В тот вечер она спасала Сонькину белую блузку. Дочь умудрилась на школьном празднике опрокинуть на себя стакан вишнёвого морса, и теперь по всему переду расплывалось бурое пятно, похожее на карту Австралии. Катя насыпала на пятно соль, полила сверху перекисью, и перекись зашипела, пошла белой пеной. На плите посвистывал чайник со сломанным свистком — он не свистел, а скорее сипел, как простуженный. На подоконнике сохли Сонькины кеды, набитые газетой.
Телефон зажужжал на столе, и на экране высветилось «Олег». Катя долго смотрела на это имя. Две недели назад она переименовала бы его во что-нибудь обидное, но потом решила — много чести.
— Да.
— Кать, привет. Слушай, тут такое дело. — Голос у Олега был бодрый, деловой, как будто он звонил договориться о поставке плитки, а не бывшей почти жене. — Мама в субботу на даче упала. Со ступеньки у бани. Запястье сломала. Правое.
Катя на секунду перестала тереть пятно.
— Как она?
— Нормально, гипс наложили. Но ей сейчас трудно одной. Ни банку открыть, ни в магазин сходить. И на даче картошка невыкопанная, и воду надо слить, закрыть там всё на зиму. И в травмпункт её возить на контроль каждую неделю. Короче, ты же всё равно рядом живёшь, через две остановки. Ты бы ездила к ней. Ну, пару раз в неделю. А на выходные на дачу.
Катя положила блузку в таз и села на табуретку.
— Олег, а ты сам?
— Я не могу. У меня работа. И вообще… — он замялся. — У Кристины аллергия на кошек, а у мамы Тимофей. Она к маме не может ездить. А я её одну не хочу оставлять, у нас сейчас период такой, сложный. Ну ты понимаешь.
Катя понимала. Кристине было двадцать девять, она работала менеджером в салоне, где Олег покупал себе новый внедорожник, и полгода назад, как выяснилось, начала «сложный период» с чужим мужем. Две недели назад Олег собрал сумку, сел на кухне, вот на этом самом месте, где сейчас сидела Катя, и сказал, что подаёт на развод. Что он «наконец-то встретил настоящую любовь». Что четырнадцать лет брака — это была «ошибка молодости». И что он, как порядочный человек, всё оставит по закону.
На следующий день он подал заявление в суд.
— Милый, — сказала Катя и сама удивилась тому, как спокойно и почти весело прозвучал её голос, — ты же на развод подал, с чего это я должна помогать твоей маме?
— Ну как с чего? Она же тебе не чужая. Вы четырнадцать лет общались.
— Вот именно. Четырнадцать лет. А ты мне теперь кто?
Олег замолчал. Потом голос у него стал жёстче.
— Кать, давай без этого. Я думал, ты человек нормальный. Мама тебя, между прочим, всегда защищала. А ты вот так, из-за обиды, старую больную женщину бросаешь.
— Олег, — сказала Катя. — Я её не бросаю. Её бросаешь ты. Родной сын. Потому что у твоей новой любви аллергия на кота. Найми сиделку, если сам не можешь. Или доставку продуктов оформи. Деньги у тебя есть, ты же недавно внедорожник покупал.
— Не твоё дело, что я покупал! — рявкнул он и бросил трубку.
Катя посмотрела на таз с блузкой. Пена опала, пятно побледнело, но не исчезло. Она вздохнула, вылила воду и насыпала свежей соли.
Из комнаты выглянула Соня. Ей было четырнадцать, и в последние две недели она ходила по квартире как тень, в наушниках, с отсутствующим лицом.
— Мам, это папа звонил?
— Папа.
— Что хотел?
— Чтобы я к бабушке Нине ездила. Она руку сломала.
Соня сняла наушники.
— Бабушка руку сломала? А почему мне никто не сказал?
— Мне тоже только что сказали, котик.
— И ты не поедешь?
Катя посмотрела на дочь. В её глазах было что-то такое, от чего стало неловко.
