— Это что за велосипед? — Валентина Павловна упёрла ладонь в дверной косяк и даже ботинки не сняла. — Вы ребёнку на семь лет велосипед купили? В ноябре?
Миша, уже в бумажной короне, застыл посреди коридора с шариком в руке.
— Бабушка, он складывается, — тихо сказал он. — Папа говорит, в машине поместится.
— Папа у нас щедрый, — свекровь прошла в квартиру, не разуваясь, оставляя на светлом коврике мокрые следы. — А мама у нас вообще молодец. Денег не зарабатывает, зато тратить умеет.
Лена стояла у кухонного проёма с ножом для торта. На фартуке — пятно от вишнёвого сиропа, волосы выбились из заколки, щека горела от духовки. Она не ответила. Только перевернула нож лезвием вниз и положила на стол.
— Валентина Павловна, тапочки внизу, — сказал Андрей из комнаты. — Не ходите по ковру.
— Ой, началось. Ковёр им дороже матери. — Свекровь громко хлопнула дверцей шкафа. — Где мои тапочки? Эти розовые не надену. Я не клоун.
Миша посмотрел на Лену.
— Мам, праздник не испортится?
Лена поправила ему резинку короны.
— С чего бы? У нас ещё свечки не горели.
Гости уже сидели в комнате: две Мишины одноклассницы с мамами, Ленин брат с женой, соседка тётя Зоя, которая по доброте помогала с салатами. На столе стояли домашние пиццы, нарезка, соки, три миски оливье. Валентина Павловна всегда говорила, что на детских праздниках кормят как на похоронах, поэтому Лена приготовила с запасом.
Торт ждал в холодильнике. Двухъярусный, три килограмма, с машинками из мастики и надписью «Мише 7». Чек лежал на холодильнике под магнитом из Сочи: 4 800 рублей. Лена его не прятала — просто утром забрала торт, сунула бумажку под магнит и забыла.
Свекровь заметила чек сразу.
— Четыре тысячи восемьсот? — Она сняла магнит и помахала бумажкой. — За сахар с кремом?
Андрей вошёл на кухню с коробкой конструктора.
— Мам, положи чек.
— Я не поняла. Ты мне вчера сказал: «Мам, пока с деньгами аккуратнее, ипотека, аренда». А сами торт за пять тысяч?
— Это день рождения ребёнка.
— А у меня что, каждый день праздник? Я перевода за квартиру жду, между прочим.
Лена налила детям сок. Пластиковый стакан с динозаврами упал, покатился под стол. Она подняла, сполоснула.
— Перевод завтра, как обычно, — коротко сказал Андрей.
— Завтра, завтра. А хозяйка мне уже пишет: «Валентина Павловна, напомните сыну». Я что, попрошайка?
— Договор на мне, она мне пишет.
— А живу там я.
— Вот именно. Живёшь ты.
Свекровь шумно выдохнула.
— Очень красиво. Мать живёт — значит, можно попрекать. Я тебе квартиру продала, между прочим.
Лена поставила сок на поднос. Эту фразу в их доме слышали часто. Иногда раз в неделю. Иногда три раза за вечер.
Квартиру Валентина Павловна действительно продала. Двушку в старой панельке у «Щёлковской», доставшуюся после развода и смерти собственной матери. Одиннадцать миллионов двести тысяч. Перед сделкой она плакала у Андрея на кухне:
— Сынок, я же для вас. У вас ребёнок, ипотека. Я помогу с первым взносом, а сама пока у подруги перекантуюсь.
Андрей тогда работал по ночам, брал любые проекты, Лена была после операции, Мише исполнилось три. Своей квартиры не было, снимали однушку за сорок две тысячи. Андрей поверил матери. Даже расписку не взял — неловко же.
Деньги до их ипотеки не дошли.
Сначала шуба.
— Мне же в чём-то ходить, я не бомж.
Потом санаторий.
— Нервы у меня после продажи, вы не представляете.
Потом шестьсот тысяч в долг соседке Свете.
— У неё сын хороший, вернёт.
Потом коробки с косметическими наборами в прихожей, потому что «пенсия пенсией, а женщина должна сама себя обеспечивать».
