– Мать поживёт у тебя. У нас с Алисой ребёнок будет, ей нельзя нервничать.
Костя сказал это с порога, вместо «здравствуй». За его спиной, в прокатной коляске с потёртыми подлокотниками, сидела Галина Тимофеевна и смотрела в стену подъезда.
– Ты сначала спроси, а потом объявляй, – Зоя не отпустила ручку двери.
– А что спрашивать. Живёшь одна, комната пустая, характер железный. – Он уже подтягивал коляску к порогу. – Три дня, максимум неделя.
– Нет. Стой.
Колесо ткнулось в порожек, старуху качнуло вперёд, и Зоя машинально придержала коляску.
Свекровь она не видела года три. От властной женщины, которая знала, как правильно жить всем в радиусе двух подъездов, осталась половина. Правая рука лежала на колене чужим предметом, левый угол рта провис. Поверх ног – плед в мелкую клетку.
– Здравствуйте, Галина Тимофеевна.
Старуха медленно перевела взгляд и не ответила.
– Она говорит плохо, – торопливо вставил бывший муж. – Отдельные слова. Но понимает всё.
– Я зубной техник, я стою за столом с восьми утра. Ты представляешь, что такое лежачий человек?
– А что такое беременная жена с угрозой, представляешь? – он повысил голос. – Алисе тридцать три, первый ребёнок. Она чужого человека не потянет.
– Чужого. – Зоя усмехнулась. – Своей матери он сказал «чужой человек».
– Не передёргивай. – Он потёр лицо ладонью. – Ты с ней ладила. Ты за ней ходила, когда у неё нога была в гипсе. Ты одна знаешь, как с ней.
Зоя помнила другое. Как эта женщина при гостях объясняла, что невестка «ковыряется в чужих зубах», а могла бы родить второго. Как после развода они столкнулись у кассы, и свекровь отвернулась к стеллажу с крупами и стояла так, пока Зоя не расплатилась.
И самое главное – фразу, переданную через общих знакомых. Что от хороших жён не уходят.
– Нет, – сказала Зоя.
Костя опешил. Он ждал вздоха, поджатых губ, чего угодно, но не короткого слова.
– В смысле нет? Ты что, будешь мстить парализованной старухе?
– Я не буду мстить. Я не буду ухаживать. Это разные вещи.
– Я заплачу! – он полез во внутренний карман, будто там лежало решение. – На сиделку, на памперсы, на всё дам.
– У неё есть своя квартира и есть сын. Почему выбран самый удобный для тебя вариант?
– Потому что я один тяну ипотеку, кредит на машину и роды по контракту! – рявкнул он так, что в соседней квартире стукнула дверь.
Галина Тимофеевна вдруг издала звук. Короткий, горловой. У неё задрожала левая, живая половина лица.
Свекровь слышала. Всё до слова. Как её обсуждают на площадке, будто холодильник, который некуда поставить.
Костя тоже это увидел и отвёл глаза.
– Заходите, – сказала Зоя. – Обе двери держи.
Он рванул коляску вперёд.
– Стоп. – Зоя встала между ним и порогом. – Три дня, и ты её забираешь. И сейчас напишешь мне это на бумаге.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно. Иначе разворачивайся.
Он засмеялся, потом понял, что она не шутит.
Зоя вырвала лист из тетради сына. Костя писал стоя, косо, придерживая листок локтем. Что оставляет мать у Панкратовой Зои Викторовны временно, обязуется забрать не позднее двадцатого апреля и возместить расходы на содержание, лекарства и сиделку. Дата. Подпись.
– Довольна?
– Пока нет.
Он уехал через одиннадцать минут. Не занёс сумку, не спросил, где она будет спать. Выкатил коляску в коридор, поставил у стены пакет с лекарствами и ушёл.
***
Комната сына пустовала с осени. Зоя застелила диван клеёнкой, сверху простынёй, и кормила свекровь с ложки. Та ела медленно, пыталась перехватить ложку левой рукой и не могла, злилась.
– Не торопитесь, – сказала Зоя. – Я не тороплюсь.
