— Артём! Я пришла! — крикнула она в глубину коридора. — Хотя, судя по этому кургану, тут ещё осенью кто-то умер и его завалили ботинками.
— Здравствуйте, Тамара Витальевна, — вышла Полина, вытирая руки о фартук. — Мы вас на шесть ждали.
— А я на пять пришла. Я мать, а не гость по записи, — свекровь протиснулась мимо гладильной доски, стоявшей в коридоре, как памятник неоконченному делу. — Эта конструкция тут прописана? Ей паспорт выдали?
Полина молча сложила доску и прислонила к стене. Из комнаты выкатился шестилетний Мирон с деревянным жирафом в руке, обнял бабушку за колено и тут же убежал. На кухонном столе стояли три чашки, миска и открытая банка.
— Сынок, ты как в казарме живёшь, — громко, чтобы слышали в обеих комнатах, сказала Тамара Витальевна. — В доме должно сиять. У меня в квартире можно с пола есть.
— Мам, ну не начинай, — Артём вышел из комнаты в растянутой футболке. — Ты вечно с порога — про полы.
— Я не про полы. Я про то, что мужчина приходит с работы и хочет видеть дом, а не склад.
— У меня, между прочим, в мастерской двенадцать кукол в работе, — сказала Полина ровно. — Головы сохнут, руки на проволоке, ткань кроить негде. Марионетки сами себя не сошьют.
— Куклы, — свекровь произнесла это слово так, будто выплюнула косточку. — Взрослая женщина возится с тряпичными человечками. А живой человек ходит в мятом.
Полина работала в кукольном театре — шила и собирала марионеток, вырезала им лица, вклеивала глаза. Половина квартиры была заставлена коробками с фурнитурой, катушками, обрезками бархата. Артём наладчик аттракционов в городском парке — карусели, цепи, «сюрприз», колесо; он приходил домой с руками в смазке и складывал одежду туда, куда падало.
— Тамара Витальевна, вы бы хоть раз спросили, во сколько я встаю, — сказала Полина. — В шесть. В восемь ребёнка в сад, потом мастерская, вечером опять ребёнок, ужин, стирка.
— Все встают. Я тридцать лет на зеркальной фабрике контролёром отстояла, каждый лист глазами прощупывала, а дома всё блестело.
— У вас была одна комната и муж, который вбивал гвозди.
— У меня был порядок, — отрезала свекровь. — А тут — вавилонское столпотворение, только грязнее.
Артём картинно вздохнул и уселся на диван, отодвинув стопку белья. Вздох у него получился длинный, страдальческий, отработанный годами — вздох мученика, которого никто не понимает.
— Видишь, мам, я живу вот так, — сказал он в потолок. — И молчу.
— Ты молчишь, а я смотрю и сердце жмёт, — подхватила Тамара Витальевна. — Сынок, ты же на работе железо крутишь, тебе бы дома отдохнуть.
— Он крутит железо, а я, по-вашему, на облаке сижу, — вставила Полина.
— Ты сидишь среди тряпок. Это не работа, это баловство.
Гром грянул во вторник, в семь двадцать утра. Артёма вызвали раньше: на «Ромашке» полетел подшипник, а к десяти должны были пустить детей. Он рванул шкаф и не нашёл ни одной чистой рубашки.
— Полина! — заорал он на весь дом. — Где рубашки?!
— В стирке! Вчера я весь вечер клеила декорации к премьере!
— Мне через двадцать минут на объект! Я что, в футболке к комиссии пойду?!
— К подшипнику? В смокинге?
Он выдернул ящик комода, перевернул содержимое на кровать, потом принялся шарить по карманам куртки.
— И ключи! Где ключи от машины?! Я их вчера сюда положил!
— Ты их «сюда» кладёшь каждый день в разное «сюда»!
— В этом доме невозможно ничего найти! Тут свинарник! — рявкнул Артём. — Живём как в мешке с барахлом!
— В мешке? — Полина встала в дверях, и голос у неё стал тонкий и злой. — А кто этот мешок наполняет? За четыре года ты хоть одну тарелку помыл? Хоть один гвоздь вбил? Полка в ванной третий год на честном слове висит!
