Герман сидел за столом, разложив перед собой распечатанные листы. На верхнем — фотография дома: веранда в резных столбиках, баня под скатом, яблони, выкрашенный синим забор. Он поднял голову с таким лицом, будто выиграл в лотерею и великодушно решил поделиться половиной.
— Наконец-то. Я тебя два часа жду.
— Я предупреждала, что задержусь. У нас премьера через неделю, а у принцессы разболталось плечо.
— Принцесса подождёт. Садись, у меня новость.
Полина села. Взяла верхний лист, посмотрела на цифру внизу и положила обратно — аккуратно.
— Это что?
— Это наше будущее, — сказал Герман и развернул листы к ней веером. — Восемнадцать километров от города, двести квадратов, участок двенадцать соток. Скважина, газ, баня. Я уже звонил, хозяин торгуется.
— Восемнадцать километров от чего? От моей мастерской? От школы Тимофея?
— Полина, ты сначала дослушай, а потом фыркай.
— Я не фыркаю. Я спрашиваю.
Он сложил руки на столе, как человек, который долго репетировал и не намерен позволить сбить себя с ритма. Полина знала это выражение лица. Так он рассказывал начальству про трещины в рельсах — уверенно, с цифрами, не допуская возражений.
— Схема простая, — начал Герман. — Твою квартиру продаём. Мамин домик в посёлке тоже продаём, он копеечный, но всё равно деньги. Складываем. Добавляем то, что у нас отложено, и берём этот дом. Без кредита, представляешь? Вообще без банка.
— А жить там кто будет?
— Мы. И мама.
Полина медленно вдохнула. Где-то в глубине квартиры Тимофей завозился во сне — он спал днём редко, только когда уставал до предела.
— Что значит продать квартиру и купить общий дом? — она всё ещё не понимала, какую игру затеял муж. — А где тогда будет жить твоя мать?
— Я же сказал. С нами.
— Ты сказал так, как будто это уже решено.
— Это и решено, — Герман хлопнул ладонью по фотографии дома. — Мы с мамой всё обсудили. Ей одной тяжело, ты же видишь. Печку топить, воду носить, огород. Ей семьдесят один.
— Ты обсудил с матерью продажу моей квартиры.
— Нашей квартиры.
— Моей, — сказала Полина ровно. — Той, которую мне оставила моя мать. Той, где я выросла. Ты её видел, когда приехал сюда с двумя сумками и пакетом инструментов.
Герман откинулся на спинку стула. Лицо у него сделалось обиженным, будто это ему сейчас предложили расстаться с половиной жизни.
— Начинается. Опять счёты.
— Это не счёты. Это факты.
— Факты, — передразнил он. — Ты хоть понимаешь, что ты предлагаешь? Оставить пожилую женщину одну в доме, где зимой стены промерзают?
— Я ничего не предлагала. Я вообще узнала обо всём три минуты назад, из бумажек на столе.
— Потому что я хотел сделать сюрприз!
— Сюрприз, — повторила Полина. — Сюрприз — это билеты в театр. А это называется по-другому.
Герман встал, прошёлся по комнате, вернулся. В нём уже закипало то раздражение, которое он обычно сбрасывал на работе, ругаясь с диспетчерами.
— Ты просто не хочешь помогать моей матери. Скажи честно, и закончим.
— Я не хочу продавать СВОЮ квартиру. Это разные слова, и ты их отлично слышишь.
— Одно и то же!
— Нет. Помогать я готова. Лекарства, сиделка, дрова, ремонт — говори, что нужно, я включусь. Но переезжать в дом, где хозяйкой будет Тамара Андреевна, я не стану.
— Хозяйкой будешь ты!
— Герман, — Полина усмехнулась коротко и невесело. — Твоя мать в моей кухне переставляет банки, потому что «так удобнее». Она перестилает постель Тимофея, потому что «ты неправильно заправляешь». Она говорит, что я порчу ребёнка кружками и театрами, а ему нужна дисциплина. И ты хочешь поселить нас под одну крышу.
