— Пришло, — сказала мама вместо «здравствуй». — А чего опять двадцать пять?
Я стояла над гипсовой моделью чужой нижней челюсти и держала телефон плечом, стараясь не уронить его в ванночку с гипсом. Уведомление про автоплатёж «Маме» высветилось ещё в девять утра. Пятого числа оно приходит точнее любого будильника – с того апреля, когда не стало папы. После похорон я сама предложила помогать маме каждый месяц, чтобы она не считала копейки от пенсии до пенсии. Сначала пятнадцать тысяч, а с двадцать второго года – двадцать пять. «Спасибо» за всё это время я слышала от неё раза три, не больше. А вопрос про «чего так мало» звучал почти каждый месяц, как прогноз погоды.
— Мам, в лаборатории сейчас заказов меньше, — ответила я.
— А у меня цены больше! Ты в магазин давно заходила? Сыр по тысяче за кило. — Мама вздохнула так, будто несла этот сыр на себе от самого прилавка. — Людкина дочка мать на Алтай свозила. На две недели.
— Я очень рада за Людку.
— Рада она. А мать родную на Алтай кто повезёт? Стасик? У Стасика ипотека.
— Мам, у меня Лёва в этом году выпускается.
— Ну и что? Выпустится, никуда не денется. Все выпускаются.
Между прочим, моя зарплата – сто десять тысяч, и то если клиника не задерживает оплату за работы. Почти четверть этой суммы каждый месяц уходила в Ирбит, как налог, который никто не отменял. Лёве семнадцать, у него в июне ЕГЭ по физике, и от этого экзамена зависит, куда он поступит. Занятие с репетитором стоит две тысячи. Нужно бы два в неделю, а мы с осени ходим на одно. Я ведь сама урезала сыну физику, чтобы не трогать мамин перевод, и сама себе объяснила, что так правильно.
— Стасик вон в субботу смеситель мне на кухне поменял, — продолжала мама. — Полдня возился, все руки ободрал. А ты деньгами откупаешься, и всё.
Стасу тридцать восемь лет. Он живёт через две улицы от мамы и почти каждый день заходит к ней обедать. Про смеситель мама рассказывала так, будто брат вынес её на руках из горящего дома. Я слушала эту историю уже не в первый раз и каждый раз узнавала новые подробности про его героические ссадины.
— Мам, я здесь по десять часов в день стою.
— Ну стоишь. Зубы людям клеишь, не велика наука. Не шпалы же таскаешь.
Я посмотрела на свои руки – в гипсовой пыли, с мозолью от шпателя на среднем пальце. Этими самыми руками полтора года назад я сделала маме мост на шесть зубов. Металлокерамика, как для самой придирчивой пациентки нашей клиники, с подбором оттенка под её родную эмаль. Мама, наверное, прямо сейчас им и улыбалась, рассуждая про мою пустяковую работу.
— И вот ещё что, Уля. — Голос у мамы стал деловым. — Тимофею на хоккейные сборы надо двенадцать тысяч. До двадцатого. Ты ж тётка, скинь. И массажёр мне для ног присмотри, ноги к вечеру гудят.
— Мам, а Стас?
— А что Стас? У Стаса семья!
Она даже не спросила, как Лёва. От его выпуска она отмахнулась, как от мухи, хотя знала и про экзамен, и про репетитора. Племяннику одиннадцать, и его сборы – это семья. А мой сын с одной физикой в неделю – так, городские подробности. Пальцы тут же сжали шпатель, и воск на его кончике смялся в лепёшку. Я положила инструмент на стол и выдохнула. Итог я уже знала. Ещё в январе заказала в приложении выписку за все годы и сложила суммы, хотя сама себе запрещала это делать. Именно поэтому промолчать сейчас не получилось бы.
— Нет, мам, — сказала я.
— Что – нет?
— На сборы не дам. Тимофею на хоккей пусть отец заработает. Стасу тридцать восемь, он же не школьник.
— Ты что, считать мне взялась? — Мама задохнулась. — Родной матери?
— Посчитала. За эти годы я перевела тебе почти два миллиона. Это не откуп, мам. Это каждый месяц, без единого пропуска.
В трубке стало тихо. Так тихо, что я услышала, как у мамы на кухне тикают часы с кукушкой, которые вешал ещё папа.
— Ну знаешь… — начала она.
— Перевод будет приходить пятого, как всегда. Пока, мам.
И я нажала отбой первой. Впервые за всю нашу жизнь.
