Олеся поняла, что двадцать дней временного проживания каким-то образом превратились в новую форму семейного устройства, в четверг утром.
Она вышла из спальни в половине седьмого, сонная, с полотенцем на плече, и увидела на двери ванной обычный лист бумаги. Он держался на двух кусочках скотча.
Наверху аккуратным почерком было написано:
«Ванная утром.
6:20 — Любовь Николаевна.
6:45 — Вадим.
7:10 — Олеся».
Олеся перечитала расписание два раза.
Потом посмотрела на часы.
Было 6:34.
За дверью шумела вода. Свекровь явно не собиралась освобождать ванную раньше положенного ей времени.
Из кухни вышел Вадим с чашкой кофе.
— Ты это видел?
Он проследил за её взглядом.
— А, расписание? Да. Мама вчера придумала. Нормально же, никто никому не мешает.
— Очень удобно.
— Вот и я говорю.
— Особенно мне.
Вадим сделал глоток и только теперь уловил что-то в её голосе.
— А что тебе?
— Ничего. Мне в моей квартире официально выделили время с семи десяти.
— Олесь, ну зачем сразу «в моей квартире»?
— А как надо? «В помещении, где мне разрешили пожить после семи десяти»?
Вадим усмехнулся, решив, что жена просто не выспалась.
Ванная открылась ровно в 6:45.
Любовь Николаевна появилась в халате, со свежей укладкой и довольным выражением лица человека, который успешно наладил производственный процесс.
— Вадик, твоя очередь. Только не копайся, Олесе потом собираться.
— Спасибо, что помните, — сказала Олеся.
— Конечно помню. Я для того всё и написала, чтобы не толкаться.
И прошла на кухню.
Олеся проводила её взглядом.
Три недели назад предложение пожить у них действительно казалось совершенно нормальным.
Любовь Николаевна жила одна в девятиэтажном доме на другом конце района. В начале октября управляющая компания наконец затеяла замену старого лифта. Работы обещали закончить за двадцать дней.
Для шестидесятилетней Любови Николаевны девятый этаж был неприятной перспективой. Она не была больной или беспомощной, спокойно ходила в магазин и на рынок, но подниматься пешком несколько раз в день ей совершенно не хотелось.
Когда она позвонила сыну, Олеся сама сказала:
— Конечно, пусть едет к нам. Что ей там эти три недели сидеть безвылазно?
Четыре месяца назад они с Вадимом переехали в Олесину двухкомнатную квартиру.
Олеся купила её ещё до знакомства с будущим мужем. К моменту, когда в её жизни появился Вадим, никаких кредитов на квартире уже не было. Сначала они больше года снимали жильё вместе — так обоим казалось спокойнее. Потом расписались, а ещё через несколько месяцев сделали небольшой ремонт у Олеси и переехали туда.
Квартира была не огромная, но удобная: отдельная спальня, гостиная с раскладным диваном, кухня, нормальная прихожая и лоджия.
У Вадима собственное жильё тоже имелось. Однокомнатная квартира досталась ему от деда. После переезда к Олесе он сдал её молодой паре до следующей весны за тридцать две тысячи в месяц.
Деньги от аренды Вадим складывал отдельно.
— Это будет наш резерв, — сказал он тогда. — Машина сломается, ремонт понадобится, мало ли что.
Олеся не возражала. В общий семейный бюджет они и без того вносили примерно поровну, а квартира была Вадимова, поэтому контролировать каждую тысячу от аренды она не собиралась.
Для Любови Николаевны в гостиной разложили диван. Освободили одну полку в шкафу. Олеся дала ей запасной комплект ключей, чтобы та не зависела от их графика.
Свекровь приехала с большой сумкой и сразу объявила:
— Я же всего на двадцать дней. Мне ничего не надо.
На второй день Вадим привёз из её квартиры чемодан.
— Там халат зимний и вещи поприличнее, — объяснила Любовь Николаевна. — А то вдруг куда-нибудь вместе пойдём.
Через два дня появился пакет обуви.
Следом — коробка лекарств.
Потом любимая подушка, потому что на Олесиной была «не та высота».
Потом комнатный цветок.
— Он без меня зачахнет.
Олеся посмотрела на фикус высотой почти метр.
— Он за двадцать дней успеет?
Любовь Николаевна засмеялась.
— Ну что ты, конечно нет. Просто Вадик всё равно на машине был.
К концу первой недели возле балконной двери появилась складная сушилка.
