За столом засмеялись.
Не помню уже, кто первым. Кажется, Витька, муж золовки, ему палец покажи – он уже хохочет. Потом Света. Потом тётя Люся, свекровина подруга, у которой весь вечер тоненько свистел слуховой аппарат, и она поправляла его мизинцем, оттопырив остальные пальцы, как будто чай пила. А потом засмеялся Стас. Мой муж. Коротко, в тарелку, но я слышала.
Даша положила вилку.
Прицеп – это она. Моя дочь, девятнадцать лет, второй курс медколледжа в Ярославле. Приехала на выходные специально, потому что бабушке Римме шестьдесят девять и «надо уважить». Привезла ей конфеты в коробке с теплоходом на крышке. Коробка так и стояла на краю стола, в целлофане.
– Римма Фёдоровна, – сказала я. – Извинитесь перед Дашей.
Смех стих не сразу. Витька ещё похрюкивал в кулак.
– Ой, – свекровь махнула рукой, браслет звякнул о бокал. – Ну что я такого сказала? В собственный день рождения уже и пошутить нельзя.
– Можно. Не про мою дочь.
– Инн, – Стас тронул меня за локоть. – Ну мама же по-доброму.
Я убрала локоть со стола.
– По-доброму – это как? Объясни, я не поняла.
Он не объяснил. Света уставилась в салат. Тётя Люся наклонилась к Витьке:
– Чего она?
Ей никто не ответил.
Даша встала, сказала, что наелась, и вышла. Не в свою комнату – в своей комнате седьмую неделю жила бабушка Римма. На балкон. Больше в этой квартире ей деться было некуда.
Хорошая у нас кухня, между прочим. Светлая, с белыми фасадами. Четыре года назад, когда старая развалилась, а у нас с деньгами было туго, свекровь отдала за неё сто двадцать тысяч. Об этом за столом вспоминали примерно раз в месяц. Сегодня ещё не успели. А квартира и правда моя, от бабушки, досталась мне за семь лет до Стаса.
Я вышла следом за дочерью. Даша стояла в моей старой куртке, накинутой поверх платья, и смотрела во двор, где мальчишки гоняли по слякоти мяч.
– Мам, не надо, – сказала она, не оборачиваясь. – Я на последний автобус уеду, и всё.
– Надо.
– Ну и что ты ей сделаешь? Она старая.
Я не ответила. Поправила ей воротник куртки – он у неё вечно заворачивается внутрь. Даша дёрнула плечом. Но не отошла.
***
Уехала она в восемь. Гости разошлись к девяти, Витька унёс с собой полбанки солёных груздей, свекровь сама ему сунула.
Стас вышел курить на лестничную площадку, я вышла за ним. На подоконнике между этажами стоял чей-то алоэ в ведёрке из-под майонеза, с жёлтыми кончиками. Сколько живу в этом подъезде, столько он там и стоит. Ничей.
– Ты засмеялся, – сказала я.
– Все засмеялись.
– Я про тебя спрашиваю.
Стас затянулся и выпустил дым в форточку.
– Инн, ну ей шестьдесят девять. Она после января сама не своя, ты же видишь. Ну ляпнула. Ты тоже хороша – при людях: извинитесь. Мать потом в ванной сидела, чуть не плакала.
– А Даша на балконе плакала. В моей куртке.
Он промолчал.
Про январь я знала лучше него. В середине января соседи сверху, пьющая пара, залили свекровину однушку на Магистральной – потолок, стены, пол. Наутро я привезла Римму Фёдоровну к нам с одним чемоданом, коричневым, на колёсиках. На пару недель, пока ремонт. Ремонт закончили к двадцатому февраля. А на дворе стояла первая неделя марта.
– Когда мама поедет домой? – спросила я.
– Там краской пахнет. Говорит, голова болит.
– Две недели пахнет? Там водоэмульсионка, она за три дня выветривается. Я у Лёши с работы спрашивала, у него отец маляр.