— Я деньги приношу!
— Я тоже приношу. И ещё стираю, готовлю, вожу ребёнка и ночами шью на заказ, чтобы у нас на отпуск было.
— Все жёны справляются, одна ты особенная!
— Кто «все»? Твоя мать? Так у неё муж двадцать лет с работы в шесть приходил и полы мыл по субботам, она сама рассказывала, только тебе память отшибло!
Артём нашёл ключи в кармане собственной ветровки, висевшей на стуле. Это был последний удар: он побагровел, схватил вчерашнюю рубашку и вышел, хлопнув дверью так, что с вешалки съехал шарф.
Вечером Полина собрала сумку, взяла Мирона за руку и уехала к матери, Раисе Егоровне, в двухкомнатную квартиру на другом конце города. Артём в это время сидел в машине у подъезда и делал вид, что говорит по телефону.
Через час примчалась Тамара Витальевна. Она обошла квартиру победным кругом, заглянула в детскую, в ванную, потрогала пустую вешалку и села за стол с видом человека, дождавшегося справедливости.
— Правильно, что выгнал жену, правильно, — сказала она, и в голосе у неё зазвенело торжество. — Найдёшь себе чистоплотную, а не эту неряху.
— Я её не выгонял, мам. Она сама ушла.
— Ушла, выгнал — какая разница. Главное, ушла. Пусть подумает, а ты отдохнёшь.
— Мне бы к премьере ребёнка забрать…
— Никого не забирай. Пусть посидит у своей мамаши, повспоминает, кто её кормил.
Три дня Артём наслаждался свободой. Он ел то, что хотел, оставлял чашку где хотел, включал телевизор на любой громкости и ложился спать поперёк кровати. На четвёртый день выяснилась неприятная деталь: чистая посуда не заводится в шкафу сама по себе.
Раковина заросла в два слоя. Сковорода покрылась коричневой коркой. Мусорное ведро распухло и перестало закрываться, и Артём пинком запихнул в него пакет, а пакет треснул.
— Ерунда, — сказал он вслух. — Разберусь.
Он не разобрался.
К концу недели квартира выглядела так, будто в ней жил не человек, а стихийное бедствие с зарплатой. По полу тянулись дорожки крошек. В ванной лежала мокрая куча полотенец. Кухня заволоклась серым налётом, и на плите застыло что-то, что раньше было супом из пакетика.
Приехала Тамара Витальевна, посмотрела на всё это и поджала губы.
— Ну и что это?
— Мам, у меня сезон. Аттракционы, проверки, я домой в десять прихожу.
— Раньше-то всё чисто было.
— Раньше… — Артём осёкся. — Раньше это как-то само делалось.
— Само! — фыркнула мать. — Само ничего не делается. Просто одни умеют, а другие — тряпки.
Она вымыла посуду, протёрла плиту, унесла мусор и уехала, гордо неся звание единственной женщины, которая знает, как жить. Через два дня раковина заросла снова.
***
Прошёл месяц. Артём осунулся, стал раздражительным, орал на подчинённых из-за расшатанной цепи на «Птичках» и сорвал голос на приёмке. Мирона он видел по субботам, в парке, полтора часа, под присмотром Раисы Егоровны, которая с ним не разговаривала вообще — только кивала и уводила внука ровно в назначенное время.
— Полина, может, поговорим? — сказал он в один из таких субботних дней.
— О чём? О том, что я неряха?
— Я на нервах был.
— Ты был на нервах четыре года, Артём. У тебя нервы — образ жизни.
Она забрала сына и ушла, а он остался стоять у ларька с сахарной ватой, злой на весь свет.
***
Жанну он встретил в конце мая, на нелепом мероприятии — открытие семейного парка развлечений при новом торговом центре, куда его отправили как специалиста по безопасности. Она проверяла микроклимат в помещениях: инженер по чистым помещениям, аттестует стерильные зоны на фармацевтическом производстве.