А восемь миллионов Валентина Павловна отнесла знакомой из парикмахерской — в «проект под тридцать процентов годовых». Контора продержалась четыре месяца. Об этом Андрей узнал только через полгода, когда мать пришла с пакетом лекарств и сказала:
— Я квартиру ради вас продала. Теперь ты должен мне жильё.
Он снял ей однушку на окраине, в новостройке у МКАД. Договор на его имя. Пятьдесят восемь тысяч в месяц плюс коммуналка, интернет и «маме надо на такси, ей тяжело». В договоре был пункт 6.2: расторжение с уведомлением за тридцать календарных дней. Лена знала его наизусть, потому что каждый месяц открывала папку «Аренда мама» и проверяла, не подорожало ли электричество.
Она не работала. Сидела с Мишей, домом, кружками, врачами. Но все платежи вела она: ипотека — 72 400, продлёнка, плавание — 6 500, английский — 4 000, аренда Валентины Павловны — 58 000. На холодильнике висел листок в клетку, где Лена карандашом вычитала, сколько остаётся на продукты.
Свекровь называла его «домашней бухгалтерией безработной».
— Лен, дети ждут! — позвала жена брата. — Свечки?
Лена достала торт. Миша засиял:
— Там красная машина! Мам, как моя!
— Пальцем не трогай.
Валентина Павловна вошла следом, в розовых тапочках, с таким лицом, будто её заставили надеть ведро.
— А подарки где?
— После торта, — сказал Андрей.
— Нет, я хочу посмотреть. Что ребёнку подарили? Или только велосипед и сахарный небоскрёб?
Подарков было немного: Лена заранее попросила родителей из класса не разоряться. Книжка, настольная игра, фломастеры. От брата — школьный рюкзак. От родителей — велосипед, конструктор и поездка в детский технопарк в выходные.
Свекровь взяла пакет с фломастерами, покрутила.
— Это подарок? У меня такие в «Пятёрочке» у кассы лежат.
Мама одноклассницы покраснела.
— Там хорошие, профессиональные…
— Конечно. Сейчас всё профессиональное. Даже лень.
Андрей подошёл к матери:
— Хватит.
— А что я такого сказала? Ребёнку семь лет, ему развиваться надо. А у вас фломастеры и велосипед зимой. Умно.
Миша молча снял корону и положил на диван. Резинка запуталась в волосах, он дёрнул, поморщился.
Лена увидела это и воткнула свечи быстрее, чем собиралась. Семь штук, одна надломленная — её пришлось поставить сбоку, чтобы не падала.
— Миш, загадывай.
— А можно тихо?
— Можно.
Гости запели — не стройно, вразнобой, но запели. Валентина Павловна стояла у стены и смотрела на торт так, будто это была квитанция за её аренду.
Миша задул свечи с третьего раза. Все захлопали. Тётя Зоя прослезилась, потому что любила детские праздники больше взрослых.
Лена разрезала торт. Первый кусок Мише, второй девочкам. Свекровь взяла тарелку сама.
— Мне поменьше. Я это не ем.
— Тогда не берите, — сказал Андрей.
— А ты не командуй. Я к внуку пришла.
Она подцепила ложкой крем и скривилась.
— Приторно. За пять тысяч могли бы приличный.
Лена молча раздавала салфетки. У Миши крем был на носу, она вытерла, мальчик улыбнулся — уже не так широко.
— Леночка, — свекровь вдруг повернулась к ней, — а ты вообще понимаешь, что мой сын тянет две семьи?
В комнате стало тихо.
— Мам, не здесь.
— А где? На кухне? На лестнице? Я одна живу, между прочим. Мне страшно. Цены растут. А она торты покупает, шарики. Аниматор был?
— Не было, — сказала Лена.
— Слава богу, хоть на клоуна не потратились.
Тётя Зоя кашлянула:
— Валентина Павловна, дети же…
— А что дети? Пусть знают жизнь. Деньги с неба не падают.
— Вам падают. С Андреевой карты, — сказала Лена.
Спокойно сказала. Сама удивилась.
Свекровь медленно повернулась.
— Что?