Компрессор в углу лаборатории гудел ровно, как ни в чём не бывало. Я стояла и смотрела на телефон, ожидая, что он сейчас же взорвётся звонком. Телефон молчал. Спина, которая с утра ныла между лопатками, вдруг разжалась, будто из неё вынули гвоздь, вбитый много лет назад. Я сказала «нет» собственной маме. И мир почему-то не рухнул.
Вечером Лёва сидел над задачей про наклонную плоскость и ругался на несчастный брусок, который никак не хотел скользить по правилам. Я сварила какао, как в его пятом классе, и он не стал ворчать, что давно взрослый. Задачу мы решили вдвоём, хотя физику я помню хуже, чем зубную формулу. Было смешно и очень тепло, почти как раньше. Но мама за весь вечер не написала ни слова. А мама так просто не отступает, я знала это с детства.
Пятого марта мама не позвонила вовсе, хотя перевод пришёл, как всегда. А двенадцатого, вечером, позвонила сама – голосом, которым просят вовсе не на хоккей.
***
Разговор она начала с кашля. Долгого, показательного, с паузами, в которые я должна была успеть как следует испугаться.
— Уля, у меня глаз садится, — сказала она. — Левый. Как в тумане всё, катаракта. Врач сказал, оперировать надо.
— Мам, так это же по полису делают.
— По полису! — Мама фыркнула. — По полису жди до морковкина заговенья. А в Екатеринбурге есть клиника частная, без очереди. Шестьдесят восемь тысяч.
Сумму она произнесла без запинки, как номер собственной квартиры. Значит, всё было уже рассчитано, причём заранее и до рубля.
— А какая клиника? — спросила я.
— Хорошая. Люди хвалят.
— Мам, ну как называется-то? Я же в медицине работаю, может, знаю их.
— Уля, какая разница, как называется! Там врачи, а не вывеска.
Она даже не назвала её. Ни адреса, ни фамилии врача – только цену, круглую и готовую, как сдача на кассе.
— Мам, давай ты мне пришлёшь направление, я узнаю…
— Уля, ну что ты как чужая? Я на пенсию в двадцать три тысячи живу, ты хоть понимаешь? Коммуналка, лекарства, хлеб. На такие деньги не проживёшь! А ты мне про направления.
Мои переводы в эту арифметику почему-то не входили. Они будто растворялись по дороге в Ирбит, как сахар в горячем чае, – и следа не оставалось. Я много раз пыталась понять, куда уходят эти деньги у человека, который дальше рынка никуда не ездит. И каждый раз себя останавливала: неприлично же, на самом деле, считать мамины траты.
— Ослепну – на твоей совести будет, — сказала мама уже другим, тихим голосом. — В очках-лупах да со вставными зубами помирать. Хорошую ты мне старость устроила.
Про вставные зубы она сказала так, будто я и в них была виновата. Смешно, если вспомнить, чьими руками они сделаны. Только мне смешно не было.
Лёва стоял в дверях кухни с кружкой. Услышал про «ослепну», тут же развернулся и ушёл в коридор. Он с детства не выносит, когда бабушка так говорит, и я его прекрасно понимаю.
Я всё-таки не отказала сразу. Мне же не жалко денег на мамин глаз, если это действительно глаз, а не очередные хоккейные сборы под другим названием.
— Хорошо, мам. Пришли мне счёт клиники, я оплачу напрямую. Им на расчётный счёт.
— Как это – им?
— Так. Клинике. На руки не дам.
— То есть ты родной матери не доверяешь? — Мама уже не просила, она почти кричала. — Я тебе что, мошенница?
— Я клинике доверяю, мам. Пришли счёт, и в тот же день будет оплачено.
— Не нужно мне ничего от тебя!
И тут же гудки.
Я положила телефон на подоконник и долго смотрела во двор, где под фонарём дворник сгребал в кучу серый мартовский снег. Сердце колотилось где-то в горле, хотя ничего злого я не сказала. Просто попросила бумажку. Ведь любой документ сейчас можно сфотографировать и прислать за минуту, даже мама с этим справляется.
Потом я на всякий случай открыла сайты екатеринбургских клиник, где делают такие операции. Цены там гуляли от скромных до пугающих, и мамина сумма в них вполне укладывалась. От этого мне стало только хуже: выходило, что мама могла и не врать, а я требую у неё справки, как налоговая.