— У вас на входе воздушная завеса не работает, — сказала она вместо приветствия. — И пылевая нагрузка выше нормы в три раза.
— А у вас глаза красивые, — брякнул Артём.
— Это к пылевой нагрузке отношения не имеет.
— К моей — имеет.
Она усмехнулась, и через неделю он был у неё дома.
***
Квартира Жанны потрясла его до основания. Белые стены, белоснежные занавески, стеклянный стол без единого следа, полки, где предметы стояли по росту. На подоконнике — три горшка с лавандой, ровно подстриженные, как солдаты в строю.
— У тебя как в журнале, — выдохнул он.
— У меня как у нормального взрослого человека, — ответила Жанна. — Тапочки в шкафчике. Верхняя полка.
— Я на минуту.
— Тапочки. Верхняя полка.
***
Он переехал к ней в июне, забрав две сумки вещей. Тамара Витальевна, узнав новость, чуть не сплясала у телефона.
— Сынок! Наконец-то! Настоящая хозяйка!
— Мам, ты её даже не видела.
— Мне и не надо. Ты сказал «чисто» — значит, человек порядочный. У неряхи и душа неряшливая, я всегда говорила.
— С Мироном как быть?
— Никак! Будешь навещать. Мальчик подрастёт — сам к отцу прибежит, когда поймёт, кто его матери мозги вправлял, — и она засмеялась своим коротким сухим смешком. — А эта твоя пусть кукол своих обшивает. Тряпичница.
***
Эйфория держалась одиннадцать дней. Артём считал потом точно, по календарю, и сам поражался: одиннадцать.
Кончилась она из-за джинсов. Он пришёл с объекта, стянул джинсы и положил их на кровать, на белое покрывало, чтобы через минуту убрать. Минуты у него не было.
— Ты серьёзно? — Жанна возникла в дверях. — Уличная ткань. На постели.
— Я их сейчас уберу.
— Ты понимаешь, что джинсы контактировали с сиденьем автобуса, скамейкой, лестницей и полом мастерской? Ты понимаешь, что такое перенос загрязнения?
— Жанна, это штаны.
— Это носитель, — сказала она ледяным тоном. — Покрывало в стирку. Немедленно.
***
Через два дня — лекция за раковину.
— Артём, подойди сюда.
— Что?
— Смотри. Видишь?
— Раковину вижу.
— Ты видишь известковый след. Вода испарилась, соли остались. Через месяц такого «не вижу» у нас будет матовый налёт, и никакая химия его не возьмёт, только абразив, а абразив царапает.
— Я побрился и ушёл. У меня смена в семь.
— После себя вытирают. Это не сложнее, чем застегнуть куртку.
***
Потом был запрет на чай перед телевизором.
— В комнате не едят и не пьют.
— Я не ем. Я держу кружку.
— Кружка потеет, на столике круг, крошки в диване, в диване клещи. Кухня — для еды, комната — для отдыха. Зоны не смешиваются.
— У меня дома всегда смешивались.
— Оно и видно, — отрезала Жанна.
***
По субботам начинались «ритуалы очищения». Так она это называла — без иронии, серьёзным голосом. Подъём в восемь, распределение фронта, перчатки двух цветов: жёлтые — санузел, синие — кухня, ни в коем случае не путать.
— Держи, — она вручала ему список. — Пункт четыре — плинтусы. Пункт семь — межплиточные швы. Щётка в контейнере.
— Жанна, это выходной.
— Именно. В будни у нас нет времени.
— Я хотел с сыном погулять.
— Погуляешь после четырёх. К четырём мы закончим, если ты не будешь стоять и рассуждать.
***
Он ползал по её белому полу со щёткой для швов и злился так, что темнело в глазах. Он вспоминал, как Полина по субботам месила тесто и разрешала Мирону лепить из обрезков уродливых человечков. Мука была везде, на столе, на полу, в волосах, и это было хорошо.
— Ты сегодня медленный, — сказала Жанна, проходя мимо.
— Я вчера четырнадцать часов на солнце простоял, у нас «Колесо» встало с людьми наверху.
