Свекровь повесила ключ от своей калитки на мой крючок в прихожей и сказала, что жить теперь будет у нас.
Дом на Садовой она ещё в июле переписала на дочь.
Я стояла на пороге с пакетом, где лежали кефир, батон и полкило фарша, и смотрела на ключ. Большой, старый, с кольцом, перемотанным синей изолентой. Сколько я замужем, столько им открывали калитку, когда мы ездили к свекрови копать картошку. Теперь он висел рядом с моим зонтом и ещё покачивался.
Под крючком стояли две сумки на колёсиках, узел с подушкой, перевязанный пояском от халата, и фикус в ведре. Я двадцать лет работаю в отделе технического контроля и считаю уже машинально: четыре места, как партия на приёмке. Только без накладной.
– Зоя Никитична, что значит жить?
– То и значит. Вадик привёз, сейчас телевизор поднимет. Разувайся, чего на сквозняке встала.
– Надолго?
– Сколько надо, столько и надолго.
Она взяла у меня пакет, заглянула внутрь и понюхала фарш прямо через плёнку. На ногах у неё уже были войлочные тапки с Садовой.
– У вас же дом сто двенадцать метров, – сказала я.
– У Инны. Дом теперь Иннин. Там Инна с детьми, там полы вскрыли, мне приткнуться негде.
– А у нас есть где? У нас двушка на сорок четыре метра!
– А у вас Матвеева комната пустая. Матвей в Самаре, ему она без надобности.
– А ключ тогда зачем? Раз дом Иннин.
– Мой ключ, – сказала свекровь. – Пусть висит.
Она понесла пакет на кухню и уже оттуда, не оборачиваясь, добавила:
– Дом я отдала той, кому нужнее. А жить буду у того, кто обязан.
На лестнице затопало, и в дверь боком протиснулся Вадим с телевизором в обнимку. Телевизор был старый, пузатый, такие теперь остались только у свекрови и на мусорке за гаражами. Муж посмотрел на меня поверх него и отвёл глаза. Спросил у матери, куда ставить, и она сказала: в Матвееву, куда ж ещё.
Я дождалась, пока он поставит телевизор, и позвала его на кухню. Прикрыла дверь, включила чайник, чтобы было чем шуметь. Вадим сел на табуретку у окна и стал вертеть в руках пульт, который зачем-то захватил с собой.
– Ты меня спросить не мог?
– А ты бы что ответила?
– Что надо подумать.
– Вот. А думать некогда было. Инна в обед позвонила, у них пыль столбом, маме сесть негде. Я отпросился и поехал.
– Значит, у Инны в целом доме мама не помещается, а у нас в двушке помещается.
– Сколько, Вадим?
– Месяц. Ну полтора, от силы.
– Месяц это до конца сентября.
– Ну и до конца сентября! Что ты сразу с календарём.
Из комнаты крикнули на всю квартиру:
– Вадик! Конверт мой положи на шкаф, наверх. Там на дом бумаги, чтоб не лапали.
Муж пошёл класть. Я видела из коридора, как он встал на цыпочки и сунул на верхнюю полку синий пластиковый конверт на кнопке, к Матвеевым школьным грамотам. Потом повесил мамин халат на мою гладильную доску, потому что больше было некуда, и мы все трое сделали вид, что так и надо.
Фикус поставили на подоконник. Он тут же уронил лист.
Вы спросите, почему я не устроила скандал в первый же вечер. Свекровь у меня не злая, она такая, какая есть, и за двадцать шесть лет я выучила её, как дорогу на работу: где яма, где лужа, где лучше обойти молча. Зоя Никитична полжизни простояла за прилавком в хлебном на Красной, пять лет назад схоронила свёкра и с тех пор жила одна в частном секторе за линией. Дом крепкий, веранду Павел Андреевич пристраивал своими руками, а за сараем растёт груша, которая родит через год.
Детей у неё двое, и делила она их всю жизнь по одному правилу. Вадим сын, мужик, выплывет сам. Инна дочка, которой вечно не везёт: то с мужем, который по полгода на вахте, то со съёмными квартирами. Нам на свадьбу свекровь подарила сервиз, а Инне через три года отдала дедов гараж. Ну не везёт человеку, что тут поделаешь?