— Соня, твой папа ушёл от нас к другой женщине. Он подал на развод. И теперь он хочет, чтобы я ухаживала за его мамой, потому что ему некогда. Тебе не кажется, что это немножко странно?
Соня пожала плечами.
— Кажется. Но бабушка-то при чём?
Катя не нашлась, что ответить.
Ночью она долго не спала. Лежала на своей половине кровати — она так и не научилась спать посередине, хотя теперь было можно. Думала про Нину Аркадьевну.
Свекровь была женщиной сложной. Бывшая учительница химии, прямая, как линейка, и такая же холодная на первый взгляд. Когда Олег впервые привёл Катю знакомиться, Нина Аркадьевна посмотрела на неё поверх очков и спросила: «А вы, простите, кем работаете?» Катя тогда работала товароведом на оптовой базе. Нина Аркадьевна хмыкнула. Первые года три Катя думала, что свекровь её тихо презирает.
А потом Катя попала в больницу с аппендицитом, Олег был в командировке, и Нина Аркадьевна три дня сидела с двухлетней Сонькой, варила бульоны и приносила их в палату в термосе, завёрнутом в полотенце. Ничего не говорила, просто ставила термос на тумбочку и уходила. На четвёртый день Катя сказала ей: «Нина Аркадьевна, спасибо вам». А свекровь ответила: «Не за что. Ты моего внука-то когда родишь?»
Внука Катя так и не родила. Но со свекровью с тех пор что-то изменилось. Они не стали подругами, но стали чем-то вроде союзников. Нина Аркадьевна учила её солить грузди, Катя возила её на рынок и помогала разбираться со счётчиками. На Сонькины дни рождения свекровь дарила внучке книги — всегда толстые и всегда умные, которые Соня потом читала запоем.
Две недели назад, когда Олег ушёл, Нина Аркадьевна не позвонила. Ни разу. Катя решила, что та на стороне сына, как любая мать. И обиделась. Молча, про себя.
А теперь выходило, что свекровь сидит одна со сломанной рукой, с котом Тимофеем и невыкопанной картошкой.
В четыре утра Катя встала, выпила воды и сказала самой себе вслух в тёмной кухне:
— Я не к нему. Я к ней.
Но ехать не пришлось — свекровь позвонила сама. На следующий день, в обеденный перерыв.
— Екатерина, — сказала Нина Аркадьевна. Она всегда называла её полным именем, когда разговор был серьёзный. — Мне надо с тобой поговорить. Не по телефону.
— Нина Аркадьевна, как ваша рука? Олег сказал…
— Рука заживёт. Я не про руку. Ты в субботу можешь приехать? Часам к двенадцати.
— Могу.
— Приезжай. И Соню возьми, я соскучилась. Только ты это… Олегу не говори, что я тебя звала.
Катя удивилась, но пообещала.
В субботу утром Соня собиралась так, будто шла на выпускной. Перемерила три кофты, накрасила ресницы, потом смыла. Испекла для бабушки шарлотку — сама, по рецепту из интернета. Шарлотка немного подгорела с одного бока, и Соня расстроилась.
— Бабушка не заметит, — успокоила Катя. — А если заметит, скажет, что так даже лучше, корочка хрустит.
Выехали они раньше — Катя боялась пробок на Московской, но пробок не оказалось. К дому свекрови подошли в половине двенадцатого.
У подъезда стоял Олегов внедорожник. Большой, чёрный, блестящий. Катя остановилась.
— Мам, там папа, — сказала Соня.
— Вижу.
— Пойдём?
Катя подумала. Нина Аркадьевна просила не говорить Олегу. Значит, не хотела, чтобы они встретились. Значит, не знала, что он приедет.
— Пойдём, — сказала она. — Бабушка нас ждёт.
У Кати был ключ от квартиры свекрови. Нина Аркадьевна дала его давно, лет восемь назад, когда уезжала в санаторий и просила поливать цветы. Потом ключ так и остался в Катиной связке, и свекровь ни разу его не попросила назад.
На звонок никто не открыл. Катя позвонила ещё раз, подождала и вставила ключ в замок.