— Это не отменяет швов.
— Знаешь, ты бы отлично смотрелась в роли надзирателя. В колонии. С блокнотом.
— Я смотрюсь в роли человека, который не живёт в грязи, — не оборачиваясь, ответила она. — Синие перчатки не трогай, ты ими унитаз тёр.
***
Дальше пошло по нарастающей. Ему запретили ставить сумку с инструментом в прихожей. Потом запретили заходить в комнату в рабочей одежде. Потом сообщили, что раскладывать вещи в шкафу он не умеет и лучше не трогать.
— Твои футболки я убрала на нижнюю полку.
— Почему на нижнюю?
— Потому что они бесформенные и портят вид секции.
— Это моя одежда, Жанна.
— Это наш шкаф.
***
В августе приехала Тамара Витальевна — посмотреть, как живёт сын. Она вошла, ахнула, обошла квартиру и села на краешек стула.
— Господи, красота-то какая! — сказала она. — Вот это я понимаю. Вот это женщина.
— Спасибо, — благосклонно кивнула Жанна. — Только сумку, пожалуйста, не на стол. Стол — рабочая поверхность.
— Конечно-конечно! — свекровь мигом убрала сумку на пол, потом спохватилась и повесила на спинку.
— И на пол не надо. На полу колёсики от чемоданов, обувь…
— Простите, милая, я как-то не подумала.
***
Артём смотрел, как его мать, тридцать лет тыкавшая всем в лицо своим блестящим полом, извиняется и суетится, и в нём поднималось что-то злое и весёлое одновременно.
— Мам, ты чего скукожилась?
— Я не скукожилась.
— Ты сидишь на четверти стула.
— Помолчи, — прошипела она и повернулась к Жанне с медовой улыбкой: — А у него бывшая, знаете, вообще ничего не умела. Гладильная доска в коридоре стояла, как берёзка.
— Мам.
— А что «мам»? Правду говорю.
***
Когда мать ушла, Жанна вымыла стул, на котором та сидела, и вымыла ручку двери. Артём наблюдал за этим молча.
— Что? — спросила она.
— Она моя мать.
— Она пришла с улицы. Улица есть улица.
— Ты и меня так моешь? Мысленно?
— Тебя я терплю, — сказала Жанна без улыбки. — И, между прочим, немало.
Он задыхался. В этой белой квартире нельзя было сесть, не подстелив, встать, не поправив, поесть, не отчитавшись. Он ловил себя на том, что специально задерживается на объекте, чтобы приехать позже, когда она уже в спальне.
Однажды он взял с полки книгу и не смог поставить обратно ровно — корешок выбивался на два миллиметра. Он стоял и двигал этот корешок, туда-сюда, и вдруг понял, что боится. Взрослый мужчина, который лазает по конструкции колеса обозрения на высоте двадцати метров, стоит и боится книжной полки.
— Ну и цирк, — сказал он вслух.
***
В ту же ночь ему приснился их старый бардак: коробки с бархатом, гладильная доска, Мирон, разбрасывающий детали конструктора, Полина с волосами, собранными карандашом, и её вечное «Артёмка, тесто подошло, режь». Он проснулся, сел на белоснежной кровати и понял простую вещь: уют — это не отсутствие пыли. Уют — это когда дома хорошо.
Три месяца он прожил у Жанны. В сентябре, в четверг, он собрал две сумки, пока её не было, положил ключи на стеклянный столик и вышел.
Позвонил уже из машины.
— Я ушёл.
— Куда?
— Домой.
— У тебя нет дома, — сказала Жанна ровно. — У тебя есть склад с женщиной, которая шьёт тряпичных человечков.
— Зато там можно жить, — ответил он и сбросил.
***
Полина согласилась встретиться в парке, у того самого «Колеса», которое он налаживал уже пятый год. Мирона отправили кататься на паровозике, под присмотром контролёрши.
— Ну? — спросила Полина. — Ты позвонил, я пришла. Говори.
— Я скучал.
— Прекрасно. Дальше.