Поэтому, когда в июле она подписала бумаги на дом, никто в семье не удивился. Вадим сам возил её к нотариусу на Советскую, полтора часа просидел в машине и потом смеялся, что успел переругаться по телефону со всей своей управляющей компанией. Все говорили: дарственная. В начале августа Инна с детьми переехала на Садовую, а я сказала мужу, что дом её и пусть дарит, кому хочет.
Теперь эта арифметика читалась просто: любимой дочке дом, а сыну мать. Если смотреть её глазами, раздел честный. А что я могла возразить в первый вечер, с фаршем в пакете? Месяц так месяц. Перед сном я обвела ручкой на календаре тридцатое сентября. Тогда мне казалось, что месяц это недолго.
***
Через неделю я пришла со смены в восьмом часу, и на кухонном столе меня ждал листок в клеточку.
Крупным круглым почерком свекрови сверху было выведено: «Что мне надо». Творог только рыночный, девятипроцентный, магазинный кислит. Кефир жирный. Бородинский только из хлебного на Красной, потому что она его тридцать лет продавала и знает, какой там свежий. Я прочитала всё до конца, как читаю любую бумагу, и в самом низу нашла приписку: «И пусть Вадик не курит на балконе».
Вадим на балконе не курил с позапрошлой зимы.
Свекровь сидела напротив и водила тряпкой по клеёнке, которую я протёрла утром. Сахарница переехала к окну, моя кружка с отбитой ручкой на верхнюю полку, а у чайника теперь стояла её, с петухом. Сверху кто-то опять учился играть на баяне одну и ту же польку и на третьем такте сбивался.
– Это что? – спросила я.
– Что мне надо. Ты ж мимо ходишь.
– Я иду с завода через весь город. Красная мне не по пути.
– Раньше не по пути было, теперь по пути.
– А Вадим не может?
– Вадик мужик, он в твороге не понимает. Купит, что подсунут.
– И на балконе он не курит.
– Значит, закурит. С такой жизнью.
Я поставила сумку на стул и взялась за картошку, потому что ужин за меня никто не варил. Кожура сходила длинной лентой, и было видно, что свекровь хочет сказать, будто режу я толсто. Но сказала она другое.
– Я твоего Матвея до школы нянчила, пока ты по сменам бегала. А теперь мне творог посчитать жалко?
– Не жалко. Давайте договоримся: до тридцатого сентября вам и творог, и бородинский. А тридцатого Инна вас забирает.
– Это кто решил?
– Вадим сказал: месяц.
– Вадим сказал, – протянула свекровь. – Ты мне сроки не ставь. Я к тебе не на работу нанималась.
– Так и я к вам не нанималась.
– А ты и не нанималась. Ты замуж вышла. Это другое!
Она сложила тряпку вчетверо и ушла к себе. Дверь закрылась без хлопка, аккуратно, до щелчка: так закрывают дверь люди, которые остались при своём мнении и ещё к нему вернутся.
Вадим пришёл в девять, съел две тарелки картошки и сказал, что у мамы характер и надо потерпеть. Я ответила, что терплю. Он сказал, что это заметно.
Утром поверх обведённого тридцатого висел магнит с Анапой. Мой, между прочим. Я покупала его на набережной три года назад, когда мы в последний раз ездили к морю.
============================
Так прошли три недели, и каждый день в них был похож на соседний. В шесть утра в Матвеевой комнате на всю громкость включались новости, потому что свекровь всю жизнь встаёт под новости. В половине седьмого она выходила посмотреть, что я кладу себе в контейнер на обед. Вечером я шла с завода через Красную, стояла на рынке за творогом, а дома узнавала, что творог сегодня не тот. Вадим стал задерживаться на работе: у электрика управляющей компании вдруг оказалось очень много аварийных вызовов.
