– Разводись, я тебе нормальную жену найду.
Это я услышала из ванной. Стас вешал на кухне полку, я держала ему уровень, потом пошла смыть с рук бетонную пыль. Закрыла кран – и стало так тихо, что слышно было бабушкины часы с кукушкой. Кукушка в них не выскакивает лет десять, а тикают исправно.
– Мам, ну началось, – засмеялся Стас.
– Я не шучу. Тебе сорок три года. Ни детей, ни своего угла. Ипотеку вы пополам тянете, а эта однушка – Лизкина, она её для дочки бережёт, все знают. Ты тут кто? Полки вешать?
Я вышла из ванной, руки так и не вытерла.
– Римма Павловна, а вы помните, в чьей квартире это говорите?
Свекровь даже бровью не повела. Сидела на табуретке у окна, в бабушкином фартуке с подсолнухами, и чистила мандарин.
– Помню, Надя. Я сыну говорю. Не тебе.
– Вы сюда въехали пятого сентября. Сказали – на месяц, от силы полтора, пока у вас после потопа ремонт. Идёт седьмая неделя.
– И что? На улицу меня? – Кожуру она сложила на блюдце аккуратной спиралькой. – У меня там пол не положен. Проводку до сих пор не доделали. Рабочие пропали.
– Так давайте я им позвоню.
– Не надо никому звонить. Сама разберусь.
Я посмотрела на Стаса. Он стоял с дрелью и разглядывал дюбель, будто на дюбеле был написан ответ.
– Стас. Скажи что-нибудь.
– Мам, не начинай, – сказал он.
И всё. Не начинай. Как про кашу, которая подгорает: сними с огня, и ладно.
Свекровь улыбнулась. Мостом, который я ей делала два года назад, три вечера после смены, бесплатно, потому что «в клинике дерут». Хороший вышел мост, ровный. Я его из другого конца комнаты узнаю: зубной техник всё-таки, двадцать лет в лаборатории.
– Надюша, ты не обижайся. Я мать, я вижу, как он устаёт. А ты всё на работе, всё Лизе своей, Лизе.
– Лизе девятнадцать, она учится в Ярославле. И комнату там, если вам интересно, снимала на деньги с этой самой квартиры. Шестнадцать тысяч в месяц платили жильцы, пока тут жили.
– Ну вот, – свекровь развела руками и повернулась к сыну. – Слышишь? Уже считает.
Я хотела сказать, что считать – моя работа: у меня каждая коронка подогнана до десятой доли миллиметра. Не стала. Взяла тряпку и вытерла с подоконника бетонную пыль, раз уж руки всё равно мокрые.
Стас молча убрал дрель в чемоданчик. Полка осталась висеть криво, на одном дюбеле.
***
В машине он долго не заводил мотор. Сидел, крутил на пальце ключ от гаража.
– Она старая, – сказал наконец. – Ей одной страшно. Затопили её, ремонт этот бесконечный. Не обращай внимания.
– Она назвала меня ненормальной. При тебе. А ты сказал «не начинай».
– А что мне, мать послать?
– Не послать. Ответить ей.
– Надь, она меня одна подняла. В две смены в столовой стояла, чтоб у меня кроссовки были, как у всех.
– Я знаю, Стас. Я не про кроссовки.
Он дёрнул плечом и тронулся. На светофоре перед нами встала «Газель» с надписью по борту: «Двери. Окна. Честно». Я почему-то всю дорогу до дома думала, что это за честные двери и бывают ли нечестные.
– Надь, ну потерпи. Доделают ей пол, она и съедет.
– Хорошо. Первого декабря. Это уже почти три месяца, Стас, а не полтора. Однушка мне от бабы Зои три года назад досталась не для того, чтобы меня там ненормальной называли. Если пола нет, пусть рабочие кладут. Дай номер бригадира, я сама поговорю.
– У меня нет номера. Это мамины какие-то знакомые.
– Тогда скажи ей сам. Первое декабря.
– Скажу.
Кивнул. Я тогда решила, что кивнул мне. Дура я была, конечно: кивал он в ту осень всем подряд.