Квартира у Нины Аркадьевны была старая, двухкомнатная, с длинным коридором, где вдоль стены стояли книжные шкафы до потолка. Пахло книгами, сухими травами и кошачьим кормом. Кот Тимофей, огромный, рыжий, с порванным ухом, выскочил навстречу и потёрся о Сонины ноги.
Из дальней комнаты, где у свекрови был кабинет, доносились голоса. Катя сделала Соне знак рукой — тихо — и остановилась у первого шкафа.
— Мам, ну что ты упираешься? — говорил Олег. — Это же простая бумажка. Подпишешь — и всё. Ничего не изменится.
— Если ничего не изменится, зачем она тебе? — Голос Нины Аркадьевны был спокойный, учительский.
— Затем, что так надёжнее. Мам, пойми: у меня развод. Катька сейчас будет делить всё, что можно. Если ты мне квартиру подаришь сейчас, она её никак не получит. Подарки при разводе не делятся, это моё личное будет. А если ты завещание напишешь, то когда-нибудь… ну, потом, это всё равно будет наследство, тоже не делится, но это же когда ещё. А мне сейчас надо.
— Зачем тебе сейчас?
Олег помолчал.
— Ну… мы с Кристиной хотим где-то жить. Съёмная — это деньги на ветер. А здесь две комнаты, центр. Ты же всё равно всё лето на даче. Переедешь туда насовсем, там воздух, огород. Я тебе печку новую поставлю. Утеплю.
— Утеплишь, — повторила Нина Аркадьевна. — Мне семьдесят один год, Олежек. У меня рука в гипсе. До ближайшей аптеки там четыре километра по грунтовке. Зимой автобус ходит два раза в день.
— Ну я буду приезжать!
— Ты сейчас не приезжаешь. Ты за две недели был у меня один раз, и то сегодня. С бумажкой.
Катя почувствовала, как Соня сжала её руку.
— Мам, я тебе ещё раз объясняю…
— Не надо мне объяснять, я не маленькая. — В голосе свекрови зазвенел металл. — Я тридцать пять лет детям объясняла, как соляная кислота с железом реагирует. А ты мне тут объясняешь, как мать из квартиры выселить. Нет, Олег. Не подпишу.
— Да почему?!
— Потому что квартира уже отписана. Соне. Я два года назад завещание сделала. У нотариуса. Всё по закону.
Повисла тишина. Катя слышала, как тикают часы в кухне и как Тимофей шумно хрустит кормом.
— Соне? — переспросил Олег. — Мам, ты что, с ума сошла? Соне четырнадцать лет! А Катька — её мать! Значит, Катька и будет этой квартирой распоряжаться!
— Соня вырастет, — спокойно сказала свекровь. — А Катерина, в отличие от тебя, за чужим никогда не гналась.
Олег выругался. Потом его телефон зазвонил, он ответил, и голос у него сразу стал другим, мягким, почти мурлыкающим:
— Да, зай. Нет, ещё тут. Не, упирается. Говорит, завещание на Соньку написала. Представляешь? Да не переживай ты. Разберёмся. Главное — машину я уже переписал на Серёгу, как договорились. За сто тысяч по договору. Катька при разделе её не получит, там уже ничего нет. Ну, формально. А потом Серёга мне обратно перепишет, когда всё уляжется. Не, он свой, не подставит. Всё, давай, целую, скоро буду.
Катя стояла у книжного шкафа и чувствовала, как у неё холодеют пальцы.
Внедорожник. Тот самый, чёрный, блестящий, который стоял у подъезда. Они купили его в марте, за полтора миллиона. Катя тогда была против — зачем такая махина, если Олег ездит только на работу и на дачу? Но Олег уговорил: мол, это вложение, машина хорошая, с годами почти не дешевеет. Двести тысяч на первый взнос были Катины — её годовая премия, которую она копила на ремонт кухни. Остальное — кредит, который они гасили вдвоём, с общих денег.
И теперь эта машина по бумагам принадлежала какому-то Серёге. За сто тысяч.
