Кофейня «Зерно» закрылась в конце июля, а в первых числах августа от меня ушёл интернет-магазин детских колясок — нашли сервис за девятьсот рублей в месяц. За два дня я потеряла треть дохода. У меня такое бывает: работаю я одна, клиентов десяток, и каждый из них в любой момент может исчезнуть, закрыться, передумать. Обычно в августе я просто пережидаю, но тут совпало сразу.
Я села считать, где резать. Это была не паника, а привычка: когда у тебя весь доход по заказам, ты сводишь таблицу не в конце года, а тогда, когда стало тревожно.
Открыла выписку по карте, которую держала для мамы. Не по своей основной, а именно по той — я завела её два с половиной года назад, отдельным счётом, чтобы маме уходило одной строчкой и не путалось с нашим с Андреем бюджетом.
За июль по ней прошло двадцать шесть тысяч восемьсот.
Я посмотрела на эту цифру, потом на предыдущий месяц. Двадцать четыре с небольшим. Июнь — двадцать пять.
А переводила я туда пятнадцать.
Нет, не так. Пятнадцать я переводила по графику, первого числа. А потом в течение месяца Оксана писала: «Скинь три, маме капли и тонометр надо новый». «Добавь пять, у неё давление скачет, я такси брала». «Марфа, ещё две, я сама сейчас пустая». И я добавляла, не считая в сумме, потому что каждая просьба по отдельности была маленькой и понятной.
Я открыла детализацию. Я её, если честно, года полтора не открывала — смотрела на итог и закрывала. Двадцать пять тысяч в месяц на пожилого человека в Вышнем Волочке — мне казалось, что это много, но мама плохо видит, у неё гипертония, лекарства дорогие, а я живу в ста двадцати километрах и приезжаю раз в полтора месяца. Мне было проще заплатить, чем разбираться.
В детализации были продукты. Много продуктов, крупными чеками: пять восемьсот, шесть двести, четыре девятьсот. Была заправка — четыре раза за месяц. Был «Детский мир» на две тысячи триста. Был платёж в онлайн-школу английского, восемьсот девяносто рублей, ежемесячно, я пролистала назад — он стоял там с февраля.
Первое, что я сделала, — стала объяснять.
Это во мне профессиональное и, наверное, не самое полезное: когда цифра не сходится, я сначала ищу ошибку у себя. Заправка — Оксана возит маму к окулисту в Тверь, это бензин, это честно. Продукты — мама часто обедает у них, значит, покупается на всех, и что теперь, отдельную кастрюлю ей варить? «Детский мир» — может, Давиду куртку, а мама сама просила купить внуку, она всегда так делает.
Английский я объяснить не смогла.
Я сидела и крутила эту строчку минут двадцать. Восемьсот девяносто рублей — смешные деньги. Мне было неприятно не из-за суммы. Мне было неприятно, что я не могу придумать версию, в которой мамины деньги платят за уроки английского у Лады.
Тогда я позвонила маме.
Разговаривать с ней по телефону тяжело: она отвечает громко, потому что сама плохо слышит собеседника, и всё время боится, что я звоню сообщить плохое. Я начала издалека, спросила про давление, про соседку, про то, была ли она на улице.
Потом спросила:
— Мам, а тебе в этом месяце что из лекарств покупали?
— Да как обычно. Таблетки эти, от давления. И всё.
— А капли?
— Капли кончились, — сказала мама. — Я Оксане говорила. Она сказала, на следующей неделе.
— Давно кончились?
Мама помолчала.
— Марфуш, ну не надо. Она занятая, у неё смены, у неё дети.
— Давно, мам?
— Ну… в начале июля ещё.
Я записала на полях распечатки: капли, июль.
— А деньги тебе Оксана даёт? На руки?
— Зачем мне? Она сама всё покупает. Я и не знаю, сколько там, я в эти карточки не лезу, у меня и не выходит ничего, там же мелко всё.
— А если тебе что-то самой надо?
— Так что мне надо, — сказала мама с той бодростью, от которой у меня всегда сжимается что-то под рёбрами. — Всё есть. Я вот очки только… у меня дужка отломилась, я скотчем примотала, держится.