— Она пожилой человек. Ей можно.
— А мне, значит, нельзя ничего.
Он схватил листы, выровнял их стуком о стол и сунул под настольную лампу, будто прятал от неё.
— Тимофею нужен воздух. Свой двор. Собака. Ты видела, какой он бледный?
— Он бледный, потому что зима. И потому что ты сам три вечера подряд кричал на него из-за тетрадей.
— Я не кричал!
— Ты объяснял, — сказала Полина. — Очень громко.
Герман сжал губы. Он умел злиться молча и тяжело, и в такие минуты казался больше, чем был.
— Значит так, — произнёс он наконец. — Мама уже разговаривала с покупателями на свой дом. Всё движется. Не упрямься.
— Я не упрямлюсь. Я говорю «нет».
— Ты говоришь «нет» семье.
— Я говорю «нет» плану, который сочинили без меня и про меня.
Из коридора послышались шлёпающие шаги. Тимофей вышел заспанный, в носках, с примятой щекой, посмотрел на отца, потом на мать.
— Вы ругаетесь?
— Мы обсуждаем, — быстро сказал Герман.
— Мы ругаемся, — поправила Полина. — Но не из-за тебя. Иди умойся, я сейчас разогрею ужин.
Мальчик кивнул и ушёл. Герман проводил его взглядом и повернулся к жене — уже тише, но злее.
— При ребёнке — ни слова больше. Поняла?
— Тогда и ты при ребёнке не показывай ему картинки с домом. Я видела твои поиски в истории на планшете. Ты уже водил его по фотографиям.
Он не ответил. Это было признание.
***
Тамара Андреевна явилась в субботу, с пакетом варенья и лицом человека, прибывшего с инспекцией. Разулась медленно, поставила туфли носками ровно к стене и осмотрела прихожую так, будто искала, к чему прицепиться, и нашла — пыль на плинтусе.
— Здравствуй, Полиночка. Работаешь всё?
— Здравствуйте. Работаю.
— Куколки твои. — Свекровь прошла в комнату, села в кресло, поправила подол. — Хорошее дело, конечно, для души. Только денег в нём нет.
— Достаточно.
— Достаточно — это когда у мальчика своя комната, а не угол за шкафом.
Полина стиснула зубы. У Тимофея была своя комната — маленькая, но своя, и шкаф там стоял ровно один.
Герман вынес табурет и сел рядом с матерью, как адвокат подле клиента. Тимофей возился в коридоре с шнурками робота, прислушиваясь.
— Ну что, дети, — начала Тамара Андреевна. — Давайте по-людски. Я не чужая, я не прошу подарить. Я вкладываю свой дом. Вы вкладываете квартиру. Оформим на Германа, и живём.
— На Германа, — повторила Полина.
— А на кого же? Он мужчина, он голова.
— Квартира — моя. Оформлять её продажу в чужую пользу я не буду.
Свекровь поджала губы и посмотрела на сына с укоризной: вот, мол, слышишь, чем дышит твоя жена.
— Полина, ты пойми, — вкрадчиво сказала Тамара Андреевна. — Я ведь могла бы и завещание написать. Дом-то потом весь ваш будет. Ну, ваш с Жанной, пополам. Хотя, знаешь, я теперь сомневаюсь. Может, и на одну Жанну оформлю. Она со мной не спорит.
— Оформляйте на кого хотите, — сказала Полина. — Это ваше имущество, распоряжайтесь им свободно. Я к нему не тянусь.
— Ах, вот как ты заговорила.
— Именно так. И того же прошу в ответ.
Герман кашлянул, вмешался:
— Мама, не надо про завещание. Мы не об этом.
— А о чём? — Тамара Андреевна повысила голос. — О том, что я семь лет с твоим сыном сидела, пока эта в своей мастерской деревяшки строгала? Кто его из садика забирал? Кто ночами с температурой? А теперь мне говорят: живите, Тамара Андреевна, в своей халупе, воду носите вёдрами.