— Полин, не надо так.
— А как надо? — она усмехнулась. — Ты меня свинарником назвал при ребёнке. Ты полгода изображал страдальца перед своей матерью, а я была прислугой, которая недостаточно старается.
***
— Я всё понял.
— Что именно?
— Что требовал от тебя то, чего сам делать не хотел, — Артём говорил и смотрел на носки своих ботинок. — Я орал про рубашки. А стиральную машину включил впервые в июне. И то не догадался, какой режим.
— Надо же. Прогресс.
— Полина.
— Что «Полина»? Я четыре года просила помочь. Не «помочь мне», а просто делать свою часть. Ты вздыхал.
***
Про Жанну он не сказал ни слова. Ни где жил, ни с кем, ни что ползал по швам с зубной щёткой. Сказал только: «Работал». Врал спокойно, потому что понимал: скажешь — и всё, разговор кончится навсегда.
— Допустим, — сказала Полина. — И что ты предлагаешь? Вернёшься, и мы опять начнём кричать про носки и ключи?
— Я предлагаю по-взрослому. Ты знаешь, что у тебя есть слабое место.
— Ну-ка.
— Ты копишь. Коробки, обрезки, банки из-под кофе, «вдруг пригодится». Их сорок штук, Полин. Мастерская расползлась по всей квартире.
***
Она хотела вспыхнуть, но сдержалась и кивнула.
— Ладно. Честно. Копилка из меня знатная.
— Давай так: материалы — только в двух стеллажах. Что не влезло — уходит. Не спорим, не оправдываемся, просто уходит.
— Соглашусь. С одним условием.
— Каким?
— Уборка перестаёт быть моей личной обязанностью. Или ты берёшь половину, или мы платим человеку.
***
Артём достал телефон, что-то посчитал в приложении.
— Я вчера прикинул. У меня уходит на подписки, на кофе навынос, на всякую ерунду с колёсами — двенадцать тысяч в месяц. Если убрать половину — хватит на уборщицу два раза в неделю.
— Ты? Откажешься от своих железок?
— Уже отказался. Заказ отменил.
— Врёшь.
— Смотри, — он развернул экран.
***
Полина смотрела долго. Потом отвернулась к паровозику, где Мирон махал им обеими руками, и сказала:
— Я согласна. Но если ты хоть раз при своей матери вздохнёшь этим своим страдальческим вздохом — я уеду и больше не вернусь. Ты понял?
— Понял.
— И ещё. Она будет приходить и хамить. Ты обязан её останавливать. Не я. Ты.
— Обещаю.
***
Через две недели они втроём снова жили дома. В квартиру пришла Инга — женщина лет сорока пяти, с тележкой инвентаря, деловитая, немногословная, работавшая раньше в клининге при аэропорте. Она осмотрела фронт, назвала цену, добавила: «Два раза в неделю по три часа, генеральная раз в квартал отдельно», — и Артём сказал: «Берём».
Инга выгребла из-под ванны залежи бутылок, вымыла кафель до скрипа, вычистила плиту, разобрала прихожую, разложив обувь по сезонам, и через месяц квартира выглядела так, что даже Мирон стал вешать куртку на крючок — просто из уважения к результату.
Полина расстелила в мастерском углу два стеллажа, семь коробок вынесла на помойку, две отдала в театр. Артём вбил полку в ванной, укрепил карниз и научился ставить посуду в посудомойку. Это заняло у него тридцать четыре года жизни, но всё же случилось.
***
Тамара Витальевна приехала в конце октября, без предупреждения, как обычно. Она приготовилась к сражению: заранее поджала губы ещё в лифте.
Дверь открылась. В прихожей стояла аккуратная обувница. Пол блестел. Гладильная доска отсутствовала как класс.
— Ох, — сказала свекровь и растерялась.
***
Она прошла на кухню, провела пальцем по верху холодильника, посмотрела на палец. Палец был чистый.
— Ну надо же, — протянула она. — Ну, Полиночка! Ну, наконец-то взялась за ум!
— Здравствуйте, Тамара Витальевна, — сухо ответила Полина.