— Какие очки?
— Для чтения. Ну ничего, я всё равно почти не читаю теперь.
Она ещё что-то говорила про сериал, который смотрит по звуку, а я сидела и смотрела на строчку «онлайн-школа, 890».
Вот этот момент я потом много раз прокручивала. Не чеки меня сдвинули. Чеки я могла объяснять ещё полгода. Меня сдвинуло то, что моя мать три недели ждала глазные капли и мотала скотч на очки — в месяце, в котором с её карты ушло двадцать шесть тысяч восемьсот.
Я не стала звонить Оксане в тот вечер. Я всегда сначала ухожу считать.
Я села и расписала, как должно быть. ЖКХ — я и так плачу отдельно. Лекарства — по списку от врача, я узнаю у терапевта, сколько это. Продукты — доставка на мамин адрес, у них в Волочке есть, я проверила. Живые деньги маме — на её карту, чтобы у неё в кармане что-то было.
И отдельно — Оксане. Потому что она действительно ездит. Действительно меняет бельё. Действительно сидела с мамой две недели, когда та упала зимой в подъезде, а я в это время сдавала отчётность за четырнадцать человек и приехала только на выходные. Это я помнила. Я не собиралась делать вид, что её работы нет.
На следующий день, в среду, я закрыла дополнительную карту. Это заняло четыре минуты в приложении. Потом написала Оксане:
«Оксан, я закрыла допку. Буду переводить маме на её карту, плюс аптеку оплачу отдельно, я узнаю у врача список. И тебе буду переводить за то, что ты ездишь. Давай обсудим сколько».
Ответ пришёл через одиннадцать минут, не сообщением. Она позвонила.
— Ты меня в воровки записала.
— Я тебе ничего не записала. Я написала, что…
— Я прочитала, что ты написала. Ты закрыла карту. Мне сейчас идти маме хлеб покупать на что?
— На то, что я переведу маме.
— Мама не может дойти! Ты это понимаешь или нет? У неё катаракта, она бордюр не видит! Кто пойдёт?
— Ты. И я тебе за это заплачу.
Она задохнулась. Я слышала, как она ходит по своей кухне, у неё там скрипит линолеум у окна.
— Заплатишь, — повторила она. — То есть я у тебя теперь в найме. Я тебе счета выставлять буду, да? За то, что я родную мать мою?
— Оксан, я не это…
— Ты раз в полтора месяца приезжаешь с тортом. Ты приезжаешь, сидишь три часа, мама тебе улыбается, и ты уезжаешь в свою Тверь героиня. А я через день. Через день, Марфа! У меня смены сутки через двое, у меня Давид во вторую, у меня Лада в секции, и я между этим — к маме. Ты в своих цифрах живёшь, а я в её квартире.
Вот это было правдой, и она это знала.
— Английский за восемьсот девяносто — это тоже мамина квартира? — спросила я.
Пауза была короткая.
— Ты выписку смотрела?
— Смотрела. Это моя карта, Оксан. Мой счёт. Я налоги плачу с того, что туда приходит.
— Ну конечно, — сказала она. — Ну конечно. Ты же у нас бухгалтер. Ты меня посчитала.
— Я не тебя посчитала. Я маму посчитала. У неё капли с июля кончились.
— У меня смены были!
— Двадцать шесть восемьсот, — сказала я. — В июле.
— И что? Ты знаешь, сколько стоит мясо? Ты знаешь, сколько стоит такси до поликлиники, когда её на приём в восемь? Сорок минут пешком с ней, она за сто метров садится на лавочку! Сядь и посчитай это в своей табличке!
— Хорошо, — сказала я. — Давай посчитаем. Скажи сумму. Сколько тебе в месяц — за такси, за время, за всё. Я буду переводить.
И вот тут она сказала фразу, которую я потом вспоминала чаще всего:
— Я не нанималась. Это мать, а не работа.
Трубку она бросила.
Я предложила ей восемь тысяч сообщением, через день. Она не ответила. Через три дня написала: «Не надо мне твоих подачек».
А ещё через два дня мне позвонила мама.