– Ну спроси тогда у Лёшиного отца, где маме жить.
Вот это он сказал зря. Я прислонилась спиной к холодной батарее и досчитала про себя до пяти.
– До воскресенья пусть назовёт число. Любое. Двадцатое, двадцать пятое. Не назовёт – назову я.
Стас затушил сигарету о край банки из-под кофе, которую кто-то приспособил под пепельницу.
– Ты сегодня какая-то чужая, – сказал он и ушёл в квартиру первым.
Я задержалась. Повернула зачем-то алоэ к свету. Потом тоже зашла.
Дверь в Дашину комнату была приоткрыта. Свекровь говорила по телефону, тихо, но в нашей двушке тихо не бывает.
– Да не сказал он ей ещё. А куда она денется-то.
Увидела меня в щели – и дверь закрылась.
Разговор в шесть утра
В понедельник я встала в шесть. В лабораторию мне к восьми, а на кухне в это время можно побыть одной.
Одной не получилось. Свекровь уже сидела за столом в байковом халате, с кружкой. Без причёски она всегда казалась меньше ростом: седые волосы примяты с одной стороны, очки на верёвочке висят на груди.
– Давайте поговорим, – сказала я и включила чайник. – Без Стаса.
– Давай.
– Я помогу вам переехать. Шторы новые куплю, ваши же после потопа выбросили. Стас поставит вам колонку с Алисой, чтобы голосом звонить, если что. Будем приезжать через день.
Она обхватила кружку двумя руками. Пальцы крупные, суставы распухшие, обручальное кольцо лет десять не снимается – вросло.
– Я ведь в ту ночь по щиколотку в воде стояла, – сказала она вдруг, не мне, а куда-то в чайник. – Свет выбило. Телефон на ощупь искала, он в тапок упал. Стасу звоню – не берёт. Тебе звоню – не берёшь. Сорок минут. Я по часам считала, они на кухне на батарейке, одни и шли.
Я помнила эти пропущенные. Три штуки, в первом часу ночи. Телефон стоял на беззвучном, Стас был в рейсе под Вологдой. Утром увидела и помчалась туда на такси. Стыдно мне тогда было. И сейчас, если честно, тоже.
Стояла с чайником в руке и думала: а может, ну его. Пусть живёт. Месяц, два. Что я, зверь, человек в воде стоял. Даша в Ярославле, приезжает раз в месяц, перетерпит на диванчике.
Я уже открыла рот. Свекровь опередила.
– А насчёт вчерашнего обижаться нечего, – она надела очки, и голос сразу стал другой, дневной. – Я правду сказала, только весело. Бабу в сорок с дитём не всякий возьмёт, а Стас взял. Вот и радуйся, а не извинений требуй. И кухню вам, между прочим, я покупала.
Чайник щёлкнул.
– Кухню я помню, – сказала я. – Сто двадцать тысяч. Хотите – верну, частями.
– Ничего мне от тебя не надо.
– Тогда к двадцатому числу вы едете домой. Я помогу с вещами.
– Это Стас решать будет.
Она поднялась, прихватила со стола Дашины конфеты и ушла к себе. То есть в Дашину комнату.
***
В среду я вернулась с работы в седьмом часу. Весь день делала мост на шесть единиц, гипсовая пыль была даже в бровях, хотелось в душ и молчать.
В Дашиной комнате было пусто.
То есть свекровины вещи наконец вылезли из пакетов и расселись по полкам: кофты стопками, коробочки с таблетками, покойный свёкор в рамке. А Дашиного не осталось ничего. Ни учебников, ни лампы-грибка, которую она с двенадцати лет не разрешала выбросить, ни папки с рисунками.
Всё нашлось на балконе, в трёх коробках из-под бананов. Сверху брошен Дашин плед.
– Стасик помог, – свекровь вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. – А что им пылиться. Девочка взрослая, в общежитии живёт, а я почти два месяца из пакетов живу, как на вокзале.