— Мам, у нас есть сушилка, — сказал даже Вадим.
— Ваша хлипкая. На неё простыню нормально не повесишь.
Олеся тогда пошутила:
— Если лифт задержат ещё на неделю, будем грузовую машину заказывать для обратного переезда.
Любовь Николаевна смеялась громче всех.
И первые дни всё действительно было неплохо.
Она вставала рано, готовила сырники или кашу, иногда ужин. Олеся после работы приходила домой и с удовольствием обнаруживала кастрюлю супа. Свекровь не лезла к ней с советами о детях, не проверяла пыль на шкафах и не спрашивала, почему жена Вадима не печёт пироги по воскресеньям.
Если бы всё ограничилось этим, Олеся, возможно, даже предложила бы ей задержаться ещё на пару дней.
Но где-то на второй неделе Любовь Николаевна перестала чувствовать себя человеком, который временно гостит.
Началось с кружек.
Олеся открыла утром шкаф и несколько секунд не могла найти свою большую кружку с тонкой ручкой.
— Любовь Николаевна, вы кружки не видели?
— Я их наверх переставила.
— Зачем?
— Там логичнее.
На верхней полке действительно стояли все большие кружки. Внизу красовались шесть маленьких чашек, которыми супруги практически не пользовались.
— Почему логичнее?
Свекровь удивилась вопросу.
— Маленькие чашки чаще нужны.
— Кому?
— Ну как кому? Всем.
Олеся посмотрела на Вадима.
Тот быстро занялся бутербродом.
В тот же вечер на холодильнике появилась магнитная коробочка для чеков.
— Теперь складываем сюда, — объявила Любовь Николаевна. — А то у вас чеки кто куда бросает.
Олеся попыталась вспомнить, когда в последний раз вообще хранила чек от продуктов.
— А зачем они нам?
— Посмотреть, сколько на еду уходит.
— Я это в банковском приложении вижу.
— Там не видно, что конкретно куплено.
— А нам надо?
Свекровь слегка поджала губы.
— Вам, молодым, ничего не надо, пока деньги есть.
Вадим после ужина сообщил, что коробочка ему не мешает.
— Пусть висит.
Олеся посмотрела на мужа.
— Я заметила интересную закономерность. Тебе вообще ничего не мешает, если это организовала твоя мама.
— Ну не выбрасывать же теперь коробку.
— Конечно. Она уже член семьи.
Вадим опять решил, что Олеся шутит.
Следом Любовь Николаевна взялась за прихожую.
Однажды в воскресенье она показала Олесе фотографию узкой банкетки с мягким сиденьем.
— Смотри, какая замечательная. Я нашла. Всего двенадцать тысяч.
— Симпатичная.
— И сюда идеально встанет.
Свекровь указала место возле шкафа.
— Зачем она нам?
— Как зачем? Садиться обуваться. Нам всем удобнее будет.
Олеся на секунду задержала взгляд на Любови Николаевне.
— Кому именно «нам»?
Та не заметила подвоха.
— Мне удобно будет, Вадику. Тебе тоже.
Олеся кивнула.
Она почему-то оказалась последней даже в перечислении жильцов собственной квартиры.
— Я подумаю.
— А чего думать? Я могу сегодня заказать.
— Не надо.
Любовь Николаевна удивилась искренне.
— Почему?
— Потому что я пока не решила, хочу ли я здесь банкетку.
Это был первый случай, когда между ними возникло ощутимое напряжение.
Но минут через пятнадцать свекровь уже рассказывала про холодильник.
Оказывается, их двухметровый холодильник был маленький.
— Если бы взять пошире, было бы удобнее.
— Куда пошире? — спросила Олеся. — Там кухонный шкаф рядом.
— Шкаф убрать.
— Я его полгода назад заказывала.
— Ну так кухня должна людям служить, а не люди кухне.
Олеся медленно повернула голову к мужу.
— Вадим, тебе нашего холодильника хватает?
Он сидел с телефоном.
— Мне всё хватает.
Любовь Николаевна довольно кивнула:
— Вот видишь, мужчинам вообще проще.
Олеся подумала, что в этой квартире одному мужчине действительно стало невероятно просто.
Утром его ждали горячие оладьи.
Рубашки каким-то образом оказывались выглаженными.
На работу он уезжал с контейнером еды, собранным матерью.
По вечерам ему оставалось только снять обувь и спросить, что сегодня на ужин.