Она плакала. Мама плачет молча, только дыхание меняется, и голос становится тонким и вежливым — от этого хуже всего.
— Марфуш. Вы что, поругались?
— Немножко.
— Оксаночка сказала… — мама остановилась. — Она сказала, ты ей запретила меня кормить.
Я стояла в коридоре с телефоном, и у меня было очень ясное, очень простое чувство: если я сейчас начну объяснять про выписку и про двадцать шесть восемьсот, я буду дочь, которая при матери считает деньги на мать.
— Никто тебе ничего не запретил, мам. Я буду переводить тебе на твою карту. Ты сможешь сама.
— Я не смогу сама!
— Сможешь. Я приеду и покажу.
— Она плакала, — сказала мама. — Она у меня сидела и плакала. У неё Давид без сапог, зима скоро.
Ещё через неделю позвонил Гриша. Брат у меня спокойный, он звонит два раза в год и всегда начинает с «ну как вы там».
— Ну как вы там.
— Нормально.
— Мне Оксанка звонила. Говорит, ты ей карту заблокировала.
— Заблокировала.
— Да ну ладно тебе, Марф. Ну из-за пары тысяч. Она же там одна с мамой, ты же понимаешь.
— Гриш, а ты знаешь, сколько я туда переводила?
— Ну сколько.
— Двадцать пять в среднем.
Он помолчал.
— Ну… мама же. Лекарства дорогие сейчас.
— Капли у неё кончились в начале июля.
— Слушай, — сказал он уже раздражённо, — я в это лезть не буду. Вы там как-нибудь сами. Я ей на сапоги перевёл, кстати. Пять.
— Кому?
— Ну Оксанке. Давиду на сапоги.
Я сказала «ясно» и попрощалась. Тогда я это просто отметила. Поняла, что это значит, только в октябре.
Двадцатого августа мама позвонила сказать, что не смогла заплатить за квартиру.
Я оплачивала коммуналку сама, со своей карты, но в тот месяц у них пересчитали отопление, пришла доплата — что-то около двух тысяч двухсот, отдельной квитанцией на бумаге, и мама пошла с ней на почту.
— А денег нет, — сказала она виновато.
— Мам, у тебя пенсия двадцать одна тысяча. Восьмого числа.
— Так она у Оксаночки.
— В смысле — у Оксаночки?
— Ну она снимает. Ей же удобнее, она в банкомат заходит. А мне что с ней ходить, я потеряю ещё.
— Давно она снимает?
— Да давно уж. Года два, наверное. Она мне приносит, когда надо. Я не считаю, Марфуш, мне не надо считать, мне на что тратить-то.
Я сказала: «Хорошо, мам, я завтра приеду».
Работать я могу откуда угодно — в этом плюс того, что у меня нет ни офиса, ни начальника. Минус в том, что у меня в это время висел пересчёт по двум автосервисам, и я в итоге сидела у мамы на кухне до двух ночи, а утром вставала и ехала с ней в поликлинику. Я потеряла на этой неделе один заказ — не успела дать ответ, человек ушёл к другому. Я это к тому, что «приехать и разобраться» — это не жест. Это деньги, которых у меня и так стало меньше.
Приехала я в пятницу.
Первое, что я сделала, — открыла холодильник. Не из подозрения, а потому что хотела приготовить ужин. Там была гречка в кастрюле, полпачки масла, четыре яйца, банка огурцов и сыр в плёнке, немного заветренный. Это был нормальный холодильник одинокого пожилого человека. Не голод. Но никаких шести тысяч продуктов там не лежало и лежать не могло.
Потом я разобрала аптечку. Капли — две упаковки, обе с истёкшим в мае сроком. Таблетки от давления — те, что за двести сорок, хотя врач полгода назад выписал другие, за тысячу восемьсот. Мама сказала: «Оксана говорит, эти те же самые, только название другое».
Очки лежали на телевизоре, дужка была примотана белым пластырем в четыре слоя.
Оксана пришла в субботу утром, своим ключом. Увидела меня, замерла в дверях, потом молча разулась, прошла на кухню, поставила пакет на стол и стала выкладывать: хлеб, кефир, курица, помидоры, пачка масла.
— Здрасьте, — сказала она.