— Вам никто этого не говорил.
— Мне это говорит твоё «нет»!
— Моё «нет» касается продажи квартиры, — отчеканила Полина. — Давайте я предложу другое. Сиделка три раза в неделю. Я оплачу половину. Герман поедет и сделает вам нормальный санузел, чтобы не носить вёдра. Печь заменим на котёл. Это реально, это быстро и это не требует ничьих квартир.
— Мне не нужны чужие женщины в доме!
— Тогда переезжайте к Жанне. У неё двушка.
Тамара Андреевна вспыхнула так, что даже Герман отодвинулся.
— У Жанны собаки!
— У Жанны собаки, а у меня ребёнок, — сказала Полина. — И мне почему-то можно.
Свекровь встала. Пакет с вареньем остался на столе — как трофей, который решено не забирать, чтобы стыдил.
— Герман, — сказала она, — ты видишь, кого ты в дом привёл?
— Мама…
— Молчи. — Она повернулась к Полине. — У меня давление под двести из-за вас. Слягу — вспомните. Только поздно будет.
И ушла, не дав себя проводить.
Тимофей выглянул из коридора, держа робота за ногу.
— Бабушка будет жить с нами?
— Пока нет, — сказала Полина.
— А потом?
— А потом — как мы решим. Все вместе.
— Я не хочу, — тихо сказал мальчик и посмотрел на отца. — Она смотрит, как я ем. И считает ложки.
Герман дёрнул щекой и вышел на балкон. Разговаривать с сыном об этом он был не готов.
***
Жанна приехала в четверг, после смены на площадке, где натаскивала овчарок. Пахнуло с порога холодом и уличным ветром, она уселась на край стула и сразу перешла к делу — как на разборе, где нет времени на вежливость.
— Я поговорить прямо. Без реверансов.
— Говори.
— Ты рушишь семью.
Полина отложила стамеску, которой подтачивала шарнир куклы, и села напротив.
— Продолжай.
— В нашей семье так не принято, — Жанна смотрела твёрдо. — Своих не бросают. Мать одна, ей тяжело, брат готов взвалить это на себя. А ты упёрлась в квадратные метры.
— «Быть вместе» — это не значит жить по чужому расписанию и слушать, как я неправильно дышу.
— Никто тебя не заставляет дышать.
— Заставляют. Каждый раз, когда твоя мать приходит и переставляет мои вещи.
Жанна фыркнула, как её собаки перед командой.
— Банки не переставляй — и всё.
— Хорошо, — сказала Полина спокойно. — Тогда сделаем иначе. Продай свою квартиру. Прибавь мамины деньги. Купите тот самый дом с верандой и баней — и живите вдвоём. Идея-то прекрасная, ты сама говоришь.
Жанна медленно выпрямилась. Лицо у неё стало таким, будто ей сунули под нос счёт за чужой обед.
— Ты в своём уме?
— Вполне.
— Это не моя идея! Это Герман придумал, он и мать накрутил. Вот пусть они и съезжаются, а я в стороне.
— Ага, — кивнула Полина. — В стороне. Но советы раздаёшь.
— У меня собаки, у меня графики, у меня ипотека почти выплачена!
— А у меня — квартира моей матери и сын, который считает ложки под чужим взглядом.
— Ты злопамятная.
— Я памятливая. Это не одно и то же.
Жанна встала, застегнула куртку резким движением.
— Герман тебя за это не простит.
— Значит, не простит.
— И мать тебе этого не забудет.
— А она мне и так ничего не забывает, — сказала Полина. — Даже то, чего не было.
Золовка ушла, хлопнув дверью.
Вечером Полина позвонила Ксении. Та вела аукцион и ответила только через час — голосом человека, который три часа подряд выкрикивал цифры.
— Рассказывай.
