— Возьми ипотеку на себя, Машенька. Брату не дают, — сказала мать и подвинула к ней блюдо с пирогами, будто пирог мог что-то решить.
За столом стало тихо. Кирилл разглядывал клеёнку. Алина изучала свой маникюр. Только Лиза ничего не заметила, она сидела в уголке стола и возила цветными карандашами по альбомному листу.
Воскресные обеды у матери были законом: пироги с капустой, чай из большого чайника, все свои. Маша эти обеды любила. До сегодняшнего дня.
— В смысле на себя? — Она даже улыбнулась сначала, до того нелепо прозвучало.
— Ну а что такого? — Мать говорила быстро, гладко, как по-писаному. — Банк им отказал. У Кирюши зарплата неофициальная, вот банк и цепляется. А у тебя всё белое, чистое — тебе дадут. Оформишь на себя, а платить будет Кирюша. Это же формальность!
— Мам. Ипотека — это формальность лет на двадцать.
— Да ты не думай, что навсегда! — вступила Алина. — Мы через пять лет переоформим, когда Кириллу белую зарплату сделают. Мы уже всё узнали! В «Черёмушках» дом сдаётся, пятнадцатый этаж, кухня — во! Я и шторы присмотрела, оливковые.
— Шторы, — повторила Маша.
— Ага! А агенту мы сказали, что созаёмщик будет… ну, то есть ты. Бронь до пятницы держат!
Выходит, всё уже решили. За неё решили, осталось расписаться.
Кирилл ожил:
— Маш, ну чего ты сразу считать! Я буду переводить, каждый месяц, день в день. Мне только подпись твоя нужна, понимаешь? Я на перегонах сейчас нормально поднимаю, машины идут одна за другой…
— А банку ты это рассказывал?
— Банку не объяснишь. — Он махнул рукой. — Они по бумажкам смотрят.
— По бумажкам у тебя два просроченных кредита.
— Это телефон тот дурацкий! Там сам банк накосячил, мне и звонили, извинялись…
Врал он легко, привычно, как дышал. Маша знала эту его лёгкость с детства: разбитая люстра «сама упала», двойка — «учительница придирается», просрочка — «банк накосячил».
Алина положила ладонь на округлившийся, уже заметный под свитером живот:
— Маш, нам же не для себя… То есть для себя, но для маленького. Куда мы с ребёнком по съёмным углам? Там даже коляску поставить некуда.
— Машенька, — мать накрыла Машину руку своей, тёплой и тяжёлой, — ты у нас сильная, надёжная. Кому помогать, как не своим? Семья — это когда друг за друга.
Маша посмотрела на Лизу. Та дорисовывала домик: окно, кровать у окна, на кровати рыжая кошка.
— Мам, я тоже коплю. На двушку. Лизе восьмой год, нам вдвоём в однушке уже тесно. Если я подпишусь под чужой кредит, мне свой не дадут. Ни один банк не даст.
— Какая ты стала… — Мать поджала губы. — Всё себе да себе. А брат пусть с младенцем по чужим углам мыкается?
— Я подумаю, — сказала Маша, чтобы не отвечать при всех.
В прихожей, пока она застёгивала Лизе куртку, дочка сунула ей под нос альбомный лист:
— Мам, смотри! Это моя комната, которая будет. Вот кровать у окна, вот полочка. И кошка! Ты же обещала: переедем — заведём.
— Обещала, — сказала Маша и почему-то оглянулась на кухню, где звенела посудой мать.
***
Осада началась в понедельник.
Утром звонила мать — «ну что, надумала?». Вечером звонила мать — «Кирюша ждёт, у них бронь на квартиру сгорает». Алина слала в мессенджер планировки с сердечками: «Смотри, какая детская!» В четверг Кирилл заявился к Маше на работу, на склад, стоял среди стеллажей в своей блестящей куртке, пока вокруг гудели погрузчики.
— Маш, ну по-братски. Я ж отдам! Когда я тебя обманывал?
Маша отложила сканер и посмотрела на него — на младшего, на любимчика, на Кирюшу, за которого она в школе дописывала сочинения, потому что «он же маленький».