Свекровь посмотрела исподлобья, и в этом взгляде было столько знакомого, старого, что Зоя чуть не рассмеялась. Ничего в этой женщине не умерло, просто теперь оно сидело взаперти.
Вечером позвонил Артём.
– Мам, я в курсе, отец звонил. Ну ты же не выкинешь бабушку.
Вот это «ты же» не понравилось больше всего. Никто не спросил, хочет ли она. Все исходили из того, что возьмёт, потому что она всегда брала.
– Я взяла на три дня. Под расписку.
– Под какую расписку? Мам, это семья.
– Это была семья. Три года назад.
Она положила трубку и прижала тетрадный листок магнитом-помидором к дверце холодильника.
Ночью Зоя проснулась от звука. Не крик, а настойчивое мычание.
Галина Тимофеевна лежала на спине и водила левой рукой по одеялу, будто что-то искала.
– Больно? Пить?
Старуха мотнула головой. Собрала лицо в усилие и выговорила тяжело:
– Клю-чи.
– Какие ключи?
Свекровь показала глазами на сумку у стены. Потом закрыла глаза и отвернулась, будто больше говорить не собиралась.
============================
Двадцатого апреля никто не приехал.
Зоя набирала номер бывшего мужа с восьми утра. Сначала шли гудки, потом абонент стал недоступен. К вечеру она написала сообщение: «Костя, сегодня двадцатое. Я жду до завтра». Сообщение доставили. Ответа не было.
Двадцать первого она отпросилась с работы, оставила свекровь под присмотром соседки Риммы Львовны за пятьсот рублей и поехала на улицу Строителей.
Дверь открыла Алиса. Молодая, спокойная, в длинной трикотажной тунике, с уже заметным животом. Она не растерялась ни на секунду.
– Здравствуйте. Вы Зоя?
– Я. Костя дома?
– Он на объекте. – Алиса не пустила её дальше коврика, но и не закрыла дверь. Стояла ровно, держалась за косяк. – Вы по поводу Галины Тимофеевны.
– По поводу того, что её должны были забрать вчера.
– Я вам честно скажу, чтобы мы время не тратили. – Алиса чуть приподняла подбородок. – Эта квартира моя. Первоначальный взнос дали мои родители, ипотека на мне. Я сюда лежачую свекровь не возьму. Мне рожать в июле.
– Я не прошу вас её брать. Я прошу вашего мужа выполнить то, что он написал своей рукой.
– Так это между вами и им. – Она пожала плечами почти виновато. – Я вообще узнала о том, что она у вас, через два дня. Он мне сказал, что отвёз её к сестре в Углич.
Вот это было новое.
– У Галины Тимофеевны нет сестры в Угличе.
– Я знаю. Теперь знаю.
Они постояли молча. Внизу хлопнула дверь лифта.
– Он вас тоже так же обманывает, – сказала Зоя без злорадства, просто отметив факт. – Держитесь.
Она села на лавку у подъезда и ждала полтора часа.
Костя приехал на своей серой машине, увидел её и на секунду вильнул, будто хотел проехать мимо. Потом остановился.
– Садись, – сказал он через опущенное стекло. – Не при подъезде.
В салоне пахло освежителем и куревом. Он не заглушил двигатель.
– Ты почему трубку не берёшь?
– Не могу я, Зой. – Он смотрел вперёд, на серую стену дома. – Просто не могу.
– Чего не можешь? Позвонить?
– Заходить к ней не могу. – Он сжал руль, отпустил. – Ты отца моего помнишь? Как он последний год лежал?
– Помню.
– Меня мать тогда одного оставляла. На сутки, на двое. Мне было четырнадцать. Я его переворачивал, я его мыл. Он однажды меня за руку схватил и не отпускал, а я орал на весь дом, что боюсь. – Костя коротко, некрасиво выдохнул. – Я в аптеке теперь беру, чтоб спать. Я захожу к ней в комнату, вижу этот плед, и у меня руки холодеют. Я не герой, Зоя. Я вообще не герой.
Он говорил правду. Она это слышала, и от этого не становилось легче, а становилось запутаннее.
– Тогда наймите сиделку в её собственной квартире. Круглосуточную.