– Это её комната.
– Да кто ж спорит. Приедет – достанем.
Стас сидел на кухне над тарелкой борща. Свекровин борщ, с черносливом, хороший, надо признать. Когда я вошла, есть он не перестал, только ложку стал носить медленнее.
– Ты носил?
– Инн, ну это коробки. Картон. Мама попросила.
– А меня спросить?
– Мне что, звонить тебе на работу из-за коробок?
– Да. Представь себе.
Спорить дальше я не стала. Пошла на балкон, взяла верхнюю коробку и понесла обратно. Тяжёлая, учебники. Потом вторую. На третьей Стас встал, отодвинул меня плечом и донёс сам. Молча. Свекровь закрылась в ванной и пустила воду.
Раскладывала я до одиннадцати. Последней взяла папку с рисунками – Даша лет до четырнадцати рисовала зверей, я там почти каждый лист знала. Одного не было. Рыжей лисы на снегу, которая с третьего класса висела у неё над кроватью на кнопке.
Перебрала коробки. Плед. Пол на балконе, под старой сушилкой. Лисы не было.
– Вы рисунок не видели? С лисой.
– Не брала я ничего, – донеслось из ванной, и вода зашумела сильнее.
Ночью Стас лёг ко мне спиной и сказал в стену:
– В субботу отвезу маму. Всё. Обещаю.
Я лежала и смотрела, как по потолку ползёт свет от фар.
Ключ от свекровиной квартиры висел у меня на связке ещё с января – я давала его ремонтникам. Про него, похоже, все забыли. В пятницу после работы я купила шторы, светлые, в мелкую клетку, под её новые персиковые обои. Решила: приеду в субботу пораньше и повешу сама. Пусть человек входит к себе домой, а не на голые окна.
Кто открыл мне дверь
В субботу я выехала в девять, на семнадцатом автобусе, с пакетом штор на коленях.
Напротив сидел старик с коробкой из-под торта и держал её так бережно, будто там и правда торт. Я вспомнила деда, который года три назад принёс к нам в лабораторию треснувший протез в жестяной коробочке от леденцов. Полчаса рассказывал мне не про протез, а про коробочку: жена подарила, на какую-то годовщину, а жены уже нет. Я склеивала трещину и слушала. Впрочем, не о том речь.
Дом на Магистральной, третий этаж. На площадке к батарее был пристёгнут цепью детский трёхколёсный велосипед со спущенной шиной.
Ключ повернулся, а дверь не пошла – изнутри на цепочке. В щели появилась молодая женщина с ребёнком на руке. Ребёнок сжимал пластмассовую ложку и смотрел на меня очень серьёзно.
– Вы к кому?
– Это квартира Риммы Фёдоровны.
– Ну да, – женщина нахмурилась. – Мы снимаем. А вы кто?
Я сказала, кто я. Она подумала и сняла цепочку. В прихожей стояла коляска – там, где у свекрови всегда была обувная полка. Пахло детской кашей и новыми обоями. Персиковыми, как на фотографии.
– Меня Олеся зовут, – сказала она. – Мы с двадцать восьмого февраля живём. Договор на одиннадцать месяцев, двадцать пять тысяч в месяц. Деньги Станиславу на карту, Римма Фёдоровна сама попросила, сказала, сыну удобнее. А что случилось-то?
– Можно договор посмотреть?
Она показала фотографию в телефоне. Договор найма, подписан двадцать пятого февраля. Внизу свекровина подпись, круглая, с завитком, я её по открыткам знала. Нашла пункт про расторжение: наймодатель может расторгнуть договор, письменно предупредив нанимателя за тридцать дней.
– Перешлите мне, пожалуйста.
– Нас что, выгонять будут? – Олеся перехватила ребёнка поудобнее. – Мы только кроватку собрали. Задаток отдали.
– Не знаю. Правда не знаю, это не мне решать.