— Вот видишь, я же говорила! Стоило тебе месяц пожить у матери — и человеком стала! Женщина должна дом держать!
— Мам, — сказал Артём.
— Что «мам»? Я хвалю! Я редко хвалю, между прочим!
***
— Это не Полина, — сказал Артём спокойно и громко. — Это уборщица.
Тишина продержалась секунды три. Потом свекровь села.
— Кто?
— Уборщица. Инга. Приходит по вторникам и пятницам, три часа. Я плачу.
— Ты… платишь… чужой женщине… за то, чтобы она мыла твой унитаз?
— Именно так.
***
— Ты с ума сошёл! — Тамара Витальевна повысила голос. — Чужой человек в доме! Она же в шкафы полезет! Она же всё вынюхает!
— Пусть лезет. У нас в шкафах носки и нитки.
— А жена тогда на что?!
— Жена — не на что, мам. Жена — не швабра с человеческим лицом.
— В моё время…
— В твоё время у отца был отпуск сорок восемь дней и рабочий день до пяти, — отрезал Артём. — И ты сама рассказывала, что он полы мыл по субботам. А теперь скажи мне, что я вру.
***
Она задохнулась.
— Я тебя растила, я ночей не досыпала, я тебе всё…
— Ты растила меня прекрасно, — сказал он. — Только не надо на этом сдачи требовать двадцать лет.
— Она тебя настроила! — свекровь ткнула пальцем в сторону Полины. — Эта твоя, с куклами! Она тебе голову задурила!
— Мам, я взрослый мужик, у меня в подчинении девять человек и двадцать три единицы техники. Меня трудно задурить.
***
— Артём, я тебе как мать говорю: женщина, которая не убирает свой дом, не уважает мужа!
— Женщина, которая шьёт двенадцать кукол к премьере и приносит домой деньги, уважает семью гораздо больше, чем некоторые уважают чужой покой, — он выдержал паузу. — Жена нужна, чтобы я был счастлив. А я сейчас счастлив. Закроем тему.
— Не закроем!
— Закроем, — повторил Артём.
***
Тамара Витальевна встала, схватила сумку, дошла до прихожей — и вдруг остановилась, будто её толкнули. Лицо у неё сделалось серым, губы посинели, она схватилась за косяк.
— Ох… — выдохнула она. — Что-то…
— Мам! — Артём успел подхватить.
Полина уже набирала скорую, одной рукой одновременно расстёгивая свекрови воротник.
***
Инфаркт был не обширный, но врач сказал прямо: «Женщине шестьдесят два, стенокардия давняя, нервничать нельзя категорически. Иначе следующий будет последним».
Три недели больницы. Артём мотался туда каждый день после смены, привозил бульон в термосе, апельсины, свежее бельё. Полина бульон варила молча и не спрашивала, передал ли он привет.
— Она сказала спасибо? — спросила однажды.
— Она сказала, что бульон недосолен, — ответил Артём.
— Значит, поправляется.
***
Домой Тамару Витальевну выписали в ноябре, с бумажкой, где было написано «ограничение физических нагрузок» — а для неё это звучало как «ограничение жизни». Ей запретили таскать вёдра, лазить на стремянку, наклоняться, тереть, драить.
Первые дни она держалась. Потом квартира начала тихо сдавать позиции.
Сначала появился налёт на плите. Потом — пыль на люстре, которую раньше протирали два раза в месяц. Потом в ванной пошли жёлтые дорожки, а на кухонном полу образовались липкие пятна, и она их видела, каждое, все до одного.
***
Артём приезжал через день. Мыл посуду, выносил мусор, пылесосил, как умел — то есть по центру комнаты.
— Ты плинтус не тронул, — говорила мать с дивана.
— Мам, я после смены.
— Плинтус.
— Завтра.
— «Завтра», — передразнивала она. — У тебя всегда завтра. У меня тут скоро мох вырастет.
***
Как-то в субботу он привёз Мирона. Мальчик прошёл по коридору, посмотрел на ковёр и спросил громко, по-детски честно:
— Бабуль, а почему у тебя тут крошки?