— Меня хотят выселить из моего детства.
— Подробнее.
Полина рассказала. Ксения слушала, не перебивая, и в конце спросила единственное:
— Документы на квартиру где?
— В ящике.
— Забери оттуда и убери туда, где никто не найдёт. Не потому что он вор. Потому что люди в таком состоянии делают глупости, а потом объясняют их любовью.
— Ты преувеличиваешь.
— Я работаю с людьми и деньгами, — сухо сказала Ксения. — Деньги не портят людей, они их проявляют. И, Полина, зафиксируй одну вещь: ты имеешь право сказать «нет» без объяснения причин. Причины — это вежливость, а не обязанность.
На следующий день в мастерской Динара, не отрываясь от механизма летящей птицы, вставила своё:
— Если ты продашь квартиру, ты станешь гостьей в собственной жизни.
— Красиво сказала.
— Я не красиво, я точно, — Динара щёлкнула пинцетом. — У меня подруга так сделала. Через год у неё в доме была одна комната, и та проходная. И все удивлялись, чего она злая.
***
Взрыв случился в понедельник. Герман пришёл со смены, бросил сумку у порога и сразу — без предисловий, без раздевания:
— Мама сдала дом покупателям. Аванс взяла.
Полина отложила кисть.
— Это её дело.
— Это наше дело! — Он подошёл ближе, опёрся руками о стол. — Она это сделала, потому что верила, что мы поступим по-человечески. Она уже вещи собирает!
— Я не давала согласия. Ни устно, ни письменно, ни кивком.
— Ты обязана!
— Кому?
— Мне! — Герман выпрямился. — Я твой муж. Я принимаю решения по большому. Моя мать — старший человек в семье. Ты должна нас слушать, а не устраивать концерты.
— «Должна», — повторила Полина. Она произнесла это медленно, словно взвешивая деревянную деталь на весах. — Я должна государству налоги, а сыну — ужин. Всё остальное — договорённости. Наши с тобой договорённости ты нарушил первым.
— Я забочусь!
— Ты распоряжаешься.
— Хорошо, — сказал он и кивнул несколько раз, как человек, у которого лопнуло терпение. — Раз так — я поеду к матери. Поживу там. Подумаю, что дальше.
— Поезжай.
— Ты даже не остановишь?
— Нет, — сказала Полина. — Ты взрослый. Взрослые сами отвечают за свои поступки.
Он ушёл в спальню, собрал сумку — с грохотом молний, с демонстративным шумом ящиков. Полина стояла в проёме и смотрела. Ни слезинки, ни слова.
В дверях он всё-таки обернулся.
— Ты понимаешь, что это конец?
— Я понимаю, что это твой выбор.
— Мой?!
— Ты собираешь сумку. Не я.
Дверь закрылась. Из детской тут же показался Тимофей.
— Папа уехал?
— На несколько дней. К бабушке.
— Из-за дома?
— Из-за дома.
Мальчик сел на пол, прислонился к косяку и обнял колени.
— А бабушка всё равно будет жить с нами?
— Не знаю, Тим.
— Я не хочу, — сказал он серьёзно, по-взрослому. — Она говорит, что я неправильно держу ручку. И что мальчики не плачут. И считает, сколько я съел.
— Я слышу тебя.
— А папа меня не слышит.
Полина присела рядом.
— Я тебе обещаю: мы придумаем, как помочь бабушке. Настоящую помощь, а не показуху. Но мы не будем ради этого отдавать нашу жизнь. Ни мою, ни твою.
— Честно?
— Честно.
Неделя прошла густо и тяжело. Тамара Андреевна звонила дважды в день — то с жалобами на сердце, то с обвинениями; Жанна прислала длинное сообщение про совесть; Герман молчал.
На шестой день он написал: «Можно прийти?» Полина ответила одним словом: «Приходи».
***
Он вошёл, снял ботинки, сел на табурет в коридоре и долго молчал.
— Я был неправ.