Ни одного неудобства от затянувшегося гостевания Вадим, похоже, не испытывал.
Двадцатый день наступил в пятницу.
Олеся за завтраком спросила:
— Любовь Николаевна, у вас лифт уже запустили?
— Говорят, пока обкатка.
— Долго?
— Не знаю. Сейчас всё делают кое-как.
На двадцать второй день выяснилось, что в подъезде сильно пахнет краской.
На двадцать пятый — что сосед сверху начал ремонт.
— Он дрель включает с утра, — пожаловалась Любовь Николаевна. — Я туда вернусь и с ума сойду.
Олеся посмотрела на Вадима.
Он спокойно ел котлету.
— А здесь, значит, удобно? — спросила она.
— Олесь, ну пусть мама ещё немного побудет. Что случится?
— Ничего. Я просто пытаюсь понять, что означает «немного».
Любовь Николаевна вмешалась:
— Как только всё успокоится, я домой. Не переживай, я вас не стесняю.
Олеся едва не спросила, кого именно в этой квартире свекровь могла стеснять, если уже составляла расписание посещения ванной.
Но промолчала.
Ответ появился сам через три дня.
В субботу утром Вадим сказал:
— Поехали мамину куртку заберём. Похолодание обещают, а у неё здесь только лёгкая.
Олеся согласилась. Ей самой было интересно посмотреть на подъезд, который уже почти месяц не позволял Любови Николаевне вернуться домой.
Они приехали около полудня.
Подошли к лифту.
Вадим нажал кнопку.
Двери немедленно разъехались.
Лифт оказался новым, чистым и настолько бодрым, что на девятый этаж они поднялись раньше, чем Олеся успела придумать приличную формулировку вопроса.
Она посмотрела на мужа.
— Обкатка?
— Видимо, уже закончили.
— Видимо.
На площадке ничем не пахло.
Ни краской, ни строительной пылью.
Из соседней квартиры как раз вышла пожилая женщина с мусорным пакетом.
— О, Вадик! — обрадовалась она. — Мама-то твоя когда возвращаться собирается? Я ей звоню, она всё у вас.
— Скоро, тёть Зин.
— А чего не возвращается? Лифт уже полторы недели работает. Хороший сделали, тихий.
Олеся повернулась к Вадиму.
Тётя Зина продолжала:
— Мы тут прямо праздник устроили, когда его включили. Я первый день три раза вниз ездила просто так. За два месяца находилась на всю оставшуюся жизнь.
— Понятно, — сказала Олеся.
Вадим очень заинтересовался замком материнской двери.
Куртку они нашли быстро.
На обратной дороге Олеся молчала до тех пор, пока машина не выехала со двора.
Потом спросила:
— Ты знал?
Вадим не стал изображать непонимание.
— Про лифт?
— Нет, про тётю Зину. Конечно про лифт.
Он перестроился в правый ряд.
— Несколько дней.
— Полторы недели?
— Ну примерно.
— И почему твоя мама до сих пор живёт у нас?
Вадим некоторое время смотрел на дорогу.
Потом сказал то, что, вероятно, казалось ему вполне разумным объяснением:
— Мне нормально.
Олеся повернула голову.
— Что тебе нормально?
— Когда мама у нас. Она готовит. Утром всё собрано. Рубашки гладит. Я подумал, чего её гнать сразу.
— Ты подумал.
— Да.
— Один?
Теперь Вадим понял, что выбранное направление разговора не очень удачное.
— Олесь, только не раздувай. Ну поживёт она ещё месяц.
— Месяц?
Он помолчал.
— Я ей сказал, что до конца ноября может спокойно оставаться.
Олеся даже переспросила:
— Ты ей что сказал?
— Что не надо спешить домой.
— Сегодня двадцать девятое октября.
— Ну.
— То есть ты пригласил свою мать жить в моей квартире ещё месяц и решил мне об этом вообще не сообщать?
— Почему сразу в твоей?
Олеся посмотрела на него.
Вадим тут же поправился:
— Я понимаю, что квартира оформлена на тебя. Я про другое. Мы же семья.
— Отлично. А семья — это когда один человек приглашает кого хочет на сколько хочет, а второй узнаёт случайно в машине?
— Я знал, что ты начнёшь.
— Поэтому решил не спрашивать?
— Я думал, ты поворчишь и привыкнешь.
Вот эта фраза оказалась неприятнее расписания ванной, коробки для чеков и несуществующего запаха краски вместе взятых.