— Кирилл. Если ты хоть раз не заплатишь, банк придёт ко мне. Не к тебе. Я буду отдавать твою квартиру, в которой живёшь ты. А своей у меня не будет уже никогда. Лизе своей комнаты не будет. Ты это понимаешь?
— Да чего ты каркаешь! — ответил Кирилл, и была в его голосе такая лёгкость, что у Маши заныло под ложечкой. — Заплачу я, заплачу!
— За телефон тоже собирался.
— Да что ты в этот телефон вцепилась! — Кирилл вдруг сменил тон, заулыбался, зашёл с другого бока: — Слушай, а хочешь, я тебе процент накину? Ну, типа аренда подписи. Каждый месяц сверху подкидывать буду. Шубу себе купишь, а то третий год в одном пуховике…
— Кирилл. Уйди, пожалуйста. У меня приёмка.
— Ты… — Кирилл задохнулся, и лицо у него стало обиженное, детское. — Ты всегда была жадная! Всю жизнь! Мать права: зачерствела ты со своими накладными!
Он ушёл, пнув по дороге пустую коробку. Коробка отлетела к стеллажу. Девчонки из приёмки уткнулись в накладные — ничего не видели, ничего не слышали.
В пятницу позвонила тётя Валя, мамина сестра:
— Машка, ты чего творишь-то? Мать вся испереживалась, давление подскочило! Родному брату отказала! Мы всей роднёй в шоке, между прочим!
— Тёть Валь, а вы подпишитесь. У вас квартира своя, пенсия белая, стаж — позавидуешь.
— Я?! — Тётя Валя поперхнулась. — А я-то с какого боку? У меня своих забот…
— Вот и у меня своих, — сказала Маша и первый раз в жизни положила трубку, не попрощавшись.
Ославили, значит. Прокатили по всей родне: Машка зажала подпись.
А вечером позвонила мать. Голос у неё был торжественный, как на собрании:
— Значит, так, Мария. Я тебя растила одна, ночей не спала. Отец умер — Кирюше десять было, я вас двоих на себе тянула. И теперь, когда семье нужна твоя подпись — просто подпись, закорючка! — ты в кусты?
— Мам, это не закорючка. Это мой кредит на двадцать лет.
— Отец бы в гробу перевернулся!
— Отец бы, — тихо сказала Маша, — сначала спросил у Кирилла, куда тот дел деньги с продажи гаража. Помнишь гараж, мам? Тоже ведь «на первый взнос» продавали.
В трубке засопели.
— Не ожидала я от тебя, — сказала мать, и тепло из её голоса выключили, как воду. — Ну и кукуй одна. Со своей однушкой и своими принципами.
Короткие гудки. Маша долго сидела на кухне, не включая свет. За стенкой Лиза читала вслух — по слогам, старательно: у них было заведено — десять страниц перед сном.
Нет. Она набрала это слово и отправила, пока не передумала: «Нет, мам. Прости. Ипотеку я возьму — свою».
***
Мать приехала в субботу, без звонка. Не мириться, и Маша поняла это по лицу: последний заход, генеральное наступление.
Сели на кухне. Чай остывал нетронутый.
— Ты пойми, — сказала мать, и усталость в её голосе была тяжелее любого скандала. — Я ведь не слепая. Я всё про Кирюшу знаю. И что врёт, и что деньги у него сквозь пальцы, и что Алина эта его — одни ногти да хотелки… Знаю, Маша. Лучше тебя знаю.
Маша молчала. Такой честности она не ждала.
— Отец умер — Кирюше десять было. Пацан без отца. Я и жалела, и покрывала, и за уши тянула… Залюбила. Виновата, знаю. Я ведь после отца на двух работах жила: в котельной сутки через двое, а днём ещё подъезды мыла. Приду — ноги гудят, а Кирюша маленький, ласковый: «Мам, я тебе чай налил». Ну как такому отказать? Начальница моя, покойница, всё твердила: Галя, ты парня портишь. А я думала — любовью не испортишь. И в армию не отдала, справки собирала, по кабинетам бегала. Тоже я. Всё я… Только он теперь такой, какой есть, — слабый он, Машенька. Пропадёт без подмоги. А ты сильная. Ты всегда сильная была, тебе легко.