— Ничего.
— Нет, повтори. Смелая стала? Пока дома сидишь на всём готовом?
Андрей взял мать за локоть:
— Пойдём на балкон.
— Руки убрал! — Она выдернулась. — Я не сумасшедшая, чтобы меня выводить.
Миша заплакал беззвучно: просто лицо сморщилось, и слёзы пошли по щекам. Девочки уткнулись в тарелки. Жена брата зачем-то начала собирать салфетки в пакет.
Лена подошла к сыну:
— Миш, пойдём умоемся.
— Пусть сидит! — Валентина Павловна шагнула к столу. — Это его день рождения, пусть слышит, как мать деньги прожигает.
— Мам, ещё слово — и ты уходишь.
— Я? Из квартиры, где мой внук живёт? Да кто ты такой, чтобы мать выгонять?
— Собственник по договору ипотеки, — сухо ответил он. — И отец ребёнка.
— А она кто? — Свекровь ткнула ложкой в сторону Лены. — Домохозяйка с калькулятором?
Лена взяла Мишу за руку, хотела увести. Но Валентина Павловна уже схватила с тарелки свой недоеденный кусок — большой, с красной машинкой на креме.
— Вот тебе твой праздник!
Торт попал Лене в лицо. Крем залепил глаз, вишнёвая прослойка стекла по щеке на воротник блузки. Мастичная машинка ударила в подбородок и упала на пол.
Никто не двинулся.
Только Миша закричал:
— Не трогай маму!
Андрей взял мать за плечи и вывел на балкон. Дверь захлопнулась так, что звякнули бокалы.
Лена сняла салфеткой липкую массу с лица, потом вытерла Мишины руки — он вцепился в её фартук и тоже испачкался.
— Всё хорошо. Сейчас умоемся.
— Мам, у тебя кровь?
— Нет, это вишня.
В ванной она включила воду. Миша стоял рядом и дышал часто-часто.
— Она плохая?
— Она сегодня очень плохо поступила.
— А папа её выгонит?
— Папа разберётся.
Лена умылась, переоделась в домашнюю футболку, смыла крем с волос у виска. На подбородке краснел след от мастичной машинки.
Когда она вышла, гостей уже собирали по домам. Брат стоял в коридоре, готовый в любой момент выйти на балкон. Тётя Зоя мыла тарелки, хотя её не просили.
С балкона доносилось:
— Ты мне угрожаешь?
— Я тебя предупреждаю.
— Она сама довела.
— Ты бросила торт в лицо моей жене.
— Жене! А мать тебе кто?
— Человек, который испортил день рождения моему сыну.
Дверь открылась. Валентина Павловна вышла красная, с сумкой.
— Я ухожу. И пусть твоя… хозяйка радуется.
Миша выглянул из-за Лены:
— Бабушка, ты больше не приходи.
Свекровь на секунду растерялась — лицо стало не злым, а испуганным. Но она быстро нашла прежнее выражение.
— Ничего, вы ещё вспомните бабушку.
— Мы и так запомним, — сказал Андрей. — Обувь надень.
Она натянула сапоги, не попав в молнию с первого раза, выдернула пальто и ушла, хлопнув дверью.
Торт не доели. Дети ковыряли крем, взрослые делали вид, что ничего не случилось. Миша попросил убрать красную машинку с пола. Лена подняла её салфеткой и выбросила вместе с осколками мастики.
После девяти все разошлись. Остались крошки, пятна сока на скатерти и чек под магнитом.
Андрей молча снял скатерть.
— Не трогай, я сама.
— Нет.
Он свернул её вместе с крошками, отнёс в ванную, вернулся с тряпкой и долго тёр пол, хотя пятна уже не было.
— Поедем к твоей маме, — сказал он наконец.
— Сейчас?
— Сейчас. Мише не надо здесь ночевать после этого. И тебе.
— А ты?
— Я с вами.
Лена сложила Мишину пижаму, щётку, школьную форму. Свою кофту, зарядку. Паспорт почему-то тоже взяла, хотя ехали на другой конец города, а не в эмиграцию.
Миша заснул в машине через десять минут, зажав в руке ключик от велосипедного замка.