— Ты правильно сделала, — сказал Лёва за ужином, не поднимая головы от тарелки. — Бабушка бы счёт сразу прислала, если бы он был.
— Думаешь, я не слишком? — спросила я.
— Мам, ты счёт попросила, а не почку, — пожал он плечами.
Семнадцать лет парню, а соображает быстрее меня. Я засмеялась, впервые за этот длинный день, и подложила ему котлету. Но внутри всё равно скреблось, как ноготь по стеклу: а вдруг глаз и правда садится? Вдруг я просто очень плохая дочь с калькулятором вместо сердца?
Ночью я долго ворочалась и прокручивала тот разговор, подбирая слова, которыми могла бы сказать то же самое, только мягче. Мягче не получалось ни в одном варианте.
Счёт так и не пришёл. Ни в тот вечер, ни через неделю, ни через две. Пятого апреля мама позвонила, коротко сообщила «пришло» и положила трубку, не попрощавшись. Про глаз она больше не сказала ни слова – будто никакой катаракты у неё и не было.
В начале мая в семейном чате появилось море.
***
Чат назывался «Родня», и в нём было четырнадцать человек: мама, две её сестры, их дети и внуки, Стас с Жанной и я. Обычно там пересылали открытки с котами, поздравления с церковными праздниками и рецепты засолки огурцов. Второго мая, посреди длинных выходных, телефон зажужжал от уведомлений, и я открыла чат, не ожидая никакого подвоха.
Жанна, жена брата, выкладывала фотографии одну за другой, как фокусник достаёт из шляпы платки. Море, пальмы вдоль променада, Тимофей на набережной с мороженым. Стас в бассейне отеля, розовый от первого солнца и очень довольный, как кот на батарее. А под фотографиями – подпись с тремя восклицательными знаками.
«Спасибо нашей маме Гале!!! Ещё в марте путёвку нам оплатила, полгода откладывала с пенсии! Сто пятьдесят тысяч не пожалела, самая щедрая мама на свете!»
Я прочитала подпись дважды. Потом открыла калькулятор, хотя он был мне совершенно не нужен. Такая сумма – это же ровно полгода моих переводов, буквально месяц в месяц.
Значит, путёвку оплатили в марте. Как раз тогда, когда мама кашляла мне в трубку про туман в левом глазу. Когда я уже предложила оплатить клинику напрямую, а счёт так и не пришёл. Никакой операции, на самом деле, не было – было море.
Свой прошлый отпуск я провела на даче у Раисы, ортопеда из нашей клиники, потому что на море мы с Лёвой не наскребли. Полола чужую клубнику и радовалась, что хотя бы не в городе. А брат, выходит, загорает на мои переводы.
Под фотографиями уже стояли сердечки от обеих тёток. А потом в чат написала мама.
«Уля, я вижу, ты прочитала. Не считай чужие деньги. Это моя пенсия, я откладывала. У тебя своя жизнь, у Стасика семья, дети. Не завидуй».
Она же знала, что я посчитаю. Мама всегда знала, что я считаю, – я с первого класса отдавала ей сдачу до копейки и показывала чек. И всё равно написала это при всех, чтобы каждый прочитал: дочь завидует брату. Младшая мамина сестра поставила под этим сердечко. Потом ещё кто-то из двоюродных, кого я не видела целую вечность.
Уши горели так, будто меня отчитали у доски перед всем классом. Неужели я и правда завидую? Чему – обгоревшему носу Стаса? Я набирала ответ и стирала. Снова набирала и снова стирала, пока палец не начал промахиваться мимо букв. А потом написала одно сообщение и отправила, пока не передумала.
«Мама, пенсия у тебя двадцать три тысячи. А сто пятьдесят – это ровно шесть моих переводов. Отдыхайте».
Чат замер. Минуту никто не писал, только значок «печатает» появлялся у Стаса и пропадал, будто брат никак не мог подобрать слово.
«Ты чё, мелочная? Мать куском хлеба попрекаешь? Позорище», – написал наконец брат.
«Уля всегда была с характером», – добавила одна из тёток и приклеила плачущую рожицу.
Жанна не ответила вообще. Даже смайлик не поставила. Она, кажется, именно сейчас поняла, откуда мама Галя «откладывала с пенсии». И фотографии с мороженым вдруг стали выглядеть совсем иначе, как праздничный торт, купленный в долг.
А мамино сообщение про зависть к тому времени уже исчезло. «Сообщение удалено» – серая строчка посреди моря и пальм.