Вечером я села доделывать восковую модель – беру иногда работу домой, когда в лаборатории завал. Коронка на шестой нижний, для какого-то мужчины с Первомайской, я его в глаза не видела. Воск мягкий, пахнет свечкой, руки заняты, голова вроде как отдыхает. Стасу позвонила мать. Он ушёл говорить на балкон и прикрыл за собой дверь. Раньше никогда не прикрывал.
Вернулся минут через десять.
– В среду задержусь. Мама просит антресоль разобрать, там коробки с зимним.
– На Шагова?
– Ну а где ещё.
– Разбери. Заодно спроси про бригадира.
В среду он пришёл в одиннадцатом часу. Повесил куртку в прихожей. Я пошла ставить чайник и, проходя мимо, почувствовала запах – сладкий, ванильный, как в кондитерском отделе у кассы. Римма Павловна такими духами не пользуется. Она всю жизнь пахнет «Красной Москвой».
Антресоль, которой не было
– Там была Оксана.
Сказал сразу, как только я спросила. Даже чай не допил. Мы сидели на кухне, на микроволновке светилось без двадцати двенадцать.
– Какая Оксана?
– Дочка тёти Любы из маминого хора. Мама сказала, она поможет со шторами. Я пришёл, а там стол накрыт, пирог с капустой, и эта Оксана сидит. В блузке.
– А антресоль?
– Надь, какая антресоль. Там её нет. Ты же лучше меня знаешь.
Знала. Я в этой однушке каждое лето у бабы Зои жила, пока в школу ходила. Никаких антресолей, только кладовка с банками.
– И сколько ты там просидел?
– Минут двадцать. Выпил чаю и ушёл. Она ни при чём, Надь. Её, по-моему, тоже привели как на смотрины. Сидела вся красная, в телефон смотрела.
– Двадцать минут на смотринах. А мне – антресоль.
– А что я должен был сказать? Мать меня сватает, а я пошёл? Ты бы тут всю ночь не спала.
– Я и так не сплю.
Он потёр лицо ладонями. Щетина зашуршала.
– Какая она хоть? – спросила я. Сама не знаю зачем.
Он подумал.
– Нормальная.
Я засмеялась. Он не понял почему, а объяснять я не стала.
– Парикмахер, между прочим, – зачем-то добавил он. – Мама три раза сказала. Квартира своя, сын в седьмом классе.
– Ну, раз квартира своя.
– Надь. Я с тобой, ты это знаешь. Но мать на улицу я выгонять не буду. Не проси.
– Я не прошу на улицу. У неё своя квартира есть. Я прошу первое декабря.
– Я ей сказал.
– И что?
– Сказала, посмотрит.
Посмотрит она.
Ночью я не спала. Лежала, слушала, как Стас дышит, потом ушла на кухню и сидела там в темноте с кружкой остывшей воды. И думала, если честно, не про Оксану. Про то, что Римма сказала в первый раз. Ни детей, ни своего угла.
Мне сорок один. Лизу я родила в двадцать два, от первого мужа, а со Стасом за девять лет общих детей так и не завели. Сначала ипотека, потом возраст, потом как-то перестали об этом говорить. Он говорил: и так хорошо. Я верила. А если не хорошо? Если он там, с пирогом и Оксаной в блузке, все двадцать минут сидел и прикидывал, как могло быть по-другому?
И однушку я правда берегу для Лизы. Ни от кого не скрываю. Со стороны, наверное, так и выглядит: он платит половину за нашу двушку, а бабушкино – моей дочке. Может, Римма не такая уж и дура.
Под утро уснула прямо за столом, щекой на локте. Стас разбудил, накрыл пледом. Ничего не сказал.
***
В пятницу у меня был выходной – лаборатория сдала большой заказ. Никому звонить не стала, села в машину и поехала в Давыдовский сама. Посмотреть на этот пол, которого нет.
Подъезд у свекрови старый, но чистый. На площадке второго этажа кто-то поставил на подоконник кактус в ведёрке из-под майонеза. Кактус цвёл. В конце октября, розовым. Я даже остановилась.