Соня вдруг отпустила Катину руку и вышла из-за шкафа.
— Папа, — сказала она громко. — Привет.
Олег вышел в коридор с телефоном в руке. Увидел дочь. Увидел Катю. Лицо у него сначала побелело, потом пошло красными пятнами.
— Вы… Вы давно тут стоите?
— Достаточно, — сказала Катя.
Из кабинета вышла Нина Аркадьевна. Маленькая, седая, в синем халате, правая рука в гипсе на косынке. Она посмотрела на Катю, потом на Соню с шарлоткой в пакете, и вдруг её строгое лицо дрогнуло.
— Сонечка, — сказала она. — Внученька. Иди ко мне.
Соня бросилась к бабушке, обняла её осторожно, чтобы не задеть руку. Нина Аркадьевна гладила её здоровой рукой по голове и смотрела на сына поверх её плеча.
— А ты, Олег, иди. Бумажку свою забери. И ключ от дачи оставь на тумбочке, ты его в прошлый раз брал.
— Мам, ты что, из-за неё…
— Не из-за неё. Из-за себя. Иди.
Олег постоял, сжимая телефон. Потом швырнул ключ от дачи на тумбочку, натянул ботинки, не завязывая шнурков, и хлопнул дверью так, что с полки упала фарфоровая собачка. Не разбилась, только откатилась под шкаф.
Тимофей проводил его презрительным взглядом и пошёл доедать корм. Соня полезла под шкаф за собачкой и бережно поставила её обратно на полку.
Потом они сидели на маленькой кухне свекрови и пили чай из синих чашек с золотым ободком. Шарлотку порезали, и Нина Аркадьевна, откусив подгорелый край, сказала именно то, что предсказывала Катя:
— Вот корочка хорошая. Хрустит. Молодец, Соня.
Соня расцвела. Потом ушла в комнату гладить Тимофея, а свекровь повернулась к Кате.
— Ты на меня не сердись, что я тебе эти две недели не звонила.
— Я думала, вы на его стороне.
— На его стороне… — Нина Аркадьевна покачала головой. — Мне стыдно было, Катя. Понимаешь? Стыдно. Я его растила одна, с девяти лет, когда муж ушёл. Я думала, я вырастила человека. А он пришёл ко мне месяц назад, сел вот здесь, где ты сидишь, и рассказывает: мама, я влюбился, я ухожу, Катька мне надоела, скучная, вечно со своими скидками и квитанциями. А я слушаю и думаю: господи, это же он отцовские слова говорит. Слово в слово. Его отец мне ровно так же сказал, когда уходил. «Скучная ты, Нина, со своими тетрадками».
Катя молчала.
— Я тебе тогда хотела позвонить, — продолжала свекровь. — Трубку брала раз пять. И клала. Думала: что я ей скажу? «Извини, я вырастила подлеца»? А потом на даче со ступеньки упала. Лежу на траве, рука болит, и думаю: вот кому я сейчас позвоню? Не ему. Тебе бы позвонила. Но гордость, будь она неладна.
— Нина Аркадьевна…
— И вот ещё что. Про машину я знала. Он мне на прошлой неделе по телефону проболтался, что «Катька ничего не получит». Я не поняла сначала, про что он. А сегодня услышала — и поняла. Ты это так не оставляй. Это же твои деньги тоже.
— Я не знаю, что делать, — честно сказала Катя. — Если по бумагам машина уже чужая…
— По бумагам, — фыркнула свекровь. — По бумагам можно что угодно написать. Сходи к юристу. Хорошему. И скажи, что я, если надо, в суде всё расскажу. Что слышала своими ушами.
— Вы против сына пойдёте свидетельствовать?
Нина Аркадьевна поставила чашку.
— Я пойду за правду, Катерина. А сын пусть сам думает, на какой он стороне.
В понедельник Катя отпросилась с работы и поехала к юристу. Её посоветовала бухгалтер с работы, которая сама разводилась два года назад. Юриста звали Инна Борисовна — полная, энергичная женщина лет пятидесяти пяти с короткой стрижкой и огромной кружкой кофе на столе, на которой было написано «Я не спорю, я объясняю».