— Привет.
Она вымыла руки, достала из-под раковины таз, налила воды и пошла в комнату снимать с мамы постельное. Я пошла помогать. Мы вдвоём, не разговаривая, перестелили кровать, она отнесла бельё в ванную и поставила стирку. Потом сказала маме: «Ты опять вечернюю не выпила, вон она лежит», и мама виновато засуетилась.
Всё это заняло минут сорок. И всё это она делала не для меня и не напоказ — она делала это так, как делают в сотый раз.
Потом мы сели на кухне, и мама ушла к себе смотреть телевизор, как уходит любой человек, который не хочет слышать.
— Ну, — сказала Оксана. — Ревизия?
— Оксан, я тебе предложила платить. Ты отказалась.
— Потому что унизительно.
— А снимать мамину пенсию не унизительно?
Она откинулась на стуле.
— Я её трачу на неё.
— Двадцать один плюс двадцать пять. Это сорок шесть тысяч, Оксан. В Волочке. На одного человека, который ест гречку и не выходит из дома.
— Ты считаешь чеки, — сказала она медленно. — А я считаю дни. Ты вообще представляешь, сколько это — каждый день? Я сюда иду после суток. Я тут мою, кормлю, слушаю по третьему разу, как у неё нога. Я потом домой иду, а там Давид уроки не сделал. Ты этого в свою табличку не впишешь.
— Не впишу, — сказала я. — Поэтому и предложила деньги. Назови сумму. Любую разумную. Я найду.
— Да не в деньгах дело!
— А в чём?
Она молчала долго.
— В том, что ты приедешь, посмотришь в холодильник и уедешь. А я останусь. И я тут не по найму. Я тут дочь. Если я возьму у тебя зарплату — я кто? Сиделка, которую сестра наняла? Мне потом люди скажут: Оксанка мать за деньги обслуживает.
Я тогда поняла одну вещь, и она мне не понравилась. Оксане нужны были не деньги. Точнее — не только. Ей нужно было, чтобы деньги шли не по счёту, а по праву: я тут, значит, мне. Как только появлялась сумма, появлялось и сравнение, и в этом сравнении она проигрывала — потому что за двадцать пять тысяч в месяц можно было купить куда больше, чем мама получала.
— Ладно, — сказала я. — Тогда слушай, как будет.
И я рассказала.
Коммуналку и телефон я поставлю на автоплатёж со своего счёта — я это и так делаю, просто теперь без квитанций на почту. Лекарства — я взяла у терапевта список, съездила в аптеку, договорилась о доставке на мамин адрес раз в месяц, оплачиваю я, картой, дистанционно. Продукты — доставка два раза в неделю, тоже на мамин адрес, состав корзины мама говорит мне по телефону, я оформляю. Пятнадцать тысяч — на мамину карту, карта лежит у мамы, пин я ей напишу крупно и положу отдельно; захочет — потратит, не захочет — пусть лежат, это её деньги. Пенсию мама получает сама, и снимать её будет сама, я на почте узнала, можно оформить доставку на дом.
И в социальную службу я в понедельник иду с заявлением — маме по возрасту и по зрению положен соцработник. Два раза в неделю: продукты, аптека, квитанции.
— А тебе, — сказала я, — десять тысяч в месяц. За то, что ты возишь её к врачу два раза в месяц, что у тебя ключи и что ты на связи, если что-то случилось. Переводом, первого числа. Это не милостыня и не зарплата, это доля расходов, которую ты сейчас закрываешь своим временем и своим бензином.
Она слушала, не перебивая. Лицо у неё стало совершенно спокойное, и вот это спокойствие меня испугало больше, чем крик.
— Соцработника, значит, — сказала она. — Чужую бабу в мамину квартиру.
— Не чужую. Из центра, по договору.
— Ясно.
Она встала, сняла с гвоздика у двери свою связку, отцепила от неё два ключа — от подъезда и от квартиры — и положила их на стол. Не швырнула. Положила аккуратно, рядом с солонкой.
— Тогда вози её сама, — сказала она. — Я тебе не сиделка за десять тысяч. Разбирайся со своей доставкой.
— Оксан.