Мама Лены открыла в халате.
— Что случилось?
— День рождения, — сказал Андрей. — Удался.
Она посмотрела на Ленин подбородок, на спящего Мишу, на пакет с вещами.
— Понятно. Проходите.
— Мы спать.
— Тогда спать. — И не задала ни одного вопроса.
Утром на кухне пахло гречкой и старым буфетом. Андрей встал раньше всех.
— Я домой, потом к хозяйке маминой квартиры.
— Подожди.
Лена поставила перед ним ноутбук — свой старый, с наклейкой Мишиной секции. Открыла папку «Аренда Валентина Павловна»: сканы договора, чеки переводов, выписка за год, квитанции, переписка с хозяйкой.
— Я всю ночь считала.
— Лен…
— Смотри.
Она развернула листок в клетку:
Аренда — 58 000.
Коммуналка — 6 200.
Интернет — 750.
Итого в месяц — 64 950.
За 14 месяцев — 909 300.
Такси и аптека сверху — 174 300.
Всего — 1 083 600.
Андрей сел.
— Миллион?
— Миллион восемьдесят три тысячи шестьсот. Без подарков, без продуктов, без «Андрюш, закинь пять тысяч до пенсии». Я ещё не всё нашла.
Он взял выписку. Лист заметно дрожал.
— Я знал, что много.
— Ты не знал. Ты не хотел знать.
Он молчал.
Лена открыла банковское приложение. Автоплатёж стоял на пятнадцатое: 58 000 рублей, назначение — «Аренда квартиры по договору № 17/А».
— Отключаю.
— Отключай.
Она нажала. Приложение спросило: «Вы уверены?» Она нажала ещё раз. Появилась зелёная галочка.
— Готово.
Потом открыла заранее набранное письмо:
«Уважаемая Ольга Викторовна! Уведомляю о расторжении договора аренды № 17/А в соответствии с пунктом 6.2. Квартира будет освобождена в течение 30 календарных дней. Оплату за текущий период произведу до даты фактического освобождения».
— Подпиши.
— Ты уже написала?
— Да. И заявление на возврат залога. И список мебели по акту. Чтобы потом не выяснилось, что твоя мама унесла хозяйский чайник как моральную компенсацию.
Андрей усмехнулся — коротко, без радости.
— Она может.
— Поэтому едешь сегодня. Фотографируешь квартиру. Забираешь второй комплект ключей. С хозяйкой говоришь сам. С матерью — по телефону. Не у нас на кухне.
Он подписал распечатку. Лена сфотографировала лист, прикрепила к письму, нажала «Отправить».
Телефон Андрея зазвонил почти сразу. На экране: «Мама».
Он включил громкую связь.
— Да.
— Андрюша, я всю ночь не спала. У меня давление. Ты доволен?
— Мам, слушай внимательно. Я расторгаю договор аренды. У тебя тридцать дней, чтобы найти жильё.
Стало так тихо, что было слышно, как в комнате Миша перевернулся на диване.
— Что? — Голос стал сначала тонким, потом резким. — Ты с ума сошёл?
— Нет.
— Это она тебя накрутила?
— Я сам видел, как ты бросила торт в лицо моей жене.
— Господи, кусок торта! Не кирпич же!
— Ты испортила праздник Мише. Ты унизила Лену при гостях. Ты живёшь за мой счёт и оскорбляешь мою семью.
— А мне куда? На улицу?
— Ты взрослая женщина. У тебя пенсия и подработка с косметикой, как ты говоришь. И одиннадцать миллионов ты потратила сама.
— Я ради тебя продала квартиру!
— Нет. Ты продала свою квартиру и потратила деньги. На себя.
— Значит, мать больше не нужна.
— Нужна мать. А не человек, который швыряет тортами.
— Я приеду, поговорим.
— Мы у Лениной мамы. Домой не приезжай.
Он сбросил.
Тёща, которая до этого делала вид, что ищет соль, тихо сказала:
— Кашу будете?
— Будем, — ответила Лена.
И это оказалось самым нормальным за последние сутки.