Катя всё рассказала. Инна Борисовна слушала, делала пометки в блокноте, а потом откинулась в кресле.
— Классика, — сказала она. — Я такие истории раз в месяц слышу. Муж перед разводом «продаёт» машину другу за копейки, думает, что самый умный. Давайте разберёмся простыми словами. Машина куплена в браке?
— В марте этого года.
— Значит, это общее имущество, пополам. Неважно, на кого оформлена и кто за рулём ездит. Теперь смотрите. Муж её продал. Вообще-то один супруг может продать машину без письменного согласия другого, это не квартира, тут закон мягче. Но! Есть важное «но». Если продажа была не настоящая, а для вида — чтобы спрятать имущество от раздела, — такую сделку суд может признать мнимой. То есть ненастоящей, как будто её не было.
— Как это доказать?
— А вот тут начинается самое интересное. Во-первых, цена. Машина за полтора миллиона продана за сто тысяч через полгода после покупки. Любой суд посмотрит на это с большим удивлением. Во-вторых, продана другу, а не постороннему человеку. В-третьих, кто на ней ездит сейчас?
— Олег. Я её у подъезда свекрови видела в субботу.
— Прекрасно. Значит, машина фактически осталась у него. Покупатель ею не пользуется. Сфотографируйте её несколько раз, с датой, в разных местах, где муж ездит. У работы, у дома его новой пассии. Это доказательство, что продажа была для вида. Ну и свидетель — его мать, которая слышала телефонный разговор. Это вообще подарок.
— И что будет, если суд признает?
— Два варианта. Либо машину вернут в общее имущество и разделят. Либо суд учтёт её настоящую стоимость в доле мужа — то есть он вам будет должен компенсацию, половину от реальной рыночной цены. Минус кредит, который вы гасили вместе, это тоже всё посчитаем. В любом случае свои деньги вы получите.
Катя впервые за три недели почувствовала, что может нормально дышать.
— А квартира свекрови? Он же хотел, чтобы она ему её подарила.
— Если бы подарила, при разводе квартира бы не делилась. Подарок — это личное имущество того, кому подарили. Он это правильно понял. Но подарить она может только сама, по своей воле. Никто её заставить не может. А раз она уже написала завещание на внучку, то пусть живёт спокойно. Завещание, кстати, она в любой момент может сама изменить, но это уже её право, не ваше и не его.
— Её право, — повторила Катя.
— И вот что ещё, — Инна Борисовна подалась вперёд. — Алименты на дочь будем взыскивать?
— Будем, — сказала Катя. Раньше она бы засомневалась, стала бы думать, как бы Олега не обидеть. Теперь сомнений не было.
В субботу Катя с Соней поехали на дачу. Нина Аркадьевна сидела на табуретке у грядки, в резиновых сапогах и старой куртке, и командовала здоровой рукой.
— Лопату глубже, Катерина! Ты что, картошку ранишь! Соня, ведро сюда неси. Мелкую отдельно, на семена.
Картошки было много — двенадцать соток, свекровь сажала с запасом, «на всю семью». Катя копала, Соня собирала, Тимофея оставили в городе у соседки. Было холодно, пасмурно, пахло мокрой землёй и дымом — где-то на соседнем участке жгли ботву.
К трём часам Катя разогнуться не могла. Они сели на крыльце, на той самой ступеньке у бани, с которой упала свекровь. Нина Аркадьевна достала из сумки термос с чаем и бутерброды с сыром.
— Знаешь, — сказала она, глядя на поле с выкопанными бороздами, — я ведь это завещание не просто так на Соню написала. Два года назад Олег мне сказал одну вещь. Мы тут, на даче сидели. Он выпил немного. И говорит: мам, ты не переживай, когда тебя не станет, я эту квартиру сразу продам, а деньги в бизнес вложу. И так легко сказал. Как про старый шкаф. Я тогда подумала: он даже не спросил, как я себя чувствую. Уже продаёт. А на следующий день пошла к нотариусу.