Не потому, что Вадим хотел пожить с матерью.
И даже не потому, что ему нравились завтраки и выглаженные рубашки.
Он заранее решил, что мнение жены можно просто переждать.
Немного недовольства, несколько кислых взглядов — а потом Олеся смирится.
Так было удобнее.
— Понятно, — сказала она.
— Что понятно?
— Всё.
— Олесь, только давай без представления дома.
— Представления не будет.
И действительно, никакого представления она устраивать не собиралась.
Когда они вернулись, Любовь Николаевна сидела на кухне и перебирала рекламный буклет мебельного магазина.
— Нашли? — спросила она.
Олеся поставила пакет с курткой возле стула.
— Нашли.
Потом прошла в кладовку и достала большой хозяйственный пакет.
Любовь Николаевна посмотрела на него с интересом.
— Ты куда собралась?
— Никуда. Это вам.
— Мне зачем?
— Тапочки, кремы, зарядки сложить. То, что в чемодан не влезет.
Свекровь улыбнулась.
— Ты опять про грузовую машину?
— Нет. Сегодня хватит такси.
Улыбка исчезла.
— Какого такси?
— До вашего дома.
На кухню вошёл Вадим.
Он мгновенно понял, что происходит.
— Олеся.
— Что?
— Мы же только что разговаривали.
— Именно.
Любовь Николаевна переводила взгляд с сына на невестку.
— Я чего-то не понимаю.
Олеся не стала посвящать её в подробности разговора в машине.
— Лифт у вас работает уже полторы недели. Поэтому сегодня вы возвращаетесь домой. Я помогу всё собрать и вызову машину.
— Но Вадик сказал, что я могу до декабря пожить.
— Вадик не спросил меня.
Свекровь медленно сложила буклет.
— То есть ты меня выгоняешь?
— Нет. Ваше временное проживание закончилось. Вы приехали на двадцать дней из-за лифта. Лифт работает. Причина закончилась.
— Какая разница, работает он или нет, если я никому не мешаю?
Олеся посмотрела на листок на двери ванной.
— Разница всё-таки есть.
Любовь Николаевна заметила, куда она смотрит.
— Господи, да что тебе это расписание далось? Я как лучше хотела.
— Я понимаю. Только в следующий раз давайте улучшать вашу квартиру.
Свекровь встала.
— Вадим!
Словно сын находился не в трёх шагах, а минимум в соседнем районе.
Вадим подошёл ближе.
— Мам, спокойно.
— Нет, ты мне объясни. Ты сказал, что я могу остаться.
— Я сказал.
— А теперь меня с пакетами выставляют.
Вадим посмотрел на жену.
И тут его терпение закончилось именно там, где Олесино, наоборот, стало удивительно крепким.
— Ты кто такая, чтобы мою мать выставлять?! — повысил он голос.
На кухне стало тихо.
Даже Любовь Николаевна перестала возмущаться.
Олеся держала в руках свёрнутую сушилку. Она поставила её к стене и посмотрела на мужа.
— Хозяйка квартиры. А твою маму я приглашала на двадцать дней, а не до декабря.
Вадим открыл рот.
Закрыл.
На лице появилась та редкая растерянность, которая возникает, когда человек приготовил целую речь, а ему одной фразой напомнили неприятную деталь.
Квартира действительно принадлежала Олесе.
Он не вкладывал деньги в её покупку.
Не выплачивал за неё ипотеку.
Не делал её своей собственностью после свадьбы.
Он жил здесь потому, что они были мужем и женой и вместе решили устроить здесь семейный дом.
До сегодняшнего дня Олеся никогда этим не пользовалась в споре.
Но и Вадим раньше никогда не пытался в одиночку решать, кто поселится здесь ещё на месяц.
— Отлично, — сказал он уже значительно тише. — Тогда я вообще уйду вместе с мамой.
Олеся кивнула.
— Это твоё решение.
Эффект получился бы впечатляющим, если бы Любовь Николаевна не вмешалась почти сразу.
— Куда ты со мной уйдёшь?
Вадим повернулся.
— В смысле?
— В прямом. У меня одна комната.
— Мам, я знаю, сколько у тебя комнат.
— Тогда чего говоришь?
— Поживу у тебя неделю.
Любовь Николаевна даже руками всплеснула.
— Где?
Теперь уже Олеся отвернулась к сушилке, потому что почувствовала, что начинает улыбаться.
— На диване, — сказал Вадим.