Ребёнок уронил ложку. Я подняла, отдала ему. Потом протянула Олесе пакет.
– Возьмите. Шторы. У вас на кухне окно голое.
– Ой, да неудобно как-то.
– Удобно.
На лестнице, между вторым и третьим этажом, я села на ступеньку. Пальто светлое, ступенька грязная. Просидела минут десять. Потом написала Стасу: спустись к машине, я еду.
***
Он ждал во дворе, в машине, с выключенным двигателем. Я села рядом.
– Двадцать пятого февраля, – сказала я. – Она подписала договор двадцать пятого. За неделю до дня рождения. А ты мне в среду: в субботу отвезу маму. Куда, Стас?
Он положил обе руки на руль. Долго молчал.
– Никуда. Я сегодня хотел сказать. Честно.
И сказал.
Соседи сверху, которые залили мать, оказались голью перекатной: отсудить с них можно, а получить – годами по три копейки. Я ему в январе так и советовала – подавай в суд. А он ждать не стал. В конце января взял кредит на триста сорок тысяч и за месяц сделал матери ремонт. Платёж – двадцать две тысячи в месяц, два года. Вот откуда в феврале половина денег на хозяйство и «премию срезали».
– Мама сама предложила, – он смотрел не на меня, а на подъезд. – Говорит: сдам квартиру, деньги пойдут на кредит, а я у вас поживу, пока не закроете. Всё в семью.
– Два года, – сказала я. – Она поживёт у нас два года. А Даша два года на балконе.
Стас потёр лицо ладонью, сильно, будто хотел что-то стереть.
– Инн, она в воде стояла. Одна, ночью. Я в рейсе, ты трубку не берёшь. Я как лучше хотел. Ты бы кредит не разрешила, я тебя знаю.
Голос у него сел. Не от злости – он так садится, когда Стас сутки не спал после рейса.
– Я бы сказала – давай посчитаем вместе. Меня можно было хоть раз спросить? Про кредит, про жильцов, про Дашину комнату?
Он промолчал.
– А прицеп? – спросила я. – Это тоже в счёт кредита?
– Мама не со зла, – сказал он наконец. – Язык у неё такой.
Ночью я не спала. Сидела на кухне, на той самой, за сто двадцать тысяч, и водила пальцем по белому фасаду. Считала. Если бы он пришёл ко мне в январе, мы бы, может, и потянули вместе. Может, я и правда злая. Человек в воде стоял. Два раза брала телефон, чтобы написать Олесе: живите спокойно. Два раза клала обратно.
Утром перечитала пункт про тридцать дней. Нашла на Мясницкой однушку посуточно, чистую, с лифтом, в двух остановках от поликлиники, куда свекровь ходит. Оплатила месяц – тридцать четыре тысячи. Из тех денег, что откладывала Даше на море. Такси заказала на девять вечера.
В два свекровь со Стасом уехали обедать к Свете. Меня не позвали, я и не просилась.
Я поставила табуретку и сняла с антресолей коричневый чемодан на колёсиках.
Такси на девять вечера
Собирала я долго. Складывала так, как складывала бы себе: ночные рубашки вниз, кофты стопкой, тапочки отдельно в пакет, чтобы не пачкали. Таблетки в коробочке с днями недели – в боковой карман, туда же запасные очки. Язычок у молнии давно оторвался, вместо него свекровь привязала канцелярскую скрепку. Я застегнула за скрепку.
Свёкра в рамке положила между двумя кофтами, стеклом внутрь.
Сверху – листок: адрес на Мясницкой, код от домофона, телефон хозяйки.
Поставила чемодан в коридоре, у самой двери. Выпила чаю. Руки мыла два раза, сама не знаю зачем.
Они вернулись в начале девятого. Свекровь вошла первой, в бежевом пальто, с пакетом Светиных пирожков, и сразу его увидела.
– Это что?