— Что «Оксан»? Ты всё посчитала. Считай дальше.
Она обулась и ушла. Стиральная машина в ванной ещё крутилась.
Я не побежала за ней и не позвонила вечером. Я, наверное, должна была. Но я слишком хорошо понимала: если я сейчас скажу «ладно, давай как было», то как было — и будет.
Дальше было тяжело, и я не хочу делать вид, что нет.
Соцработника дали не сразу. Заявление, справки от врача, потом очередь — женщину по имени Вера прикрепили только в конце сентября. Полтора месяца я ездила сама, каждые выходные, автобус в семь двадцать, два часа туда, два обратно. Один раз мама упала в ванной — не сильно, ушибла бедро, но я узнала об этом в понедельник, потому что она не хотела «беспокоить».
Мама злилась на меня. Тихо, по-своему: вздыхала в трубку, говорила «ну раз тебе так удобнее», один раз сказала «вы с Оксаной поругались, а виновата я». Она скучала по сестре по-настоящему, и мне пришлось это выдержать, не объясняя ей, из-за чего всё.
Я потеряла ещё одного клиента — парикмахерскую, потому что дважды переносила созвон. В октябре у меня был самый тощий месяц за три года.
Вера оказалась неразговорчивой женщиной лет пятидесяти, которая приходила по вторникам и пятницам, приносила продукты, забирала квитанции и один раз сказала мне по телефону: «У вас мама аккуратная, у меня такие редко». Мама сначала её стеснялась, потом стала ждать. Про капли я теперь знала точно — они приходили с доставкой десятого числа, и мама сама ставила коробочку на подоконник.
Пятнадцать тысяч лежали на маминой карте почти нетронутые. Она сняла за сентябрь две — на рынок и на день рождения соседке.
В середине октября позвонил Гриша.
— Слушай, — сказал он без «ну как вы там». — Оксанка ко мне опять пришла. Просит.
— Много?
— Восемь. Говорит, за секцию Ладе надо и зубы Давиду. Марф, я в сентябре давал пять. И в августе пять. У меня самого ипотека.
— Я знаю.
— Я ей сказал — нет. Она мне: ты что, как Марфа теперь? — Он помолчал. — Это что, всё время так было? Она у тебя каждый месяц по двадцать пять брала?
— Не брала. Я сама давала. Просто не смотрела куда.
Он вздохнул в трубку — длинно, как вздыхает человек, который только что понял, что несколько лет был не в курсе, и это его тоже касалось.
— Ну, дура, — сказал он неопределённо, и я не поняла, про кого из нас двоих.
В начале ноября Оксана написала мне сама.
Не извинение. Сообщение было такое:
«Скинь список, что маме в аптеке из твоего врача. Я в среду к ней еду, заодно заберу. И про десять — давай».
Я смотрела на этот текст, наверное, минуту. Потом написала:
«Двенадцать. Первого числа, переводом. Чеки не нужны. Нужен звонок, что съездили».
«Ладно».
И всё. Без разговора, без «прости», без «я всё поняла». Она приехала в среду, забрала маму на приём к окулисту, вечером прислала мне голосовое на одиннадцать секунд: «Были, врач сказал, надо оперировать, но в январе, я тебе фотку направления кину». Я написала: «Спасибо».
Ключи от квартиры она взяла обратно сама, ничего мне про это не сказав. Я узнала от мамы.
В конце ноября мама позвонила вечером, довольная.
— Марфуш, я себе кофту купила.
— Какую кофту?
— На рынке. Зелёную, с пуговками. Девятьсот рублей. Тёплая. — И тут же, понизив голос: — Ты Оксане не говори, ладно? А то скажет, что я деньгами разбрасываюсь.
Я стояла у окна и почему-то очень долго не могла ответить.
— Мам, — сказала я наконец. — Это твои деньги. Хоть две купи.
Мама засмеялась в трубку — громко, как всегда, не рассчитав.
— Ну две-то зачем. Мне и одной хватит.
И начала рассказывать про пуговки.
— Думаешь, если у меня теперь твоя фамилия, то я буду подчиняться и прислуживать всей твоей семье? Не дождёшься