– Дорого, – сказал он быстро. Слишком быстро.
– У неё двушка на Тутаевском. Пусть живёт дома, с человеком.
– Я решу вопрос. Дай мне до конца месяца.
Он перевёл ей двадцать тысяч прямо там, при ней, повернув телефон экраном, чтобы она видела. Как будто платил за услугу и закрывал разговор.
***
Сиделку Зоя нашла через агентство. Оксана, сорок один год, из посёлка под Тутаевом, приходила с девяти до шести, тысяча восемьсот рублей за смену.
Утром Зоя вставала в шесть, успевала помыть, покормить, переодеть. Вечером после смены всё то же в обратном порядке. От вечерних частных заказов пришлось отказаться, а это треть её денег.
Лаборатория, гипс, воск, печь, домой, подмыть, покормить, стирка, ночь, будильник.
На четвёртую ночь Зоя сидела на кухне в темноте и понимала простую вещь: она сама себя перехитрила. Она сама придержала ту коляску на пороге. Она сама сказала «заходите». Расписка на холодильнике была прикрыта листком с расписанием лекарств, и оба листка держал магнит-помидор.
Она злилась на себя сильнее, чем на Костю.
Оксана оказалась спасением. Ловкая, громкая, она разговаривала со старухой как со здоровой, рассказывала про рассаду, про зятя, про цены на рыбу, и та оживала, следила за ней глазами.
– Она хорошая тётка, ваша, – сказала Оксана в пятницу, надевая куртку. – Норовистая. Всё пытается сама ложку взять.
– Она всю жизнь всё сама.
В субботу свекровь снова начала. Мычала, дёргала левой рукой в сторону стены.
Зоя принесла сумку, вывалила содержимое на одеяло. Паспорт, полис, старый телефон с большими кнопками, флакон корвалола, фотография мальчика лет семи в матроске.
И связка ключей. Три ключа на кольце с брелоком в виде жестяной рыбки, облезлой до белого металла.
Галина Тимофеевна накрыла их ладонью. Посмотрела на невестку в упор и сказала одно слово, ясно, почти чисто:
– Домой.
============================
Двушка на Тутаевском шоссе была на пятом этаже, без лифта.
Зоя приехала за вещами: за тёплой кофтой, фотографиями и шкатулкой, о которой свекровь пыталась сказать.
Ключ в скважину вошёл, но повернулся с трудом. Дверь открыли изнутри раньше, чем она успела повернуть второй раз.
На пороге стояла девушка лет двадцати пяти, в домашних шортах, с ребёнком на бедре.
– Вам кого?
– Я к Галине Тимофеевне, это её квартира.
– А, бабушки, – девушка кивнула без всякого испуга. – Мы снимаем. Второй месяц уже. Вы от Константина Юрьевича? Проходите, только у нас бардак.
В комнате, где раньше стоял сервант с хрусталём, была детская кроватка. На кухне – чужие банки. Швейная машинка, за которой свекровь тридцать лет подшивала полгорода, стояла на балконе под клеёнкой, вместе с тремя коробками.
– Он сказал, бабушку в пансионат определили, – рассказывала квартирантка, качая ребёнка. – Вещи велел на балкон убрать, потом заберут. Мы ничего не выбрасывали, честное слово. Тридцать пять тысяч платим, свет отдельно. Хозяин весной перед сдачей ремонт сделал, обои поклеил.
Зоя присела над коробкой. Сверху лежали фотографии. Свадьба, где она сама, худая, в чужом платье, а свекровь держит за плечо сына и смотрит в объектив с вызовом. Артём в коляске. Мужчина с усами у забора – свёкор, ещё здоровый.
Она забрала коробку с фотографиями, кофту и шкатулку. Машинку одна не унесла бы.
Значит, весной. Значит, пока мать лежала в больнице после удара, сын перебирал её квартиру под квартирантов.
***
Костя приехал вечером, потому что она написала ему одну строчку: «Я была на Тутаевском».
Он сел на кухне, не снимая куртки. Коробка с фотографиями стояла на табуретке между ними.
– Ну и что? – сказал он. – Что ты на меня так смотришь?