Позвонила. Открыли не сразу, и открыл совсем не тот, кого я ждала: парень лет тридцати, в майке и трениках, в руке тарелка с пельменями.
– Вам кого?
– Римму Павловну. Я её невестка.
– А она тут не живёт. Мы снимаем, с первого октября. Кать, тут к хозяйке!
Из комнаты выглянула девушка с полотенцем на голове. Посмотрела на меня настороженно.
– А что-то случилось? Мы двадцать тысяч двадцатого числа переводим, ни разу не задержали. Договор у нас есть.
– Нет-нет, ничего не случилось. Я думала, тут ремонт.
– Так ремонт был, – парень пожал плечами и махнул вилкой за спину. – Мы уже на готовое заехали. Только в коридоре плинтус не прибит, хозяйка мастера обещала. Месяц ждём. Говорит, бригадир у неё запил.
Я посмотрела ему за плечо. Пол там был. Светлый ламинат под дуб, новенький, ещё пахнущий магазином. Стены светлые, свежие.
– Спасибо, – сказала я. – Извините, что помешала.
Спустилась. Постояла возле кактуса. Потом вышла, села в машину и сидела, не заводясь, как Стас тогда у бабушкиного дома. Смешно. Научилась.
На заднем сиденье валялся Лизин полосатый шарф, она его ещё в августе забыла. Я зачем-то перегнулась, сложила его вчетверо и убрала в бардачок.
Набрала мужа. Он не взял: Стас у меня механик по лифтам, а в шахте связи нет. Набрала ещё раз. Потом открыла номер свекрови и сбросила раньше, чем пошёл гудок.
Пол, которого не было, я видела своими глазами. Двадцать тысяч двадцатого числа – тоже, считай, видела. Оставалось понять одно: знал ли об этом Стас.
Листок из хлебницы
Он не знал.
Это было видно по лицу. Так не играют. Сел на пуфик в прихожей, не сняв ботинок, и долго смотрел на коврик.
– С первого октября, – повторил он. – Она мне позавчера говорила, что пол не положен.
– Мне тоже.
– Зачем?
– Вот у неё и спросим.
В воскресенье мы поехали на Шагова вдвоём. Скандала я не хотела: предложу два варианта, и пусть выбирает.
Свекровь открыла и всё поняла. Не знаю по чему. Может, Стас не поздоровался.
– Проходите, раз пришли.
На кухне пахло жареным луком. Полка так и висела криво.
– Римма Павловна, я была в Давыдовском, – сказала я. – Видела ваших жильцов. И пол видела.
Она спокойно поставила чайник.
– Ну и что?
– Ничего. Давайте так. Либо к первому декабря вы возвращаетесь к себе, жильцов за месяц предупредить успеете. Либо живёте тут дальше, но платите мне, как прежние жильцы, шестнадцать тысяч. Вы же двадцать получаете.
– Вот, – свекровь посмотрела на сына. – Я тебе что говорила?
– Мам. – Голос у Стаса сел. – Почему ты мне не сказала?
Она постояла у плиты спиной к нам. Потом открыла хлебницу, достала сложенный вчетверо листок и положила на стол. График платежей из банка. Двести пятьдесят тысяч на три года, по десять тысяч в месяц.
– Вот почему, – сказала она. – Соседи сверху платить не хотят, я на них в суд подала, а там всё тянется. А рабочим надо было сразу. Пенсия у меня двадцать одна. С чего мне платить?
– Надо было мне сказать, – повторил Стас.
– Тебе? – Она вдруг отвернулась к окну, и голос у неё сломался. Не от злости. – Я почти сорок лет ни у кого копейки не просила. Отец твой ушёл, тебе пять было, – я не просила. А тут приду к сыну, который сам в ипотеке по уши, и скажу: дай? Не пойду. Лучше чужим людям сдам.
Я смотрела на её руки. Она мяла край того самого фартука с подсолнухами, мяла и разглаживала. Я, честно, на минуту почти передумала. Почти.
– Я понимаю, – сказала я. – Поэтому и предлагаю, а не выгоняю.
Она повернулась, и лицо у неё было уже другое. Собранное.