— На каком диване? Ты на нём ноги не вытянешь.
— Ничего.
— И вставать ты будешь когда? Я в шесть утра встаю.
— Мам, я потерплю.
— А я?
Вадим нахмурился.
— Что ты?
— Ты ночью храпишь.
— Я не храплю.
Любовь Николаевна посмотрела на Олесю.
— Храпит?
Олеся решила в семейную дискуссию не вмешиваться.
— Иногда.
— Вот.
— Мам, при чём здесь это вообще?
— При том. И потом, у меня вещей полно. Куда твои девать?
— Я с сумкой приеду.
— А утром тебе на работу. От меня пробки.
Ещё минуту назад Любовь Николаевна была глубоко оскорблённой матерью, которую бессердечная невестка выгоняла из дома.
Теперь она довольно убедительно доказывала родному сыну, почему совместное проживание с ним представляет серьёзную бытовую проблему.
Олеся раскрыла сушилку, сняла с неё два полотенца и снова сложила.
Вадим тем временем предпринял последнюю попытку.
— У меня вообще-то своя квартира есть.
— Она сдана, — напомнила Олеся.
Он раздражённо посмотрел на неё.
Однушка действительно была сдана до апреля. Выгонять арендаторов из-за семейного спектакля Вадим не собирался, да и оснований для этого не было.
— Я могу гостиницу снять.
— Можешь, — согласилась Олеся.
Любовь Николаевна сразу нахмурилась:
— Деньги ещё трать. Совсем уже.
— Мам, пять минут назад ты была на моей стороне.
— Я и сейчас на твоей. Поэтому и говорю: нечего глупости делать. Живи с женой.
— А ты?
— А я домой поеду. Раз уж лифт работает.
Олеся подняла брови.
Переход от «меня выставляют» к «раз уж лифт работает» занял около семи минут.
Сборы продолжались почти час.
Оказалось, что за четыре недели Любовь Николаевна успела рассредоточиться по квартире гораздо основательнее, чем предполагала Олеся.
В ванной нашлись три крема, расчёска и запасное полотенце.
В спальне на подоконнике стоял пакет с лекарствами.
На кухне обнаружилась банка любимого чая, спрятанная за крупами.
На лоджии лежали две пары обуви.
Из гостиной вынесли чемодан, подушку и фикус.
— Сушилку не забудьте, — напомнила Олеся.
— Она моя.
— Я поэтому и говорю.
Любовь Николаевна посмотрела на неё, но спорить не стала.
Банкетку, к счастью, заказать она не успела.
Перед отъездом свекровь остановилась в прихожей и протянула Олесе запасной комплект ключей.
— Держи.
— Спасибо.
— Я их не присваивала.
— Я знаю.
— А то подумаешь ещё.
— Не подумаю.
Любовь Николаевна застегнула куртку.
Некоторое время они смотрели друг на друга.
Потом свекровь неожиданно сказала:
— Я, наверное, и правда задержалась.
Олеся не стала добивать её победным взглядом.
— Просто договаривались на двадцать дней.
— С Вадиком удобно было.
Из комнаты донеслось:
— Я всё слышу!
Любовь Николаевна усмехнулась.
— А что, неправда? Кто ещё тебе рубашки гладить будет?
Вадим не ответил.
Такси приехало через несколько минут.
Они втроём спустили вещи. Фикус ехал на переднем сиденье, потому что в багажник вместе с чемоданом и сушилкой не помещался.
Уже перед дверью машины Любовь Николаевна сказала сыну:
— Завтра заедешь.
— Зачем?
— Лампочку на кухне поменяешь.
— Мам, ты сама только что объясняла, что мне к тебе неудобно ездить.
— Жить неудобно. Лампочку поменять — нормально.
Олеся отвернулась, чтобы снова не рассмеяться.
После отъезда они с Вадимом вернулись домой молча.
Гостиная впервые почти за месяц выглядела непривычно пустой.
Диван был сложен.
Возле окна не стоял фикус.
Из ванной исчез второй халат.
Даже воздуха как будто стало больше, хотя Олеся прекрасно понимала, что квадратные метры за последний час не прибавились.
Вадим ушёл на кухню, налил воды.
— Ты серьёзно считаешь меня здесь чужим?
Олеся села за стол.
— Я считаю тебя своим мужем. Поэтому четыре месяца назад мы вместе решили здесь жить.
— Тогда зачем ты это сказала?