Я не жаловалась, я считала. Это у меня профессиональное: когда что-то идёт не так, я сначала считаю, потом говорю. Чеки я складывала в жестяную коробку из-под печенья и в пятницу прогнала их через калькулятор. На еду за три недели ушло на девять тысяч больше, чем мы тратим вдвоём. Почти неделя моей работы у контрольного стола.
Знаете, что самое смешное? Свекровь никогда не была жадной. Она всю жизнь кормила пол-улицы: соседских детей пирожками, почтальоншу чаем, Инниных подруг борщом. Просто еда в доме у сына, по её понятиям, бралась сама, как свет в розетке.
На той же неделе я накричала на работе на новенькую из второй смены за то, что она подписала акт, не глядя на последнюю страницу с замерами. Накричала при мастере, так громко, как у нас даже за брак не кричат. Девочка до конца смены обходила меня стороной. Надо было подойти и извиниться: последнюю страницу ей просто не отдали вовремя. Я так и не подошла.
Двадцатого числа свекровь вышла на кухню с телефоном и положила его на стол рядом с доской, на которой я резала лук.
– Пенсия пришла. Инне скинь восемнадцать тысяч.
– А сами?
– Я в этом приложении ничего не вижу, буквы мелкие. Тебе трудно, что ли?
– Не трудно. Карта у вас в телефоне? Или в конверте искать?
– В конверт не лезь, – быстро сказала свекровь. – Всё в телефоне.
Я вытерла руки и открыла её банк. Пенсия у Зои Никитичны двадцать три тысячи с копейками, это было видно на первом же экране. Инна нашлась в получателях первой строкой. В поле для сообщения свекровь велела написать «за свет и газ».
– Какой газ в сентябре? Котёл же не топят.
– Вперёд платят. Не твоё дело.
– Такие деньги за свет?
– Ты переводи, а не считай!
Экран мигнул зелёной галочкой. Свекровь забрала телефон, сунула в карман халата и ушла, а на доске остался недорезанный лук.
Вот тут бы мне остановиться и подумать. Но у меня подгорала зажарка, и в голове всё сложилось само, и сложилось просто. Зоя Никитична всю жизнь подкармливала Инну и теперь подкармливает, только под видом квитанций. Дом отдала и за дом платит, лишь бы любимой дочке было полегче. Сыну мать на шею, дочке пенсию в карман.
Во вторник я сама позвонила Инне. Вадиму говорить не стала: он опять сказал бы про мамин характер.
Инна взяла трубку на пятом гудке, рядом с ней выла дрель.
– Инна, это Регина. Давай решим с мамой по-человечески.
– А что с мамой? Ей у вас хорошо.
– Ей у нас тесно, и нам тоже. Предлагаю так. В воскресенье мы привозим маму к вам. Я отдаю Матвеев шкаф и тумбочку, покупать ничего не надо, вы только освобождаете ей комнату. А до воскресенья продукты на маму пополам.
– Пополам? Господи, Регина!
– Пополам. Чеки у меня с датами. Так что с воскресеньем?
Дрель замолчала. Было слышно, как Инна кому-то сказала в сторону «потом» и как хлопнула дверь.
– Ладно. Кухню к пятнице доделают, в воскресенье к обеду заберу. Сама приеду.
За все эти годы я ни о чём не договаривалась с золовкой, а тут договорилась за четыре минуты. Про продукты Инна так ничего и не ответила, но мелочиться я не стала: до воскресенья оставалось пять дней. Вадим, когда узнал, пожал плечами и сказал, что вот, а я боялась. В субботу Инна выложила в семейный чат новую кухню: белую, глянцевую, с островом посередине. Свекровь долго держала телефон на вытянутой руке и сказала только: «Красиво».
***
В воскресенье свекровь встала раньше новостей.
Когда я вышла на кухню в восемь, она уже сидела в прихожей на табуретке, в сиреневой блузке с брошкой и в уличных туфлях. Обе сумки стояли у двери застёгнутые, узел с подушкой лежал сверху. Фикус, видимо, оставался нам.
Ключ с синей изолентой она сняла с крючка и поворачивала в пальцах, то бородкой вверх, то вниз, глядя на дверь.