– Ваш чемодан, Римма Фёдоровна. Такси в девять. Квартира на Мясницкой, в двух остановках от вашей поликлиники, оплачена на месяц. За месяц вы как раз успеете предупредить жильцов. У них в договоре тридцать дней.
Она не спросила, откуда я знаю про жильцов. Она посмотрела на сына.
Стас стоял в дверях, ещё в куртке.
– Инна, – сказал он. – Отмени такси.
– Нет.
– На ночь глядя? – свекровь опустилась на пуфик, прямо в пальто, пакет с пирожками поставила на колени. – Мать мужа. После дня рождения. Ну спасибо. Кухню мою тоже в чемодан положи, не забудь.
– За кухню я вам деньги верну, если захотите. Я вам в понедельник говорила.
– Я не за кухню. Я к сыну приехала.
– Вы к сыну приехали на пару недель. А остаться собирались на два года, и меня никто не спросил. Я про это узнала от чужой женщины с ребёнком на руках.
Она открыла рот и закрыла. Посмотрела на свои руки, на пакет.
– Если мама едет, – сказал Стас, – я еду с ней.
– Твой чемодан я не собирала.
Он постоял. Потом прошёл мимо меня в спальню, и я слышала, как он хлопает дверцей шкафа, как вжикает молния на спортивной сумке, как что-то падает и он ругается шёпотом. Собирал сам. Минут пятнадцать. Прописан он всю жизнь был у матери, так что уходил, считай, к себе домой.
Такси пришло в пять минут десятого.
У порога колесо чемодана зацепилось за порожек. Свекровь дёрнула раз, другой. Я наклонилась и приподняла. Она не сказала ни спасибо, ни чего-то другого. Просто вышла. Стас вышел следом со своей сумкой и прикрыл за собой дверь тихо, аккуратно.
Лучше бы хлопнул.
***
В первую ночь я долго не могла понять, что не так. Потом поняла: тихо. Никто не кашляет за стенкой, телевизор не бормочет. Лежала и слушала. Хорошо было. Стыдно признаться, но хорошо.
Жильцы съехали в начале апреля, ровно через месяц. Олеся, говорят, нашла что-то поближе к садику. Свекровь вернулась на Магистральную. Стас не вернулся.
Живёт у матери, на кухне, на раскладушке. Кредит платит сам. По воскресеньям звонит, рассказывает про погоду и про то, что в машине стучит подвеска. Один раз приехал за зимней курткой, постоял в коридоре не разуваясь, как чужой. Спросил:
– Лиса-то нашлась?
– Нет.
– Я не брал, Инн.
– Я знаю.
Больше мы про это не говорили. Рисунка так и нет. Может, свекровь выбросила его вместе с мусором, может, он завалился туда, где я уже не ищу.
Когда я рассказала всё Даше, она долго молчала в трубку.
– Мам, это ты из-за меня, что ли?
– Не только.
– Бабушку Римму всё равно жалко, – сказала она. – Она же правда тогда в воде стояла.
На майские Даша приехала, спала в своей кровати, включала по вечерам лампу-грибок. Про море я сказала ей честно, куда делись деньги. Она махнула рукой: мам, да ну его. А потом я видела, как она листает в телефоне чужие фотографии с Анапы и быстро закрывает, когда я вхожу.
По вечерам я сижу на кухне одна. Белые фасады, сто двадцать тысяч. Иногда думаю: переведу ей эти деньги, и всё, ничего между нами не останется. Потом думаю, что не возьмёт. А если возьмёт – будет ещё хуже.
Разводиться никто не подаёт. Ни я, ни он. Так и живём: он там, я тут, по воскресеньям погода.
Свекровь говорит Свете, что я выставила её на ночь глядя. Это правда. Я выставила.
Как бы вы поступили на моём месте: дали бы ей дожить у вас этот последний месяц, пока съедут жильцы, или тоже выкатили бы чемодан в тот же вечер – зная, что муж уйдёт следом?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
Муж решил, что лишние 20 тысяч превращают жену в бесплатную прислугу