— Вы мне никогда не рассказывали.
— А зачем было рассказывать? Ты бы решила, что я его мать, а тебя настраиваю. Или ещё хуже — что я тебе квартиру через внучку подсовываю, чтоб ты от меня потом не отвертелась, когда я совсем старая стану.
Катя засмеялась. Впервые за долгое время.
— Нина Аркадьевна, а вы правда думаете, что я бы отвертелась?
Свекровь посмотрела на неё поверх очков. Так же, как пятнадцать лет назад, когда спрашивала, кем Катя работает.
— Нет, Катерина. Не отвертелась бы. Я это ещё тогда, в больнице, поняла. Когда ты мне «спасибо» сказала. Он мне за всю жизнь столько раз «спасибо» не говорил, сколько ты за один месяц.
Олег узнал о встречном иске через три недели. Инна Борисовна подала заявление о разделе имущества и отдельно — о признании сделки с машиной недействительной. Олегу пришла повестка.
В тот же вечер он приехал к Кате. Звонил в дверь долго, настойчиво, потом начал стучать кулаком.
Катя открыла, но цепочку не сняла.
— Ты что творишь? — зашипел он в щель. — Ты с ума сошла? Какая мнимая сделка? Я машину честно продал! У меня договор есть!
— Вот и покажешь его суду, — сказала Катя.
— Кать, давай по-хорошему. Я тебе и так квартиру оставляю. Эту. Живи. Чего тебе ещё надо?
— Олег, эта квартира — моя. Я её купила до брака, на деньги от продажи бабушкиного дома. Ты её «оставить» мне не можешь, потому что она никогда твоей не была. Ты это прекрасно знаешь.
Он растерялся. Видимо, рассчитывал, что она забыла.
— Ну… ну я там ремонт делал!
— Обои в коридоре переклеил. Восемь лет назад. Если хочешь, отдам тебе рулон, который остался, он на антресоли лежит.
— Это мать тебя накрутила, да? — Он вдруг перешёл на крик. — Это она! Старая ведьма! Родного сына против жены…
— Не смей, — сказала Катя тихо, но так, что он осёкся. — Не смей так про неё. Она твою руку держала, когда ты в пять лет с велосипеда упал и ключицу сломал. Она мне рассказывала. Она тебя одна вырастила, на учительскую зарплату. А ты у неё со сломанной рукой квартиру отбирать пришёл. Для Кристины. Иди, Олег. Встретимся в суде.
Она закрыла дверь. Постояла, прислушиваясь. Он ещё минуту постоял на площадке, потом ушёл. В подъезде хлопнула дверь.
Из комнаты вышла Соня.
— Мам, ты как?
— Нормально, — сказала Катя и поняла, что это правда. — Знаешь, Сонь, нормально.
Они сели на кухне. Соня налила матери чаю, сама, не спрашивая, и положила в чашку две ложки сахара, хотя Катя пила без сахара уже лет пять. Катя не стала поправлять.
— Мам, — сказала Соня, глядя в стол. — А ты папу ещё любишь?
Катя долго молчала. Вертела чашку, смотрела, как сахар кружится на дне.
— Не знаю, Сонь. Честно. Наверное, я люблю того папу, который был раньше. Который тебя на плечах на демонстрацию носил. Который мне ночью за мороженым в круглосуточный бегал, когда я тобой беременная была. А этого, который сейчас в дверь кулаком стучит, — нет. Этого я не знаю.
— Я тоже, — тихо сказала Соня. — Я тоже его не знаю. Он мне вчера написал, что если я буду на твоей стороне, он мне на день рождения ничего не подарит.
Катя поставила чашку так резко, что чай плеснул на скатерть.
— Так и написал?
— Угу. Я не ответила.
— Сонечка, — Катя взяла дочь за руку. — Здесь нет сторон. Ты его дочь, и он твой папа. Это никакой суд не отменит. Мы с ним делим машину и деньги, а тебя никто не делит. Поняла? Ты можешь его любить. Можешь с ним видеться. Можешь на него злиться. Это всё твоё право.