— В чём именно? — спросила Полина. — Мне нужны детали, иначе это просто звук.
— В том, что решил за тебя. В том, что притащил бумажки и объявил, как приказ по бригаде. Мы тебя вчетвером прижали — я, мать, Жанна, ещё и Тимофея приплёл с его свежим воздухом. Тебе дышать не дали.
— Дальше.
— Дальше — прости.
Полина села напротив, на стул, и положила руки на колени.
— Принимаю. Теперь условия.
— Ты как на переговорах.
— Потому что это и есть переговоры. Первое: квартира не продаётся. Никогда. Даже если очень надо. Даже если все умирают от возмущения.
— Хорошо.
— Второе: помощь твоей матери — да, обязательно. Деньгами, руками, врачами. Но по нашему решению, а не под её ультиматумы и по возможности.
— Согласен.
— Третье: никаких договорённостей за моей спиной. Ни с матерью, ни с сестрой. Если я узнаю о плане из чужих слов — разговор закончится, и не так, как сегодня.
Герман кивнул. Потом поднял голову.
— А если мама всё-таки продаст дом?
— Это её право и её последствия, — сказала Полина. — Я предлагала три раза: сиделка, котёл, санузел. Предложу и в четвёртый. Но я не буду платить её квартирой. То есть моей.
— Она скажет, что мы её бросили.
— Она скажет это в любом случае, — Полина усмехнулась. — Это её любимая формулировка. Мы просто не будем платить за то, чтобы она её не произносила.
Он вздохнул, потёр ладони.
— Тимофей где?
— В комнате. Иди сам.
Герман ушёл в детскую, и оттуда сначала было тихо, потом послышались два голоса — низкий и тонкий, и коротенький смешок.
Вечером он снял полку, которая перекосилась ещё в январе, вбил новые дюбели и повесил ровно, проверив уровнем. Тимофей делал уроки и мурлыкал что-то без слов, с той самой мелодией, которую невозможно опознать. Полина поливала цветы на подоконнике — фиалки матери, семнадцатилетние, упрямые, как всё в этой квартире.
Она поставила лейку и подумала, что впервые за месяц говорит в этом доме своим голосом и её слышат.
Это продлилось девятнадцать дней.
***
Звонок раздался в десять вечера. Герман взял трубку, послушал, и лицо у него стало странно неподвижным.
— Мама. Ты… что сделала?
Полина отложила эскиз новой марионетки. Из трубки доносился торжествующий голос — громкий, звенящий.
— Повтори, — сказал Герман. — Медленно повтори.
Он выслушал. Потом положил телефон на стол и сел.
— Она продала дом в посёлке. Всю сумму внесла как первый взнос. И взяла ипотеку на тот самый дом. С верандой.
— Она? В семьдесят один?
— Одобрили. Под залог самого дома, на пятнадцать лет, с поручительством Жанны. Она… — Герман сглотнул. — Она уже подписала. Вчера.
— Сколько платёж?
— Пятьдесят две тысячи в месяц.
Полина медленно закрыла эскиз.
— А пенсия у неё — двадцать одна.
— Двадцать одна.
— И что она говорит?
— Что теперь мы никуда не денемся, — Герман произнёс это почти шёпотом. — Что дом куплен, дело сделано, и нам «придётся впрягаться». Что она нас всех подтолкнула, раз мы сами не хотели.
— Подтолкнула, — повторила Полина. — Она взяла нас в заложники и называет это толчком.
Телефон зазвонил снова — Жанна. Герман включил громкую связь, и в комнату ворвался её голос, срывающийся, свистящий от злости:
— Ты знал?! Ты знал, что она это затеет?
— Не знал.
— А кто ей полгода пел про воздух и веранду? Кто картинки распечатывал? Кто ей говорил: мама, продадим, сложимся, заживём? Ты!
— Я не говорил про кредит!