— Потому что ты начал кричать, что я не имею права решать, кто живёт в квартире, которая принадлежит мне.
Он поставил стакан.
— Это была моя мать.
— Именно поэтому я сразу согласилась на двадцать дней.
— А если бы ей правда некуда было идти?
— Тогда мы бы разговаривали и искали решение. Вместе.
Вадим молчал.
Олеся продолжила уже спокойнее:
— Проблема не в твоей маме. И даже не в том, что она переставила мои кружки. Хотя кружки я сегодня верну обратно.
Уголок его рта дёрнулся.
— Проблема в том, что ты всё решил за меня. Причём ты сам сказал почему: тебе удобно. Тебе готовят, гладят, собирают обед. И ради этого ты решил, что я месяц потерплю.
— Я не думал, что тебя так заденет.
— Ты вообще не хотел узнавать, заденет меня или нет.
На этот раз Вадим не стал спорить.
Вечером он сам снял с двери ванной расписание.
Олеся заметила, но ничего не сказала.
Следующие несколько дней прошли немного натянуто.
Утром выяснилось, что рубашка действительно не гладится самостоятельно.
Вадим открыл шкаф, достал одну, осмотрел рукав.
— Мятая.
Олеся пила кофе.
— Невероятно.
Он посмотрел на неё.
— Ты теперь будешь издеваться?
— Нет. Могу познакомить тебя с утюгом.
Вадим всё-таки рассмеялся.
Рубашку погладил сам.
Ещё через день вечером он поставил вариться макароны, потому что Олеся задерживалась на работе. Раньше в похожей ситуации он скорее дождался бы её или заказал еду.
Когда она вернулась, на плите стояла кастрюля, рядом сковорода с курицей.
— Я хотел картошку пожарить, — сообщил Вадим, — но решил, что наши отношения сейчас недостаточно крепкие для такого испытания.
— Разумное решение.
Они поужинали спокойно.
Разговор о матери снова возник через неделю.
Любовь Николаевна позвонила Вадиму и сообщила, что у неё будут менять трубы в ванной. Рабочие обещали управиться за два дня, но воду должны были отключать почти на сутки.
Олеся услышала только конец разговора.
— Я с Олесей поговорю и перезвоню, — сказал Вадим.
Положил телефон.
— У мамы в среду сантехники будут. Она спрашивает, можно ли у нас одну ночь переночевать.
Олеся посмотрела на него.
Вот она — та же самая ситуация, только гораздо меньше.
Ещё неделю назад Вадим сначала дал бы матери согласие, а жене сообщил постфактум.
Теперь спрашивал.
— Одну ночь?
— Да. В среду вечером приедет, утром в четверг уедет. Если тебе неудобно, я скажу ей.
— Пусть приезжает.
Он кивнул.
— Хорошо.
— Только расписание ванной я больше не подпишу.
— Я сразу предупрежу.
Любовь Николаевна приехала в среду с небольшой сумкой.
Действительно небольшой.
Без подушки.
Без фикуса.
Без сушилки.
На следующий день после завтрака она сама сложила постельное бельё и в половине девятого собралась домой.
Возле двери посмотрела на Олесю.
— Трубы закончат сегодня.
— Отлично.
— Так что вечером уже у себя буду.
— Хорошо.
— Банкетку ту, кстати, я себе заказала.
Олеся улыбнулась.
— Вот там ей самое место.
Любовь Николаевна тоже улыбнулась:
— Я уже поняла.
После её ухода Вадим закрыл дверь и посмотрел на жену.
— Видишь? Всё по правилам.
— Каким?
— Гостей приглашаем вдвоём. Срок устанавливаем вдвоём. Фикусы без предварительного согласования не перевозим.
— Уже прогресс.
— И расписание ванной запрещено Конституцией этой квартиры.
Олеся рассмеялась.
Сам листок она нашла через несколько дней в кухонном ящике среди батареек, старых инструкций и запасных ручек.
Видимо, Вадим снял его с двери и машинально сунул туда.
Олеся уже собиралась выбросить бумагу, но передумала.
Сложила вдвое и оставила.
Не из злости.
Скорее как семейный исторический документ.
Единственное сохранившееся свидетельство короткого периода, когда в квартире Олеси существовал официальный распорядок, согласно которому Любовь Николаевна шла в ванную первой, Вадим — вторым, а хозяйка жилья терпеливо ждала своей очереди до семи десяти утра.
Попробуй влезть в ее шкуру