Вечером они вернулись домой: Мише в школу, Андрею на работу. А на следующий день Лена увидела в домофон знакомую шапку набок и пакет из аптеки.
— Открой, — сказала свекровь в камеру. — Надо поговорить.
— Андрей на работе.
— А мне с тобой.
— Мне не надо.
— Я извиниться приехала.
— Извинения через Андрея.
— Ты что, царица?
— Нет. Просто дверь не открою. Вы курьеру мешаете.
Лена отключила домофон. Курьер с пиццей позвонил в другую квартиру, дверь щёлкнула, свекровь попыталась проскользнуть следом. Но консьержка Тамара Ивановна была женщиной принципиальной.
— Куда? К кому? — донеслось снизу через приоткрытое окно кухни.
— Я к сыну!
— Звоните сыну.
— Я мать!
— А я на смене.
Лена закрыла окно и поставила чайник.
Через пять минут Андрей написал: «Не открывай. Я сам». Она и не собиралась.
Вечером он приехал раньше обычного. Мише — книгу про динозавров, Лене — маленький букет хризантем из супермаркета.
— Это непрактично, — сказала она.
— Знаю.
— Но красиво.
— Тоже знаю.
Вазу Лена разбила ещё при переезде, новую всё откладывала, поэтому хризантемы поставили в литровую банку с наклейкой «Огурцы маринованные».
Первую неделю свекровь звонила каждый день.
— Андрюша, я нашла квартиру за сорок пять. Но там залог.
— Нет.
— Он же вернётся!
— Нет.
— Тогда дай на риелтора.
— Нет.
— Ты хочешь, чтобы я умерла под забором?
— Я хочу, чтобы ты сама решила свой жилищный вопрос.
— С твоей зарплатой стыдно так говорить матери.
— С моей зарплатой я плачу ипотеку, кормлю ребёнка и больше не оплачиваю твои скандалы.
Лена не вмешивалась. Только отмечала в календаре обычной синей ручкой дни до освобождения квартиры. Двадцать девять. Двадцать восемь. Двадцать семь.
На третий день позвонила Ирина — старшая сестра Андрея, золовка, которая жила с мужем и двумя подростками в трёшке в Балашихе и общалась с матерью строго по праздникам.
— Лен, ты как?
— Нормально.
— Мама говорит, ты её до инфаркта довела.
— Инфаркт подтвердили?
— Давление сто сорок. Она им всех пугает лет десять.
Ирина помолчала.
— Я ей предложила к нам. Реально предложила: диван, шкафчик. Но она хочет, чтобы мы старшего переселили на кухню, потому что ей нужна тишина. И кошку отдать соседям — шерсть не переносит. При этом шубу переносила прекрасно.
— И что будешь делать?
— Ничего. Муж сказал: если мама заедет с такими условиями, он сам переедет к кошке.
— Она найдёт жильё?
— Она будет ждать, пока вы испугаетесь. Держитесь. Она умеет давить. То плачет, то командует. Иногда одновременно.
Лена положила трубку и достала из шкафа новую папку. На корешке маркером вывела: «Валентина Павловна. Закрыто». Получилось криво, зато понятно.
Через неделю свекровь прислала курьером пакет: Мишины носки, забытые у неё год назад, открытку с котёнком и записку.
«Настенька, бабушка тебя любит. Мама с папой не дают нам видеться».
Лена перечитала дважды, сфотографировала и отправила Андрею — чтобы видел.
Миша пришёл из школы, бросил рюкзак.
— Это мне?
— От бабушки.
Он посмотрел на открытку.
— Я не Настенька.
— Что?
— Тут написано «Настенька».
Действительно: «Дорогая Настенька». Открытку явно купили готовую, в переходе.
Миша пожал плечами.
— Она даже имя забыла?
— Наверное, торопилась.
— Я не буду ей звонить.
— Не надо.
Он сунул носки обратно в пакет.
— Они маленькие.
Вечером Андрей вынес пакет в мусор вместе с рекламными буклетами.
На двенадцатый день Валентина Павловна поднялась к ним следом за жильцами с пятого этажа. Дверь открыла Ленина мама — она приехала посидеть с Мишей, пока тот делал уроки. Открыла на цепочку.