– Ты сдаёшь квартиру своей матери и держишь её у меня.
– Я сдаю свою квартиру. – Он сказал это ровно, без запинки, как заранее выученное. – Она мне её подарила два года назад. У нотариуса, при своём уме и памяти, сама настояла. Я её не уговаривал, она боялась, что после её смерти будет дележ, потому что у неё племянники. Хочешь, договор покажу.
Зоя молчала.
– Всё законно, – добавил он тише. – Я ничего не украл.
Самое противное было в том, что он не врал. Старуха, которая всю жизнь всё решала сама, решила и это и распорядилась своим добром так, как считала правильным. Никакой суд тут ничего не отменит.
– Хорошо, – сказала Зоя. – Квартира твоя. Мать чья?
– Не начинай.
– Тридцать пять тысяч аренды. Пансионат стоит от восьмидесяти, я узнавала. Не хватает сорока пяти. Значит, эти сорок пять – я? Моими ночами, моей стиркой, моими отменёнными заказами?
– Ты одна живёшь! – он всё-таки сорвался. – Что тебе, тяжело?
– Мне сорок восемь, я стою за столом по девять часов. Да, тяжело.
– Она тебе не чужая! Ты с ней двадцать лет прожила!
– Я с тобой двадцать лет прожила. И знаешь, чем закончилось.
Он посмотрел на дверь комнаты, где спала мать, и не пошёл туда. Ни разу за полтора месяца он не зашёл к ней дальше порога.
Уходя, бросил:
– Ещё месяц. Родит Алиса, я решу.
После его ухода Зоя достала расписку из-под магнита и переписала цифры в тетрадь. Сиделка за сорок один день. Памперсы, пелёнки, лекарства, специальное питание. Девяносто четыре тысячи шестьсот рублей. Он перевёл двадцать.
Утром она сходила к юристу, к которому её отправила Оксана. Молодая женщина в очках выслушала и сказала простые вещи.
Расписка – документ, долг взыскивается через суд, ничего сложного. Обязанность содержать нетрудоспособную мать лежит на сыне, но добиваться этого Зоя не может: она никто, бывшая невестка. Зато она вправе подать заявление в социальную защиту о том, что беспомощный человек оставлен без ухода. Придут, составят акт, оформят обслуживание, и всё ляжет в бумаги.
– И если решите её вернуть, – добавила юрист, – возвращайте не за дверь, а сыну. С уведомлением, при свидетелях. Чтобы никто потом не сказал, что вы бросили лежачую.
Вечером Зоя написала претензию: возместить расходы по расписке в десятидневный срок и забрать мать в назначенный день. Заказным письмом с описью вложения. И телеграммой, чтобы наверняка.
Тридцатое мая, восемнадцать часов, во дворе дома на улице Строителей.
Ночью она стояла в дверях комнаты и смотрела на спящую старуху. Плед в мелкую клетку сполз на пол.
Она думала о том, что через десять дней повезёт беспомощного человека, как посылку с уведомлением. Что человек этот всё понимает. Что для матери это будет страшнее, чем для сына.
Зоя подняла плед, накрыла ей ноги и вышла на кухню, где до утра сидела с остывшим чаем.
============================
Тридцатого мая было душно, во дворе на Строителей пахло асфальтом и сиренью.
Машину с подъёмником Зоя заказала за сутки. Оксана поехала с ней и денег за выезд не взяла, сказала, что придёт как человек.
Социальный работник, Нина Сергеевна, приехала своим ходом, с папкой. Заявление приняли ещё двадцатого, акт составили, дело завели.
Участкового она не вызывала – написала заранее, что передаёт гражданку Панкратову сыну по такому-то адресу, и попросила присутствовать. Он приехал, молодой и скучающий, встал в стороне.
Коляску выкатили на площадку у первого подъезда, в тень. Галина Тимофеевна была причёсана, в чистой сиреневой кофте, с сумкой на коленях. Рядом на асфальт Зоя поставила коробку с фотографиями, пакет с лекарствами и швейную машинку с балкона.