– Платить я тебе не буду. Это семейное жильё, Стасик тут не чужой. И съезжать до весны не стану. У людей договор до апреля, куда я их посреди зимы? Стас, скажи ей.
Стас молчал. Смотрел на график.
– Мам, может, правда хотя бы до Нового года, – сказал он наконец.
– Вот и договорились, – кивнула она, будто он сказал всё, что надо. И добавила мне, мягко так, по-родственному: – А Оксана, между прочим, спрашивала, почему он такой грустный ходит. Посторонний человек, а заметил.
Я встала и надела куртку.
***
Юрист сидел в полуподвале возле Торговых рядов. Пожилой, с усами, на столе банка с барбарисками, на стене календарь с рыжим спаниелем, почему-то открытый на марте. Я так и не решилась спросить почему.
Выслушал, не перебивая.
– Квартира к вам перешла по наследству, значит, она только ваша, хоть вы и в браке. Муж на неё прав не имеет, его мама тем более. Живёт она у вас бесплатно и без срока. Это безвозмездное пользование. Отказаться от него вы можете в любой момент, но предупредить обязаны за месяц. Письменно.
– И всё?
– Заказным письмом, с уведомлением о вручении и описью вложения. Чтобы потом никто не сказал, что не получал. Не съедет через месяц – иск о выселении. Но до суда в таких делах обычно не доходит.
Он развернул барбариску, пошуршал фантиком.
– Только вы понимаете, что это мать мужа? Бумага – она навсегда. Её потом не отзовёшь.
Я понимала.
Дома я набирала уведомление часа два: всё время стирала. То слишком холодно выходит, то как будто извиняюсь. В итоге осталось пять строк. Прошу освободить жилое помещение по такому-то адресу в течение одного месяца с момента получения настоящего уведомления. Подпись, дата.
Стас стоял в дверях.
– Надь, подожди до весны. Ну что тебе, жалко?
– Не жалко. Противно, если честно. Она меня при тебе ненормальной называет, водит тебя на смотрины, живёт у меня бесплатно, а свою сдаёт.
– У неё кредит.
– У неё кредит. А Лиза в Ярославле с сентября за комнату платит из моей зарплаты. И я ей предлагала по-хорошему, ты сам слышал.
Он постоял.
– Делай как знаешь.
– А ты?
– А я не знаю, Надь.
И ушёл на балкон.
Письмо я отнесла на почту в понедельник, второго ноября. Передо мной в очереди женщина отправляла в Норильск посылку с соленьями и всё спрашивала, не побьются ли банки. Я вспомнила, как лет в двенадцать послала в журнал «Костёр» свои стихи и полгода бегала к почтовому ящику. Так и не ответили. Впрочем, не о том речь.
Копию решила отдать ей в руки. В субботу мы со Стасом поехали на Шагова.
Дверь открыла не она.
Полотенце с петухами
Открыла женщина лет тридцати пяти. Светлая, коса через плечо, в руках кухонное полотенце. Наше полотенце, бабушкино, с петухами.
– Вы к Римме Павловне? – Увидела Стаса, растерялась, покраснела. – Она на балконе, бельё снимает. Я сейчас.
Можно было не спрашивать, кто это.
Стас отступил на шаг, на площадку. Как будто порог стал горячий.
Свекровь вышла через минуту. Увидела нас, увидела конверт у меня в руке и прикрыла за собой дверь. Не до конца. Оксана так и осталась стоять в щели, с полотенцем.
– Римма Павловна, это копия, – я протянула лист. – Оригинал придёт по почте, заказным. Через месяц со дня получения прошу освободить квартиру.
Она взяла бумагу и отодвинула от глаз на вытянутую руку: очки остались в квартире. Читала долго. Сверху кто-то спускал детскую коляску, колёса стукали по ступенькам, бум, бум, бум, и я зачем-то считала эти удары. На девятом сбилась.
– Вот, – сказала свекровь. Не мне, сыну. И тряхнула бумагой в мою сторону. – Видишь? Вот она, твоя жена. Письма матери пишет. С описью.