— Здравствуйте, Валентина Павловна.
— Мне Лену.
— Лены нет.
Лена стояла на кухне с мокрой тарелкой. Андрей только что вернулся с работы.
— Я вижу её кроссовки!
— У нас много кроссовок, — спокойно ответила Ленина мама.
— Не смешно. Мне надо извиниться.
— Извиняйтесь Андрею.
— Я перед невесткой хочу.
Лена покачала головой.
— Невестка не хочет.
— Да что вы за люди такие? Я пожилая женщина!
— Мне шестьдесят четыре, вам шестьдесят два. Давайте без древности.
За дверью возмущённо засопели.
— Вы свою дочь настроили!
— Она взрослая. Сама настраивается.
Андрей подошёл к двери.
— Мам, уходи.
— Сынок. — Голос сразу стал мягким. — Я не чужая. Я не сплю, лекарства пью. Я всё поняла. Ну погорячилась. Ну бросила. С кем не бывает?
— Со мной не бывает.
— Ты мужчина, тебе легко. А я одна.
— Ты сама сделала так, что осталась одна.
— Значит, выгоняешь мать?
— Нет. Перестаю снимать тебе квартиру.
— Это одно и то же!
— Нет. Выгоняют из своего. А я возвращаю чужое жильё хозяйке.
За дверью помолчали.
— Я в Вологду поеду. К двоюродной сестре. Там дом без удобств. Ты рад?
— Если тебе там будет где жить — рад.
— А деньги на билет?
— Куплю билет. Один.
— И на дорогу.
— Билет и тысячу на продукты.
— Ты издеваешься?
— Нет. Учусь считать.
Лена достала из шкафа блокнот. На первой странице было написано «Отпуск», ниже пусто. Она вывела: «Экономия на аренде — 58 000 в месяц. Начиная с 15-го».
На пятнадцатый день позвонила хозяйка квартиры.
— Андрей Сергеевич, ваша мама говорит, что со мной у неё тоже был устный договор.
— Не был.
— Я так и поняла. Ещё требует снизить аренду до тридцати.
— Не снижайте.
— Не собиралась. Просто предупреждаю: она собирает соседей на собрание.
— По какому вопросу?
— По вопросу моей бессовестности.
Андрей помолчал.
— Ольга Викторовна, простите.
— Да мне не привыкать. До вашей мамы у меня жил мужчина, который считал счётчики воды заговором. Но ваша мама бодрее.
На двадцатый день Ирина всё-таки забрала мать к себе на выходные, чтобы та «не умерла среди коробок». Через два часа прислала Лене сообщение: «Она переставила кастрюли и сказала, что я неправильно храню гречку. Кошка в ванной, муж на балконе».
Через сутки Ирина позвонила брату сама.
— Андрюш, я её люблю, потому что мама. Но жить с ней нельзя. Она сказала моему Сашке, что в шестнадцать лет стыдно есть бутерброды ночью, и спрятала хлеб.
— Куда?
— В свою сумку. Саша нашёл, сделал шесть бутербродов и положил ей записку: «Бабушка, воспитывай батон».
— Она вернулась в квартиру?
— Муж отвёз. Молча. Даже радио не включал.
Вечером Валентина Павловна позвонила Лене с незнакомого номера.
— Лена, не бросай трубку. Я хотела сказать… ну, извини. За торт.
— Принято.
— И всё?
— Всё.
— Ты не хочешь по-человечески?
— По-человечески было не бросать торт в лицо при ребёнке.
— Я была на нервах.
— Я тоже. Но торт не бросала.
— Ты же женщина, должна понимать.
— Понимаю. Поэтому дверь не открываю.
Свекровь помолчала.
— У тебя сын вырастет. Посмотрим, как он с тобой будет.
— Посмотрим.
Лена положила трубку и заблокировала номер. Потом подошла к зеркалу в прихожей: след на подбородке почти сошёл, видно, только если знать. Она провела пальцем и пошла чистить картошку.
За три дня до выезда Андрей поехал помогать матери с вещами и вернулся с двумя коробками книг.
— Нет, — сказала Лена.
— Я так и сказал.