— Ты подал идею! — Жанна почти кричала. — А теперь у меня поручительство, потому что она мне сунула бумаги и сказала — подпиши, это формальность, я не разберусь без тебя! И я подписала, потому что я дура, а она — мать!
— Успокойся.
— Не буду! Первый платёж двадцать восьмого. Если она не заплатит — банк придёт ко мне. У меня своя ипотека, у меня собаки, у меня смены по двенадцать часов!
— Мы что-нибудь придумаем.
— «Мы»? — Жанна засмеялась коротко и зло. — Ты мне только что сказал «мы»? Где ты был, когда она ездила в банк? Ты был у жены, полку вешал!
Связь оборвалась.
Герман положил телефон и посмотрел на Полину.
— Скажи что-нибудь.
— Что ты хочешь услышать?
— Хотя бы не «я предупреждала».
— Я и не скажу, — Полина встала, прошлась вдоль стола, остановилась. — Скажу другое. Мне жаль. Правда жаль. И я знаю, о чём ты сейчас подумал, ещё до того, как ты подумал.
Он молчал.
— Ты подумал про мою квартиру.
— Полина…
— Ты подумал: если продать — закроем ипотеку, и всё решится. Ведь правда?
Герман опустил глаза.
— Мысль мелькнула.
— Спасибо за честность. Ответ прежний. Нет.
— Она же утонет. У неё нет ни жилья, ни денег. Дом заберут через полгода просрочки, и она останется на улице. Моя мать — на улице.
— Она не окажется на улице, — сказала Полина. — Она окажется у тебя. Или у Жанны. И это будет тяжело, некрасиво и надолго. Но это последствия её решения, а не моего.
— Ты жестокая.
— Я трезвая, — Полина села напротив него, положила ладони на стол. — Давай посчитаем. Если я продам квартиру, мы закроем её долг. А дальше? Мы вчетвером — в чужом доме, где хозяйка — она, потому что дом на ней. Через год она скажет, что я неправильно топлю котёл, и намекнёт, что мне пора привыкать быть тише. А у меня не будет ни стен, ни двери, ни адреса.
— Я не позволю.
— Ты уже позволил всё, что могло случиться, — сказала она. — Не со зла. Из благих намерений. Ты рисовал ей веранду и баню, ты приносил распечатки, ты говорил, что «мы что-нибудь придумаем», — и она услышала «придумаем», а не «подумаем». Она поверила и прыгнула.
Герман сжал руками голову.
— И что теперь?
— Теперь работа. Продавать дом обратно, срочно, с потерей. Просить у банка реструктуризацию. Искать юриста — я позвоню Ксении, у неё есть люди. Может быть, признать сделку неудачной по состоянию здоровья, если врачи подтвердят. Всё это грязно, долго и унизительно. Но это единственный путь.
— Она не согласится продавать. Она упрётся.
— Значит, будет платить, — сказала Полина. — Пока не упрётся во что-нибудь твёрдое.
— Я не могу так с ней.
— А со мной — можешь?
Он поднял голову.
— Это удар ниже пояса.
— Это вопрос. Отвечай.
Герман долго молчал. Потом сказал глухо:
— Не могу.
— Тогда мы вместе. Но на моих условиях. Квартира — не обсуждается. Деньгами — помогаем, сколько вытянем, и ни рубля сверх. И ты сам, лично, скажешь матери, что схема с «подтолкнуть» больше не работает.
— Она мне этого не простит.
— А ты выбирай, — сказала Полина. — В этой истории все уже всё выбрали. Кроме тебя.
Из коридора донеслись шаги. Тимофей стоял в проёме, в пижаме, держа под мышкой того самого робота.
— Пап, а бабушка правда купила дом?
— Правда, — сказал Герман.
— И мы туда переедем?
— Нет, — ответила Полина. — Мы никуда не переедем. Иди спать.
Мальчик кивнул и ушёл.
— Вы реально думали я это оплачивать буду? — я расхохоталась в лицо свекрови, когда принесли счёт.