– Хоть чаю попейте, – сказала я.
– Инна к обеду сказала?
– К обеду.
– У неё и попью. У неё кухня новая.
В одиннадцать Вадим вынес мусор и заодно проверил, есть ли у подъезда место для Инниной машины. В двенадцать свекровь попросила воды и выпила её там же, на табуретке. Без двадцати час у Вадима зазвонил телефон, и он ушёл говорить на кухню.
Вернулся он быстро и сказал куда-то между мной и матерью:
– Мам, Инна сегодня не приедет. Там окна.
– Какие окна? – спросила я.
– Старые. Рамы сгнили, из щелей свистит. Не везти же маму в сквозняк.
– А во вторник там не свистело?
У меня в кармане звякнул телефон. Уведомления с нашей общей карты приходят мне, потому что считаю в семье я. «Перевод. Инна Павловна К. Тридцать тысяч рублей». Карта была та самая, на которую мы с весны откладывали на море.
– Это что? – Я повернула экран к мужу.
– Это я Инне на окна дал.
– С морской карты?
– Море никуда не денется. А мама до зимы у нас. Всё, Регина, вопрос закрыт.
Сказал он это тем голосом, каким говорит с аварийкой, когда уже выехал и спорить поздно. Вадим всю жизнь так: чем меньше понимает, тем быстрее закрывает вопрос. И мать он выбирает всегда не потому, что любит её больше меня, а потому, что ей с детства не умеет сказать «нет».
Свекровь встала с табуретки, повесила ключ обратно на мой крючок и ушла к себе. Дверь осталась приоткрытой, и я видела, как она расстёгивает сиреневую блузку пуговица за пуговицей и складывает её на Матвеевой кровати, рукав к рукаву.
Я сняла с холодильника её список, прямо из-под магнита, и протянула мужу.
– Тогда так. С сегодняшнего дня маму кормишь ты. Рынок до двух.
– Регин, ну ты чего.
– Творог девятипроцентный. Магазинный кислит.
Вадим посмотрел на листок, на меня, на мамину дверь и пошёл обуваться.
Я осталась на кухне одна. Зачем-то пересыпала гречку из пакета в банку, хотя в банке ещё была гречка, и крупа посыпалась через край. На подоконнике наконец покраснели два помидора, которые я в начале августа сорвала на Садовой совсем зелёными. Один треснул сбоку. Я съела его прямо над раковиной, с солью.
Вечером за стеной зажужжал свекровин телефон. Я слышала, как она сказала «да», как скрипнула балконная дверь в Матвеевой комнате и как закрылась плотно, до упора. На холодном балконе свекровь проговорила минут двадцать. Слов было не разобрать.
============================
Творог Вадим купил один раз, в то воскресенье, пятипроцентный, в пачке, потому что рынок уже закрылся. Свекровь поставила пачку этикеткой к нему и есть не стала. Больше Вадим на рынок не ходил, а список к утру снова висел на холодильнике, под морским магнитом.
В пятницу я возвращалась со смены с бородинским в пакете, и у подъезда меня остановил голос свекрови.
На лавке сидели четверо: три соседки с нашего подъезда и она посередине, в моей серой кофте, потому что тёплую свою не взяла с Садовой. Рассказывала она с удовольствием, с паузами, как рассказывают в длинной очереди.
– И каждую корку считает. Чеки в коробку складывает, как в магазине. Творог мне берёт самый дешёвый, я его есть не могу. А я ведь ничего не прошу, я у сына живу.
Соседка с третьего этажа увидела меня первой и замолчала. Остальные обернулись.
– Ну ты даёшь, Регина, – сказала та, у которой на первом этаже все подоконники в кактусах. – Мать же старая.
– Добрый вечер, – сказала я.
Я поставила пакет на край лавки, достала из кармана два сложенных чека и развернула.
– Творог рыночный, девятипроцентный, триста сорок рублей за полкило. Бородинский с Красной, вон он в пакете. Кефир жирный. Кто хочет, может проверить, тут всё с датами.