Соня кивнула и вдруг разревелась — впервые за все эти недели. Катя обняла её и держала, пока та не успокоилась.
Суд длился два месяца. Катя фотографировала внедорожник, как советовала Инна Борисовна: у Олегова офиса, у фитнес-клуба, куда он теперь ходил, у торгового центра на окраине, где, как выяснилось, жила Кристина. Однажды она сфотографировала машину у подъезда свекрови, куда Олег опять приезжал — уговаривать мать «не позориться в суде».
Нина Аркадьевна не уговорилась.
Однажды у торгового центра Катю засёк охранник парковки — пожилой усатый мужчина в форменной куртке. Подошёл, строго спросил, зачем она фотографирует чужую машину уже третий раз за неделю.
— Это не чужая машина, — вздохнула Катя. — Это моя машина. Наполовину. Её муж другу «продал», чтобы со мной при разводе не делиться. А сам на ней ездит. Мне юрист велел доказательства собирать.
Охранник помолчал, покрутил ус. Потом сказал:
— Моя первая так же сделала. Только с гаражом. Вы вот что: у меня камеры тут пишут, записи месяц хранятся. Если суд запросит — я подтвержу, что он тут каждый вечер паркуется. Номер-то я уже запомнил.
Катя чуть не расплакалась от неожиданности. Инна Борисовна потом, услышав эту историю, засмеялась и сказала, что мир не без добрых людей, особенно среди разведённых.
На заседании она сидела в первом ряду в тёмно-синем костюме, который надевала раньше только на выпускные. Гипс уже сняли, и она держала обе руки на сумочке, прямо, как на педсовете. Когда её вызвали, она встала, подошла к трибуне и ровным голосом рассказала всё: и про звонок, и про «Серёга свой, не подставит», и про «потом он мне обратно перепишет».
Олег сидел красный и не смотрел на мать.
А потом вызвали Серёгу. Сергей Викторович Лопатин, сорок три года, мастер по установке кондиционеров. Он вошёл в зал, покосился на Олега и, кажется, в этот момент понял, во что ввязался.
Инна Борисовна задала ему всего несколько вопросов.
— Сергей Викторович, вы купили у Олега Владимировича автомобиль за сто тысяч рублей?
— Ну… да. По договору.
— Вы передали ему деньги?
— Ну… договорились, что потом.
— То есть не передали?
Серёга вспотел.
— Ну не передал пока.
— Кто сейчас пользуется этим автомобилем?
— Олег, — сказал Серёга и вдруг махнул рукой. — Слушайте, ну чего я буду врать. Не покупал я ничего. Олег попросил, сказал, на месяц-два, пока развод. Сказал, жена у него жадная, всё отберёт. Я и подписал. Мне-то что. А теперь, я так понимаю, мне же отвечать, если что? Не, я так не согласен. Мне своих проблем хватает.
Олег закрыл лицо руками. Судья, немолодая женщина с усталым лицом, что-то быстро записала и посмотрела на него поверх бумаг так, как, наверное, смотрела Нина Аркадьевна на двоечников, списавших контрольную. Катя сидела и чувствовала не радость, а какую-то огромную, тяжёлую усталость.
Суд признал сделку мнимой. Машину вернули в общее имущество супругов. Олег, чтобы оставить её себе, должен был выплатить Кате половину её рыночной стоимости за вычетом общего долга по кредиту. Выходило почти шестьсот тысяч. Плюс алименты на Соню.
Инна Борисовна после заседания пожала Кате руку.
— Я же говорила. Бумажка — это ещё не всё. Главное — что было на самом деле.
А Кристина ушла от Олега через неделю после суда. Катя узнала об этом от свекрови. Нина Аркадьевна рассказала без злорадства, скорее устало:
— Приезжал ко мне. Сидел вот тут, где ты сейчас. Говорит: мам, она сказала, что ей не нужен мужик, который должен бывшей жене шестьсот тысяч и живёт на съёмной. И что квартиры у него не будет. И машину, может, продавать придётся. Собрала вещи и ушла к какому-то своему старому знакомому. Он сидит, плачет. А я смотрю и думаю: ну вот. Сорок два года. А плачет, как в пять, когда с велосипеда упал.