— Мам. — Маша встала, вышла в комнату и вернулась с альбомным листом. Положила на стол, перед матерью. — Это Лиза нарисовала.
«Моя комната, которая будет». Она её каждый вечер дорисовывает. Вчера торшер пририсовала, сегодня — полку под книжки.
Мать смотрела на рисунок. Окно, кровать у окна, рыжая кошка, кривоватый торшер.
— Я не сильная, мам. Я просто одна, и мне мою силу никто взаймы не даёт. Я семь лет коплю. Без отпусков, без обновок. Каждую премию на книжку. Это не принципы, мам. Это Лизина комната.
— Рисунки — это рисунки, — сказала мать и отодвинула лист. — А брат — это кровь. Не подпишешь?
— Не подпишу.
Мать поднялась, застегнула плащ. У двери обернулась:
— Чёрствая ты выросла. Не в нашу породу.
Дверь закрылась аккуратно, без хлопка, и от этого было только хуже. Маша вернулась на кухню, где остывал чай, и долго разглаживала ладонью Лизин рисунок, пока из комнаты не прибежала сама Лиза, босиком, в пижаме:
— Мам, а бабушка уже ушла? Я ей полку хотела показать, я новую нарисовала…
— Покажешь ещё, — сказала Маша и прижала её к себе, тёплую, пахнущую детским шампунем. — Обязательно покажешь.
***
Ипотеку Маше одобрили в феврале, на свою двушку в кирпичной пятиэтажке: комнаты маленькие, зато окна на юг. Переезжали в апреле, вдвоём таскали коробки, и Лиза первым делом потребовала поставить кровать к окну «как на рисунке!». Рисунок повесили над этой кроватью, в рамочке. Рыжую, наглую кошку из объявления «в добрые руки», привезли на новоселье соседи по старому дому.
Первую неделю Маша ловила себя на смешном: уложит Лизу, выключит свет и стоит под дверью детской, слушает. Просто слушает, как дочка сопит: в своей комнате, за своей дверью. Семь лет без отпусков и обновок — вот на это сопение, выходит, и копила.
А у Кирилла с квартирой так и не получилось.
Без Машиной подписи банк второй раз не разговаривал. Кирилл погорячился, продал свою рабочую ласточку — «перекручусь, возьму займ, у вокзала контора нормальная даёт», но заём под такой процент даже он брать не решился, а без машины кончились и перегоны. Родилась дочка. Со съёмной квартиры пришлось съехать.
«На время» перебрались к матери, и время это шло уже пятый месяц.
Мать теперь звонила Маше сама. Часто. Голос у неё был притихший:
— Алина мне сегодня заявила, что я борщ не так варю. В моей кухне, представляешь… Кастрюли мои переставила. Кирюша целыми днями на диване варианты ищет. Досидится, что я сама ему вариант найду, метлой… Ты-то как, Машенька? Как Лизонька?
Маша слушала и не говорила «я предупреждала». Незачем было, мать и так всё знала. Лучше всех.
На новоселье она всё-таки пришла. Стояла на пороге с сумкой, из которой пахло капустой и сдобой и не решалась войти, будто в чужой дом.
— Проходи, мам, — сказала Маша. — Чайник горячий.
Лиза схватила бабушку за руку и потащила показывать: комната, полка с книжками, торшер, кошка на кровати.
— Кровать у окна… — Мать стояла посреди маленькой комнаты и смотрела. — Как на рисунке. Всё как на рисунке, надо же.
— А у меня новый рисунок есть! — Лиза уже тянула альбом. — Теперь я дачу рисую. Которая будет.
— Ну, художница… — Мать засмеялась, и глаза у неё были мокрые. — Рисуй, рисуй. У тебя, видать, сбывается.
Пили чай на новой кухне, с материными пирогами. За окном орали апрельские воробьи. Про Кирилла в тот вечер не говорили ни слова и всем от этого было легче.
У меня есть гордость