Соседки посмотрели на чеки, но в руки их никто не взял. Свекровь поджала губы и сказала куда-то в сторону клумбы:
– Вот. При людях позорит.
– Так вы при людях и начали.
Соседка с кактусами вздохнула и стала смотреть на свои окна.
– А у Инны через неделю новоселье, – сказала вдруг свекровь громче, чем нужно. – Кухню сделали, как в журнале. Белую, с островом.
– А вы-то когда домой, Никитична? – спросила третья соседка.
– А мне у сына лучше. У сына тепло.
Она поднялась, забрала у меня пакет с хлебом, как забирают своё, и уже у двери подъезда сказала, не оборачиваясь:
– В понедельник пойдёшь со мной в поликлинику. Прикреплюсь к вашей. Надоело на Садовую мотаться.
Я постояла ещё немного. Соседки разглядывали клумбу, где с лета торчали сухие бархатцы.
***
Утром в понедельник свекровь сама протянула мне синий конверт, тот самый, со шкафа: Вадим снял его перед работой.
– Держи у себя, у меня сумка маленькая. Там паспорт, полис и всё.
У меня был отсыпной после ночной, и в десять мы стояли в очереди в регистратуру. Перед нами было одиннадцать человек. Автомат с бахилами у входа глотал монеты и ничего не выдавал, и каждый входящий сначала хлопал его ладонью, а потом шёл просить бахилы у гардеробщицы.
У кабинета, где принимали заявления на прикрепление, я отдала свекрови паспорт с полисом. Она ушла внутрь, а я села на банкетку с конвертом на коленях. В конверте остались пенсионное удостоверение, квитанции и стопка листов, прошитая по краю ниткой. На последнем листе сквозь бумагу проступала круглая печать.
Меня так научил первый мастер: брак прячется на последней странице, там, где уже никто не читает. Я развернула листы от скуки, посмотреть, как выглядит дарственная на дом.
Это была не дарственная.
Сверху стояло: «Договор пожизненного содержания с иждивением». Зоя Никитична называлась в нём получателем ренты, Инна плательщиком. Свекровь передавала дочери в собственность дом с участком на Садовой, а Инна взамен обязалась пожизненно содержать мать: обеспечить её жильём, питанием, одеждой и уходом. Отдельным пунктом за Зоей Никитичной сохранялось право до конца жизни жить в этом доме, в комнате с окнами в сад. Стоимость содержания в месяц стояла цифрами и прописью: сорок тысяч рублей.
Я дочитала до конца. На предпоследней странице было написано, что при существенном нарушении плательщиком ренты своих обязательств получатель ренты вправе требовать возврата дома. На последней стояли две подписи: свекровина, старательная, с длинным хвостом у буквы «З», и Иннина, круглая и быстрая. И печать нотариуса с Советской.
Свекровь не дарила Инне дом. Она обменяла его на заботу о себе до конца дней. Инна получила дом, огород и грушу за сараем, а взамен обязалась кормить мать, одевать и держать при себе. Продержала месяц. Потом позвонила брату, чтобы забрал.
Я засмеялась. В голос, на весь коридор. Женщина рядом отодвинулась на край банкетки и прижала к себе сумку, а из соседнего кабинета выглянула медсестра и спросила, всё ли у меня в порядке.
– Всё, – сказала я. – Извините.
Я сфотографировала все листы по одному, ровно, как фотографирую на работе бракованные детали для рекламации, и убрала их обратно по старым сгибам. Когда свекровь вышла, конверт лежал у меня на коленях кнопкой вверх.
– Прикрепилась, – сказала она. – С первого числа.
У выхода кто-то снова хлопнул ладонью по автомату с бахилами.
В автобусе я посчитала. Каждый месяц Инна по договору должна тратить на мать сумму с третьей страницы. Вместо этого мать сама отправляет ей почти половину этой суммы «за свет и газ», а кормлю мать я, по чекам с датами. Выходило, что свекровь платит дочери за то, что дочь её у себя не держит.