– Мам.
– Что «мам»? – Она понизила голос, но ровно настолько, чтобы в щели было слышно. – Разводись, Стасик. Я тебе нормальную жену найду. Уже нашла, считай.
Оксана за дверью опустила глаза в полотенце.
Я ждала, что он опять скажет «не начинай». Честно, ждала. Даже приготовилась.
Стас посмотрел на мать. Потом на Оксану, коротко, как смотрят на чужого человека в очереди. И сказал спокойно, без крика:
– Хорошо, мам. Давай так. Разведусь – перееду к тебе, в Давыдовский. Ты только жильцов своих предупреди, Катю с мужем, чтобы к первому числу освободили. Мне же где-то жить надо. Своего угла у меня, ты сама говоришь, нет.
Свекровь побелела. Не покраснела, как от злости бывает, а побелела вся, до губ. Бумагу опустила.
– Какие жильцы? – тихо спросила Оксана из-за двери. – Вы же маме говорили, у вас после потопа жить нельзя.
Никто ей не ответил.
– Я, наверное, пойду.
Через минуту она вышла уже в пальто, полотенце аккуратно повесила изнутри на ручку двери и прошла мимо нас вниз, почти бегом. Внизу как раз хлопнула подъездная дверь за коляской.
– Пойдём, Надь, – сказал Стас.
В машине он опять не заводил мотор. Сидел, держал руки на руле.
– Я ей это при чужом человеке сказал.
– Ты сказал правду.
– Правду можно было и дома, – ответил он. И завёл.
***
Съехала она в начале декабря, на день раньше срока. Сама. Приехал грузовичок, двое грузчиков и Стас. Меня не звали, я и не поехала.
Ключ Стас привёз вечером. Один.
– А второй? – спросила я. – Я ей два давала. Второй на брелоке с пластмассовой клубничкой.
– Говорит, второго не было. Говорит, ты путаешь.
Не путаю. Брелок этот я помню. Но искать не стала, вызвала мастера и поменяла замок. Второй ключ так и не нашёлся. Может, лежит где-нибудь у неё в хлебнице, под графиком платежей.
С января в однушке живёт девочка-фельдшер со скорой, с котом. Платит шестнадцать тысяч, как прежние. Лиза перестала звонить мне в конце месяца виноватым голосом.
А кредит свекрови теперь гасит Стас. Десять тысяч, десятого числа, из своей зарплаты. Сказал мне об этом за ужином:
– Это не обсуждается, Надь.
Я и не обсуждала. Только поездку в Карелию, про которую мы с весны мечтали, тихо убрала на потом. Он заметил. Промолчал.
По воскресеньям он ездит к матери один. Возвращается к обеду, ест молча, потом долго сидит на балконе. Что они там обсуждают, не знаю. Про меня, по-моему, не говорят вообще. На Новый год она позвонила ему в десять вечера, поздравила и положила трубку. Меня к телефону не попросила. Я и не ждала. Но почему-то запомнила, что в десять, а не в двенадцать.
В январе у Лизы был день рождения. Римма Павловна с тех пор, как Лизе исполнилось десять, каждый год присылала ей открытку, а в открытке пятьсот рублей. В этот раз не прислала.
– Мам, а бабушка Римма на меня обиделась? – спросила Лиза по телефону. – Я же ей ничего не сделала.
Я не знала, что ответить. Сказала, что почта, наверное, задерживается.
А в феврале знакомая из клиники на Мира рассказала, что свекровь приходила к ним переделывать мост. Жалуется, натирает. Не натирает он. Я его три вечера подгоняла.
Оксану я больше не видела. И так и не поняла, знала ли она, на какие смотрины её позвали в ту среду.
Вот и скажите мне честно. Вы бы на моём месте отправили матери мужа заказное письмо с описью, в ноябре, зная про её кредит? Или дали бы ей спокойно дожить в бабушкиной однушке до весны, раз уж муж в итоге всё равно встал на мою сторону?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
— Мне нет дела, как твоя сестра будет возвращать долг, но чтобы к завтрашнему вечеру все деньги, которые она у нас занимала были дома!