Из окон уже смотрели. На лавке у соседнего подъезда сидели три женщины и не делали вид, что заняты другим.
Костя вышел через семь минут. Без куртки, в домашних тапках, с белым лицом.
– Ты что творишь? – сказал он громким шёпотом. – Ты нормальная? Тут соседи!
– Здравствуй. Я привезла твою мать, как написала в телеграмме.
– Заезжай во двор, за дом, я сам всё сделаю.
– Нет. – Зоя не двинулась. – Здесь.
– Константин Юрьевич? – Нина Сергеевна раскрыла папку. – Социальная защита. Вот акт обследования, вот направление на надомное обслуживание, подпишите. Соцработник будет приходить три раза в неделю, остальное на вас.
– Кто вас звал?
– Заявление поступило от Панкратовой Зои Викторовны. Мы обязаны реагировать.
Костя обернулся на балкон второго этажа. Там стояла Алиса, обеими руками держась за перила.
– Ты специально, – сказал он Зое. – Ты специально при всех.
– Я специально при свидетелях. Это разные вещи.
Она достала второй экземпляр претензии.
– Распишись в получении. Вот здесь, где дата. Девяносто четыре тысячи шестьсот минус двадцать, которые ты перевёл. Десять дней. Не заплатишь – пойду в суд, расписка у меня на руках.
– Из-за денег, значит.
– Не из-за денег. Из-за того, что ты решил, будто со мной можно так.
Он взял ручку. Расписался, сломав кончик пасты о картон папки.
И только тогда посмотрел на мать. Первый раз за всё это время – прямо, в лицо.
Галина Тимофеевна сидела очень прямо, насколько могла. Не плакала. Смотрела мимо сына, на кусты сирени у стены, и левой рукой поправляла на коленях сумку. Раз, другой, третий. Разглаживала складку, которой не было.
Вот это Зоя запомнила лучше всего. Не крик Кости, не лица на лавке. Эту руку, которая разглаживала пустоту, чтобы только не смотреть по сторонам.
– Бабушку в тень заведите, – сказала Оксана. – Жарко.
Костя взялся за ручки коляски. Неловко, слишком высоко, как берутся люди, которые ни разу этого не делали.
***
Деньги он перевёл на девятый день. Всё, до рубля. Писать в суд не пришлось.
Через две недели приехал Артём. Сел на ту же табуретку, где сидел его отец.
– Мам, мне бабушка звонила. Через сиделку. Молчала в трубку. – Он поднял глаза. – Ты могла тихо. Договорились бы с отцом, привезли бы её без соцзащиты, без участкового, без вот этого всего во дворе.
– Я звонила ему двадцать дней. Он был недоступен.
– Ну надавила бы через меня.
– Через тебя, который сказал мне «это же семья» и уехал на вахту.
Сын дёрнул плечом. В профиль он был очень похож на отца, и это мешало разговаривать.
– Ты просто хотела, чтобы все видели, – сказал он. – Признай честно. Хотела, чтобы он получил при соседях.
Зоя могла бы соврать. Не стала.
– Хотела. И чтобы получил, и чтобы не смог отвертеться потом. Я не знала, как ещё.
Артём уехал в тот же вечер. Раньше звонил по воскресеньям. Теперь через раз, коротко, про погоду.
Римма Львовна с четвёртого этажа перестала здороваться и рассказала подъезду, что Зоя «выкинула больную свекровь на улицу». Половина верит. Другая половина заходит за телефоном агентства, где нашлась Оксана.
Алиса родила в июле, девочку. Живут врозь: жена с ребёнком у своей матери, Костя с матерью и приходящей сиделкой в её же двушке на Тутаевском, откуда пришлось выселить квартирантов. Аренда кончилась, ипотека осталась. Извинений не было. Он больше не звонит.
А Зоя вымыла комнату сына, вернула на место стол и не знала, куда деть плед в мелкую клетку. Он до сих пор лежит на верхней полке в шкафу, свёрнутый.
Спит она плохо. Не от совести – от привычки просыпаться в шесть.
— Лен, ты же не против, чтобы я оформил наследство на себя? Иначе получается, что ты мне не доверяешь и думаешь только о себе.