Теперь всё складывалось само, и странно, что не сложилось раньше. Ключ, который «пусть висит». Нотариус на Советской и полтора часа в машине. Перевод за газ в сентябре. Блузка с брошкой в то воскресенье. Зоя Никитична просто подстраховалась, как учил покойный Павел Андреевич: при жизни даром ничего не отдавай. А Инна подписала, потому что дом ей был нужнее, чем то, что написано мелким шрифтом перед её подписью.
Дальше, я думаю, вышло так. Через месяц Инне стало тесно с матерью, которая встаёт под новости и знает, как правильно чистить картошку. Она попросила маму пожить у Вадика, пока ремонт, а потом попросила скинуть на свет, потому что всё ушло на кухню. Свекровь согласилась. Судиться с дочерью она не стала бы никогда, а сказать сыну, что сестра взяла дом за её старость и через месяц сдала мать брату, значило признать, что её обменяли. Проще было прийти к нам и объявить, что жить она будет у того, кто обязан.
Тогда мне казалось, что я знаю эту семью наизусть. А знала я только то, что в ней говорят вслух. Сейчас бы я в первый же вечер спросила про ключ ещё раз и не отстала бы, пока не ответят. Только что мне было делать теперь? Молчать и покупать девятипроцентный творог до весны?
***
Ночью я сидела на кухне при одной лампочке над плитой и листала фотографии страницу за страницей. В начале второго свекровь вышла за водой, налила из-под крана полстакана и остановилась, увидев меня.
– Чего не спишь?
– Я прочитала ваш договор, Зоя Никитична. Из синего конверта. Весь, до последней страницы.
Она поставила стакан на стол, так и не отпив, и поправила ворот халата.
– Кто тебе разрешил?
– Никто.
– Там что надо, то и написано.
– Там написано, что Инна обязана вас содержать. И что жить вы можете в своём доме, в своей комнате, до конца. И сколько это стоит в месяц.
– А ты считать любишь.
Свекровь села на табуретку, ту самую, на которой ждала Инну, и долго смотрела на свои руки, большие, продавщицкие, с коротко остриженными ногтями. Потом заговорила другим голосом, севшим и ровным:
– Она попросила. Мам, муж с вахты вернулся, тесно, пыль, поживи у Вадика месяц. А потом: мам, скинь на свет, всё на кухню ушло. Я и скинула. Она ж дочка.
– А Вадиму почему не сказали?
– И что я ему скажу? Что сестра мать на дом поменяла? Он же её в коляске катал.
– Вы можете потребовать дом обратно. Там так и написано, в конце.
– Суд на дочь? – Свекровь посмотрела на меня, как смотрят на ребёнка, который предложил поджечь сарай. – Я её рожала. Меня потом вся Садовая засмеёт.
– Судиться не надо. Вы сами правило сказали, в первый же вечер. Жить у того, кто обязан. Я прочитала, кто обязан.
– Не твоё дело. Спать иди.
Дверь в Матвееву комнату опять закрылась до щелчка.
В дверях кухни стоял Вадим в майке и щурился на лампочку. Сколько он слышал, я не знаю. Я протянула ему телефон. Он полистал, дошёл до подписей и положил телефон экраном вниз.
– Не лезь в это.
– Вадим, она мать твою сдала, как квартирантку.
– Мать не чемодан, чтобы её по бумажке туда-сюда возить. Я с сестрой судиться не буду, и мама не будет. Всё.
Он ушёл в спальню, и через минуту там тихо забубнил телевизор, ночной канал, где продают сковородки.
Я открыла переписку с Инной и написала: «Инна, я читала мамин договор, забери её по-хорошему». Посмотрела на эти слова и стёрла. Написала: «Нам надо поговорить». Стёрла и это. А если Вадим прав? Кто я в этой истории, невестка с калькулятором? Может, дотерпеть, а там само как-нибудь рассосётся? Я просидела так до трёх, пока не сел телефон. Под утро пошёл мелкий дождь, и в форточку потянуло мокрым асфальтом и чьим-то ранним кофе.
Утром я позвонила мастеру и попросила поменять мне субботнюю смену на воскресную. В обед, пока цех сидел в столовой, я распечатала все листы на рабочем принтере и скрепила их степлером в левом углу.