— И что вы ему сказали?
— Сказала: сынок, я тебя люблю. Ты мой сын, и это навсегда. Но квартира моя — Сонина. И совесть твоя — твоя. Ни то, ни другое я за тебя не починю.
Ещё через две недели Олег появился у Кати на пороге. С букетом хризантем, в новой куртке, побритый, пахнущий дорогим одеколоном.
— Кать, — сказал он. — Давай поговорим. Я много думал. Я понял, что наделал глупостей. Кристина — это было… наваждение какое-то. А ты — ты всегда была настоящая. Может, попробуем сначала? Я заявление заберу. А ты свой иск. И всё будет как раньше.
Катя смотрела на хризантемы. Жёлтые, лохматые, в хрустящей плёнке. Когда-то она обожала хризантемы, и Олег дарил их ей каждую осень. Потом перестал.
— Олег, — сказала она. — Развод уже состоялся. Решение суда вступило в силу на прошлой неделе. Ничего забрать нельзя.
— Ну можно же снова расписаться!
— Можно, — кивнула она. — Только зачем? Ты пришёл не потому, что понял что-то. Ты пришёл, потому что Кристина ушла, денег нет, и тебе негде жить. Если бы она не ушла, ты бы сейчас сидел с ней в моей бывшей машине и смеялся над тем, какая я дура.
— Кать…
— Иди, Олег. Хризантемы маме отвези. Она их тоже любит. И поблагодари её. За то, что она тебя не бросила, хотя ты её чуть не бросил на даче одну.
Он постоял, опустив букет. Потом развернулся и пошёл вниз по лестнице. Катя не знала, отвёз ли он цветы матери. Но через два дня Нина Аркадьевна позвонила и сказала, будто между прочим:
— Олег приходил. Хризантемы принёс. Жёлтые. Посидели, чаю попили. Первый раз за год нормально поговорили. Он у меня кран на кухне починил, который полгода капал. Может, толк ещё из него выйдет. Лет через десять.
Новый год Катя с Соней встречали у свекрови. Нина Аркадьевна испекла свой фирменный пирог с капустой, Соня сделала салат с крабовыми палочками, Катя принесла холодец. Тимофей сидел на подоконнике и смотрел на салют с видом кота, который видел в своей жизни всё.
В половине двенадцатого в дверь позвонили. На пороге стоял Олег с бутылкой шампанского и коробкой конфет.
— Мам. Можно? Я ненадолго. Только поздравить.
Нина Аркадьевна посмотрела на Катю. Катя пожала плечами.
— Проходи, — сказала свекровь. — Разувайся. И руки мой, у меня тут чисто.
Он просидел час. Больше молчал, смотрел на Соню, которая за эти месяцы как-то вдруг выросла. Сказал Кате «с Новым годом» и больше ничего. Ушёл в начале первого.
А Катя, моя посуду на тесной кухне свекрови, вдруг подумала, что в этом году у неё получилась очень странная, но очень настоящая семья. Бывшая свекровь, которая оказалась ближе родной матери. Дочь, которая научилась печь шарлотку. Рыжий кот с порванным ухом. И бывший муж, который приходит на час в гости и чинит краны. Может быть, так даже лучше. Честнее.
А как бы вы поступили на месте Кати: стали бы помогать свекрови, если её сын, ваш муж, подал на развод и ушёл к молодой? Или правильнее было бы сразу отрезать всю его родню и не лезть в их дела? И стоило ли Нине Аркадьевне свидетельствовать в суде против собственного сына? Напишите в комментариях, кто, по-вашему, прав.
Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории — будет ещё много жизненного и такого, о чём хочется поспорить.
Я не подписывался на чужих детей! Хочешь помогать сестре — помогай, но не за счёт нашей семьи!