— И?
— Она говорит, у нас кладовка большая.
— У нас в кладовке велосипед и зимняя резина.
— Я вернул коробки.
— Хорошо.
— Она обиделась.
— Тоже хорошо.
В последний день месяца Лена поехала с Андреем — не к свекрови, а к хозяйке: подписать акт возврата, снять показания счётчиков, забрать залог.
Квартира встретила запахом валерьянки и жареного лука. В коридоре стояли клетчатые сумки. На одной маркером: «Вологда. Не кантовать».
Свекровь сидела на табуретке в пальто.
— Пришла посмотреть, как мать выселяют?
— Пришла подписать акт.
— Бумажки важнее людей.
Лена достала папку.
— Бумажки потом в суде важны.
— Ты мне судом угрожаешь?
— Нет. Я больше не угрожаю. Я оформляю.
Ольга Викторовна ходила по комнатам с актом.
— Диван целый. Стол целый. Полка в ванной треснула.
— Она уже была такая! — сказала Валентина Павловна.
— У меня фото при заселении. Была целая.
Лена молча открыла на телефоне снимки, которые Андрей сделал в первый вечер после уведомления. Трещина на них уже была.
— Вычет из залога — две тысячи пятьсот, — сказала хозяйка. — Остальное переведу сегодня.
— Залог мой! — подалась вперёд свекровь.
— Залог вносил арендатор. Андрей Сергеевич.
— Но жила я!
— А платила не вы.
Спорить стало не о чем.
Валентина Павловна открыла рот, закрыла и резко поднялась.
— Вызовите мне такси.
— До вокзала я отвезу, — сказал Андрей.
— Не сяду в машину, где эта сидит.
— Я не еду на вокзал, — сказала Лена. — У меня дела.
— Какие? Маникюр?
— Банк. Залог получить.
Ольга Викторовна кашлянула в шарф.
Андрей вынес сумки к лифту. У двери мать остановилась.
— Миша хоть попрощаться мог.
— Он в школе.
— Можно было забрать.
— Ради чего?
— Ради бабушки.
— Бабушка бросила торт в его мать.
Лифт открылся. Она вошла, поставила пакет с лекарствами у ног.
— Ты ещё пожалеешь.
— Возможно, — сказал Андрей. — Но квартиру я больше снимать не буду.
Двери закрылись.
Лена осталась в пустой квартире. На подоконнике лежал забытый чек из аптеки: валерьянка, тонометр, крем для рук, шоколадка — 3 246 рублей. Она выбросила его в мусорный пакет и подписала акт. Последний платёж, чек на 61 870, — аренда за тридцать дней и коммуналка по счётчикам — лёг в папку сверху.
Через час на карту Андрея вернулся залог: 55 500. Лена сидела в машине у банка, открыла приложение и перевела всю сумму на накопительный счёт. Название поменяла с «Резерв» на «Море».
Андрей посмотрел на экран.
— Море?
— Мише обещали отпуск. Всё откладывали.
— Помню.
— Теперь не откладываем.
— Куда?
— Не знаю. Где тортами не кидаются.
Он засмеялся — тихо, устало, но по-настоящему.
Вологда началась через неделю. Позвонила тётя Галя, та самая двоюродная сестра, к которой Валентина Павловна уехала «временно, пока дети одумаются». Дом с печкой, баня по субботам, куры, считающие двор своим.
— Андрюш, ты мать свою любишь?
— Люблю.
— Тогда забери.
— Что случилось?
— Она мою печку назвала пережитком. Кур выпустила — «птице нужна свобода». Свобода ушла к соседу в капусту. Сосед пришёл с ведром и словами. Потом она сказала, что я неправильно солю суп, и вылила кастрюлю собакам.
Андрей закрыл глаза.
— Тётя Галя…
— Я не жалуюсь, я докладываю. Сегодня потребовала отдельную комнату и чтобы я убрала икону, потому что ей ночью кажется, будто на неё смотрят. Это мой дом. Я добрая, но не резиновая. Билет до Москвы не куплю, до райцентра довезу. У неё пенсия есть?
— Есть.
— А то говорит, ты ей обязан.