Я перевернула телефон экраном вниз и села на табуретку. Ладони сильно вспотели, как после первого в жизни экзамена. Я только что сказала вслух то, о чём молчала всё это время, и сказала при всей родне сразу. И никто не смог ответить мне цифрой – только словом «мелочная». Мама в тот вечер не позвонила, и я ей тоже. Стас написал мне в личку ещё пару слов, которые я не стану здесь повторять, и я просто закрыла переписку.
Автоплатёж я всё-таки не тронула. Мама же. Юбилей на носу, какая бы она ни была, и отключить его у меня не поднялась рука.
Позже позвонила Раиса.
— Приходи после выходных на выставку, Уль, развеешься, — сказала она. — Там новую керамику показывать будут.
Я согласилась, хотя не выбиралась никуда с прошлой зимы. Мы болтали про новые фрезы и керамические массы, и мне было просто хорошо, как бывает только с человеком из своего цеха. Только «Родня» с того вечера молчала, как класс после контрольной, которую завалили все.
Через две недели маме исполнялось семьдесят. Приглашение на юбилей прислала не мама, а Жанна. В личные сообщения, коротко и без единого смайлика.
***
Двести километров до Ирбита я проехала за три часа, с одной остановкой на заправке. На заднем сиденье ехал массажёр для ног в большой коробке. Тот самый, который мама просила присмотреть ещё зимой. Я выбирала его две недели, читала отзывы и сравнивала насадки, как будто собиралась массировать ноги министру. Как будто хорошим массажёром можно что-то починить.
Кафе «Сударушка» украсили золотыми шарами в виде семёрки и нуля. Мама сидела во главе стола в новой бордовой блузке, с укладкой. Меня она поцеловала в щёку быстро, как ставят печать на справку, и тут же отвернулась к сёстрам. Стас пожал мне руку двумя пальцами. Жанна кивнула, не поднимая глаз, и занялась салфеткой у себя на коленях.
Меня посадили с краю, рядом с соседкой Зинаидой Павловной, которая знала маму полжизни и всё про всех. Коробку с массажёром я поставила на столик для подарков, между букетами. Себе налила морса. Мне же ещё ехать назад по темноте.
Тосты шли по кругу: здоровья, долгих лет, внуков побольше. Гости уже раскраснелись и разговорились, когда поднялась Зинаида Павловна.
— Галя! — Она поправила брошку на груди. — Я тебе вот что скажу. Выглядишь ты моложе своих лет! А улыбка-то какая, прямо как у артистки! Раньше ведь рот ладошкой прикрывала.
Мама расцвела и улыбнулась во весь рот – всеми шестью зубами моего моста.
— Это Стасик мне сделал! — сказала она на весь зал. — В областной клинике. Сто тысяч отдал и не пожалел, вот какой у меня сын!
Стас тут же кивнул и скромно опустил глаза в тарелку. Как будто сто тысяч и правда когда-то лежали у него в кармане.
Я смотрела на мамину улыбку и узнавала каждый зуб. Центральные резцы я переделывала дважды, потому что керамика дала сильно желтоватый оттенок. Три субботы подряд я буквально жила в лаборатории, пока Лёва ел пельмени один. Материалы – двадцать одна тысяча – я оплатила сама. По прайсу нашей клиники такой мост стоит девяносто пять. Раиса подготовила маме зубы бесплатно, по дружбе. Мама приезжала на примерки в Екатеринбург и ночевала у меня на диване. Ведь она знала, чья это работа. Лучше всех на свете знала.
А Зинаида Павловна не унималась.
— И глаз тебе, Галя, в июле по полису сделают, бесплатно! Повезло, очередь подошла. А то некоторые в частных такие деньги отдают.
Я поставила стакан с морсом на скатерть. Значит, по полису. В июле. А шестьдесят восемь тысяч в марте, выходит, просили вовсе не на глаз.
Мама постучала вилкой по бокалу и встала.
— Спасибо всем, что пришли, — сказала она, и голос у неё поплыл от удовольствия. — Я вам так скажу. Сын у меня – опора. Всё на нём – и смеситель, и зубы, и внук. А Уля у нас городская. Отрезанный ломоть. Раз в год приедет – и на том спасибо.
Она сказала это, глядя прямо на меня. И улыбнулась. Моими зубами.
Внутри что-то треснуло – сухо и коротко, как гипсовая модель, которую уронили на кафель. Колени выпрямились сами. Я уже стояла, хотя ещё не решила, что именно скажу. Гости быстро притихли. Кто-то потянулся за салфеткой и замер на полпути. Я могла сесть обратно и промолчать, как молчала всегда, и все бы через минуту забыли. И всё-таки не села.