Тамара Витальевна вспыхнула так, что Артём испугался за её сердце.
— Забирай ребёнка и уходи!
— Мам!
— Уходи, я сказала!
***
В декабре приехала Полина. Приехала сама, без предупреждения, привезла суп в банке, пироги, и — резиновые перчатки в пакете.
— Тамара Витальевна, я на два часа. Ванную и кухню.
— Не надо.
— Надо. Я вижу, что надо.
— Не смей трогать мою квартиру!
***
Полина всё же вошла в ванную и включила воду. Через минуту свекровь возникла в дверях, вцепившись в косяк, и голос у неё зазвенел от злости:
— Убирайся! Пришла поглумиться? Пришла посмотреть, как я тут в грязи сижу?!
— Я пришла помочь.
— Ты пришла показать, кто теперь хозяйка! Радуешься? Дождалась?!
— Я варила вам бульон три недели, — сказала Полина.
— Из жалости! Мне не нужна твоя жалость! Вон!
***
Полина сняла перчатки, положила их на стиральную машину, забрала сумку и вышла. В лифте она сжала зубы так, что заболела челюсть, но не заплакала — из принципа.
Артём узнал вечером. Он сидел на табурете, руки в масле, и молчал минуты две.
— Она тебя выгнала?
— Выгнала.
— Понятно, — сказал он, и лицо у него стало нехорошее. — Больше ты туда не поедешь.
— Она больная женщина.
— Она больная женщина с характером железной двери. Ездить буду я.
***
Он поехал в воскресенье и застал картину, от которой ему стало жарко.
Мать стояла на четвереньках посреди комнаты, с тряпкой, и пыталась достать под шкафом. Дышала тяжело, коротко, с присвистом. Рядом валялась палка от швабры, к которой она примотала тряпку скотчем и которая не пролезала.
— Ты что творишь?!
— Отойди.
— Тебе нельзя наклоняться! Тебе врач что сказал?!
— Там пыль, — прохрипела Тамара Витальевна. — Ты не понимаешь. Там пыль.
***
Артём поднял мать под локти, усадил на диван, налил воды, дождался, пока лицо перестанет быть таким страшным.
— Мам. Так больше нельзя.
— Я не могу так жить, — сказала она вдруг тихо,. — Я сорок лет держала дом. Я пол мыла до блеска. А теперь я сижу и смотрю, как всё зарастает, и не могу ничего.
— Полина хотела помочь.
— Она чужая.
— Она мать твоего внука.
— Она пришла и увидела меня такой.
***
— То есть дело не в грязи, — понял Артём. — Дело в том, что кто-то увидел.
— Не умничай.
— Я привезу Ингу.
— Кого?
— Уборщицу. Ту самую.
— Не смей, — Тамара Витальевна выпрямилась. — В мой дом — чужую бабу с ведром? Чтобы она видела мои полотенца, мою кастрюлю, мою ванную?
— Она видит по десять квартир в неделю. Твоя ванная её не потрясёт.
— Не потрясёт?! — задохнулась мать. — У меня всю жизнь всё сияло!
— Вот именно, — сказал Артём. — И будет сиять дальше. Только не твоими коленями.
***
Он привёз Ингу во вторник, к десяти. Тамара Витальевна встретила её каменным лицом, кивнула на дверь ванной и ушла в комнату. Села в кресло. Отвернулась к стене.
— Три часа, — сказал Артём. — Мам, ты просто посиди.
— Не разговаривай со мной.
— Хорошо.
— И скажи ей, чтобы не лезла в буфет.
— В буфет не лезем, — спокойно повторила Инга.
***
Три часа Тамара Витальевна просидела спиной к комнате, глядя в угол, как обиженный ребёнок. Она слышала, как гудит пылесос, как льётся вода, как что-то передвигают. Каждый звук был для неё личным оскорблением.
— Слышишь, там кран течёт, она его затопит, — бросила она через плечо.
— Не затопит.
— Люстра хрустальная, она её побьёт.