— Она всем так говорит.
— Тогда передай: с понедельника ищет угол.
Лена слышала разговор, раскладывая Мишины тетради. На последней сын нарисовал велосипед.
— Что там? — спросила она.
— Маму выгоняют из Вологды. Она кур освободила.
— Вернулись?
— Не все.
Андрей сел.
— Она снова позвонит.
— Конечно.
— Будет просить.
— Конечно.
— Я не буду снимать ей квартиру.
— Я знаю.
Телефон зазвонил вечером. Голос был уже не командный — сердитый и усталый.
— Тётя Галя с ума сошла, выгоняет меня.
— За что?
— Ни за что! Я порядок навела.
— Кур выпустила?
— Они в грязи сидели!
— Суп вылила?
— Там соли было как в море.
— Мама.
— Что мама? Мне негде жить.
— Ищи комнату. Соцзащита, соцнайм, общежитие. Временная регистрация у тебя закончилась вместе с договором.
— Ты предлагаешь матери по чужим углам?
— Ты сама продала свою квартиру.
— Опять!
— Да. Опять.
— Дай Лене трубку. Я хочу извиниться нормально.
— Нет.
Лена стояла рядом. Андрей видел это и трубку не дал.
— Ты стал жестокий.
— Нет. Просто платёж отключили.
Он сбросил и положил телефон экраном вниз.
В тот вечер Лена вымыла банку из-под маринованных огурцов — хризантемы завяли ещё утром — высушила и наклеила бумажку: «Море». Миша принёс из копилки двести рублей мелочью.
— Это на мороженое у моря.
— Принято.
Пятнадцатого числа Андрей перевёл на накопительный счёт первые сэкономленные пятьдесят восемь тысяч. Распечатку операции Лена не стала убирать в папку «Валентина Павловна. Закрыто». Она прикрепила её магнитом из Сочи к холодильнику, рядом с новым расписанием кружков.
Через месяц они купили билеты в Сочи на июнь. Не люкс, не первая линия — обычная гостиница с завтраками и бассейном во дворе. Миша скакал по комнате с распечаткой брони.
— Мам, а велосипед возьмём?
— На море?
— Ну вдруг там дорожки.
— Посмотрим.
— А бабушка поедет?
Андрей замер у шкафа. Лена закрыла молоко и поставила в холодильник.
— Нет, — сказал Андрей. — Это наш отпуск.
Миша кивнул так, будто именно этого и ждал.
Валентина Павловна ещё несколько раз звонила, потом реже, потом только писала: «Как здоровье Миши?» Андрей отвечал: «Нормально». Денег больше не просила напрямую — просила «подсказать риелтора», «узнать про комнату», «вспомнить, сколько стоит билет». Он подсказывал, узнавал, вспоминал. Не переводил.
К весне она сняла комнату у женщины на окраине Вологды. Маленькую, с общим санузлом и ковром на стене. Тётя Галя сообщила Ирине, Ирина — Андрею, Андрей — Лене. Цепочка работала лучше семейных собраний.
— Говорит, хозяйка строгая, — сказала Ирина. — Нельзя переставлять мебель, командовать котом и выливать суп.
— Тяжёлые условия.
— Очень. Но мама держится. Видимо, кот серьёзный.
Лена положила трубку и вышла в коридор. Там стоял Мишин велосипед: за зиму сын на нём только сидел в прихожей и изображал гонщика. Теперь снег сошёл, и Андрей прикручивал к рулю новый звонок.
— Готово. Проверяй.
Миша нажал. Тренькнуло громко и весело.
— Мам! Слышала?
— Слышала. Куртку надень.
Он умчался за курткой. Андрей поднял с пола ключик от велосипедного замка и повесил на крючок у двери, рядом с ключами от квартиры. Связки Валентины Павловны там больше не было.
Лена закрыла входную дверь на верхний замок. Потом на нижний. С тех пор в их квартире никто не появлялся без звонка, а на холодильнике вместо чека за торт висело подтверждение брони: три билета, семь ночей, завтрак включён.
— Мой сын не такой, ты сама виновата! — свекровь защищала сыночку, пока не узнала всю правду