?..
— Мальчика.
— Тимофей.
— Хорошее имя. — Мама разглаживала шёлк на коленях, всё разглаживала и разглаживала. — А её?
— Кристина. Мам, зачем тебе…
— Затем, что пять лет я про неё знаю, — сказала мама тихо. — Не знала, чувствовала. Рубашки эти его, одеколон новый, телефон экраном вниз. Я, Полюшка, всё ждала: перегорит. У всех же горит и перегорает. А там, выходит, сын растёт… Сын — это не перегорит.
Она встала, сняла аккуратно платье, повесила на плечики и расправила рукава.
— Позвони отцу. Скажи: в среду пусть вещи забирает, я на сутках буду. И в кафе позвони, солнышко. Скажи, что праздник переносится.
Вечером Полина вышла в коридор и увидела из темноты: мама сидит на кухне одна, свет не включила, и держит в ладонях кружку с окунем. Просто держит. Полина постояла, не решилась войти и тихо вернулась в свою бывшую комнату.
***
Отец забрал вещи в среду, пока мама была на сутках, уложился, как она велела, в одну её смену. Ключи оставил на кухонном столе, рядом записку: «Прости, если сможешь». Мама записку прочла, сложила вчетверо и убрала в ящик с квитанциями — там ей самое место, сказала.
А через месяц был тот самый день. Суббота, на которую в кафе был оплачен зал.
Полина приехала к маме с утра. Вдвоём они налепили пельменей по бабушкиному рецепту, с тестом на минералке, достали праздничные тарелки, мама зажгла две свечи. На полке над мойкой было непривычно просторно: кружка с окунем исчезла.
— На антресоли убрала, — перехватила её взгляд мама. — Выбрасывать не стала. Чего посуда-то виновата.
Телефон Полины зазвонил в восьмом часу. Отец.
— Полин, ты это… В воскресенье приезжай, а? Кристина стол накроет. С Тимошкой познакомишься, он про тебя спрашивает, сестра всё-таки…
Полина посмотрела на маму. Та стояла у плиты и делала вид, что не слушает.
— Не в это воскресенье, пап. У меня ужин.
— Какой ужин?
— Серебряный. У нас с мамой сегодня двадцать пять лет. Она, между прочим, в то самое платье влезла. Ты много потерял.
В трубке долго молчали. Потом отец сказал: «Понял…» и Полина первая нажала отбой.
— Зря ты так, — вздохнула мама. — Отец всё-таки.
— Отец. Никуда не денется. — Полина поставила на стол пельмени, от которых валил пар. — А сегодня у меня ужин с самой красивой невестой города. Мам, расскажи, как вы познакомились. Только с самого начала.
— Ох, да чего там рассказывать… — Мама махнула рукой, села и первый раз за месяц улыбнулась по-настоящему. — Наливай чай, Полюшка. За нас.
Возвращаю зеленый цвет хвойным новым способом от питомниководов. 7 приемов работают на участке с марта