— Не побьёт.
— Ты меня уничтожил, — сказала мать. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты в мой дом привёл наёмную прислугу. Как в барское время.
— Я привёл человека с профессией, — ответил Артём. — Она за это деньги получает. И, между прочим, приличные.
***
Инга закончила в час, собрала тележку, попрощалась и вышла. Дверь щёлкнула.
Тамара Витальевна ещё минуты три сидела в кресле, из принципа. Потом медленно встала, придерживаясь за подлокотник, и пошла в коридор.
И остановилась.
***
Пол в прихожей блестел так, как не блестел уже год. Плинтусы были белые — по-настоящему белые, не «условно». Обувь стояла ровным рядом. Зеркало отражало её без единого мутного пятна, и она невольно поправила волосы.
Она прошла в ванную. Кафель скрипел под пальцем. Жёлтых дорожек не было. Смеситель отражал лампу.
Она заглянула на кухню. Плита — как из магазина. Верх холодильника — чистый. Даже решётка вытяжки, до которой она не дотягивалась уже полтора года, была вымыта.
— Ох ты, — сказала она вслух в пустой квартире.
***
Артём стоял в дверях и смотрел на неё, скрестив руки.
— Ну?
— Что «ну»?
— Скажи что-нибудь.
— Ты за неё много отдал? — буркнула Тамара Витальевна.
— Меньше, чем за скорую.
— Дешёвка.
— Мам.
— Ладно, — она провела ладонью по столешнице, будто проверяя, не мерещится ли. — Ладно. Пусть приходит. Раз в неделю. Но пыль на буфете я сама.
— На буфете сама, — согласился он.
***
Они помолчали. Потом она сказала, не глядя на сына:
— Твоя-то… с супом приезжала.
— Приезжала. Ты её выгнала.
— Я в тот день себя плохо чувствовала.
— Ты в тот день была собой, мам.
— Много ты понимаешь, — она поджала губы. — Пусть привезёт мальчика в воскресенье. Пироги её… не самые худшие.
***
Полина, узнав, долго молчала. Потом сказала:
— Я поеду. Но за порогом её квартиры мои извинения заканчиваются.
— Никаких извинений. Ты ни в чём не виновата.
— Артём, — она посмотрела на него в упор. — Если она снова начнёт про «неряху» — я встану и уйду, и мне будет всё равно, какое у неё сердце.
— Я встану вместе с тобой.
— Смотри. Ты мне это обещаешь второй раз.
— И выполню второй раз.
***
Воскресенье прошло на тонком льду. Тамара Витальевна два раза набирала воздух, чтобы сказать колкость, и два раза передумывала, потому что Мирон в этот момент как раз лез к ней на колени. Полина не улыбалась, но и не грубила. Артём сидел между ними, как разводящий на перекрёстке.
Мир держался на волоске, и все трое это знали.
— Пирог сухой, — сказала свекровь на прощание.
— Значит, в следующий раз испеку с творогом, — ответила Полина ровно.
— Творог сейчас плохой.
— Значит, с яблоками.
Тамара Витальевна открыла было рот и — впервые за всю свою жизнь — промолчала.
***
Ночью Артём лежал в их спальне, где на стуле висела рубашка, на полке стоял пластиковый ящик с кукольными глазами, а на тумбочке — недоклеенная деревянная нога марионетки. Полина спала, уткнувшись лбом ему в плечо. Из детской доносилось сопение.
Он вспомнил белую квартиру, лаванду по росту, синие и жёлтые перчатки, список из девяти пунктов и корешок книги, выступающий на два миллиметра. Его передёрнуло.
Не всем дано держать дом. Не все умеют делать уют. Кто-то шьёт кукол, кто-то чинит колесо обозрения, а кто-то приходит по вторникам с тележкой и за три часа возвращает людям человеческий вид.
Артём закрыл глаза и уснул в бардаке, в котором ему было хорошо.
КОНЕЦ
Родня мужа не пришла на мой юбилей. Я промолчала. В следующий раз коварный план ,для них, был у меня.