— Мама, — сказала я, и даже голос не дрогнул. — Этот мост я сделала сама. Своими руками, в своей лаборатории, три субботы подряд. Стас впервые увидел эту работу, когда ты вернулась из Екатеринбурга уже с ней во рту.
Зинаида Павловна положила вилку.
— Галя, это что, правда? — шёпотом спросила она.
— Уля, сядь, — прошипела мама. — Люди же смотрят.
— Пусть смотрят. И ещё. Каждое пятое число, с того самого апреля после папиных похорон, ты получаешь от меня перевод. Девяносто восемь переводов. Ровно два миллиона рублей. Путёвка Стасу была оттуда же. А на «операцию на глаз» ты просила сверху.
— Да ты чего… — начал Стас, приподнимаясь со стула.
— Я не закончила.
Я достала телефон из сумки. Руки не дрожали – так я держу пинцет над крошечной коронкой, когда ошибиться нельзя.
— Раз я отрезанный ломоть, — сказала я спокойно, — считайте, что меня в этой семье нет.
Я открыла приложение банка, нашла автоплатёж «Маме» и нажала «Отключить». Прошла через весь зал к маме и положила телефон перед ней на скатерть, экраном вверх. Потом забрала его и при ней же вышла из чата «Родня». Экран тут же погас, будто тоже устал.
— Ты что творишь?! — Мама вцепилась в край стола. — При людях! На моём юбилее!
— Ты больная, Уля? — Стас наконец встал во весь рост. — Мать без денег оставишь?
— У мамы есть пенсия. И есть опора. — Я кивнула на него. — Массажёр на столе с подарками, мам. С юбилеем.
Жанна смотрела в тарелку, будто там было написано, что именно ей теперь делать. Я вернулась за сумкой и пошла к выходу. Торт ещё не выносили.
В машине я долго не заводила мотор. Сидела, сжимая руль обеими руками, как поручень в качающемся автобусе. Сквозь стекло было видно, как в окне кафе покачиваются золотые шары. Телефон лежал на пассажирском сиденье и молчал. Внутри было пусто и очень тихо, как в лаборатории в воскресенье, когда выключен компрессор. И в этой тишине я наконец услышала, как дышу.
Домой я вернулась поздно. Лёва не спал, сидел с учебником на кухне.
— Ну как юбилей? — спросил он.
— Я больше не перевожу бабушке деньги, — сказала я. — Совсем.
— Совсем-совсем?
— Совсем. Я при всех это сказала.
Он помолчал, потом осторожно улыбнулся.
— Тогда физика два раза в неделю?
— Два.
И мы оба рассмеялись – слишком шумно для такого позднего часа. Мама не позвонила. Ни в тот вечер, ни на следующий день.
***
Прошёл месяц. Пятого июня я проснулась и по привычке сразу потянулась к телефону. Уведомления про автоплатёж не было. Впервые за восемь лет утро пятого числа прошло совершенно тихо, и я буквально не знала, куда деть эту тишину.
Мама не звонит, и звонков из Ирбита я уже не жду. Стас прислал голосовое на четыре минуты. Я дослушала до слова «крыса» и удалила – остальное, по большому счёту, можно было не слушать.
А через неделю написала Зинаида Павловна. Номер она, по её словам, списала из маминой записной книжки, пока Галя ставила чайник. «Уля, Галя всему подъезду рассказывает, что ты её бросила. Говорит, без копейки оставила. А мост мне почём сделаешь? Только честно, без Стасика».
Даже Зинаида, выходит, умеет считать. Мост я ей пока не пообещала, но и отказывать не стала. Мамины сёстры, как сообщила та же Зинаида, теперь называют меня не иначе как «эта».
— Мам, а если бабушка вдруг позвонит? — спросил как-то Лёва.
— Возьму трубку, — сказала я. — Только звонить она не станет.
Лёва снова ходит на физику два раза в неделю, и ЕГЭ он уже ждёт почти без страха. Я сплю спокойно – на самом деле спокойно, без подсчётов в голове перед сном. А мама по-прежнему улыбается гостям моими зубами. Только теперь в Ирбите все знают, чьими.
Перегнула я тогда, на мамином семидесятилетии, при всех? Или правильно сделала?
Когда твоя родня перестанет нас объедать?