============================
В пятницу за ужином я положила скреплённые листы на стол, рядом с хлебницей, текстом вниз.
Жарила я в тот вечер минтай, и на кухне пахло рыбой и подсолнечным маслом. Вадим ел молча, свекровь ковыряла вилкой хвост, где одни кости.
– Завтра у Инны новоселье, – сказала я. – Я поеду. И это возьму с собой.
Вадим перестал жевать. Свекровь посмотрела на листы, потом на меня и отодвинула тарелку.
– Мать мужа из дома выживаешь. Старую. При живом сыне.
– Я вас в дом везу. В ваш.
– Павел Андреевич, царство ему небесное, тебя на свадьбе дочкой назвал! При всех, с рюмкой встал. Видел бы он, какую дочку назвал.
– Мама, – сказал Вадим.
– Что мама? Сколько лет она у нас, а всё чужая. Как пришла чужая, так и осталась. Родные так не делают.
Вадим положил вилку и посмотрел не на мать, а на меня.
– Ты кто такая, чтобы решать, где маме жить?
– Никто, – сказала я. – Поэтому и читаю, что подписано.
– Повезёшь, значит, без меня.
Он встал, достал из холодильника банку пива, которую берёг на выходные, и ушёл в спальню. Телевизор там включился на всю громкость, на футбол, хотя футбол Вадим не смотрит. Свекровь ещё посидела над рыбьим хвостом и тоже ушла. Я вымыла сковородку и оставила листы на том же месте, текстом вниз.
Можно было отступить. Убрать листы в сумку, извиниться за вечер и жить так до Нового года, а там, глядишь, само бы уладилось. Я прикинула, как оно уладится. Свекровь прикреплена к нашей поликлинике, Инна живёт в доме, который взяла за мамину старость, мама переводит ей на свет, а за мамину старость каждый месяц плачу я, чеками с датами. И так до конца.
Вы, наверное, думаете, что можно было тише. Позвонить Инне, встретиться в кафе, положить договор на столик между чашками. Можно, конечно. Только Инна по воскресеньям не приезжает, а по-тихому у нас в семье полтора месяца ничего не решалось.
***
В субботу я встала в семь, а свекровь уже была одета.
Сиреневая блузка с брошкой, уличные туфли, волосы гладко убраны под гребёнку. Обе сумки стояли у двери застёгнутые, узел с подушкой перевязан тем же пояском от халата. Ключа на крючке не было: она держала его в кулаке.
– Довольна? – сказала свекровь, не глядя на меня.
Из спальни громко говорил телевизор. Вадим так и не вышел.
Лифта у нас нет. Четыре этажа я спускала сумки по одной, ставя колёсиками на каждую ступеньку, а свекровь шла впереди, держась за перила, и ни разу не обернулась. Такси я вызвала сама. Водитель помог уложить узел и спросил, не на дачу ли мы с бабушкой. Я сказала, что домой. На мне был бордовый джемпер, который я надеваю на все дни рождения, и всю дорогу я одёргивала на нём рукав.
У калитки на Садовой стояли три чужие машины, из-за забора играла музыка и тянуло шашлыком. Свекровь подошла к калитке первой и открыла её своим ключом. Замок скрипнул так же, как в моё первое лето здесь. Сумки я оставила на дорожке у крыльца.
Стол накрыли на веранде, той, что пристраивал Павел Андреевич. Новая белая скатерть, салаты в стеклянных мисках, две Иннины подруги с мужьями. Полина, Иннина старшая, сидела с телефоном на подоконнике. Инна вышла из дома на веранду со стопкой тарелок, в новом светлом платье, с укладкой, и остановилась у стола.
– Мам? А вы чего с сумками?
Свекровь поставила ногу на нижнюю ступеньку крыльца и дальше не пошла, будто ждала, кто заговорит первым.
– Здравствуй, Инна, – сказала я. – С новосельем.
– Регин, это что? Позвонить не могли? У меня люди!
– Позвонили бы. Но ты по воскресеньям не приезжаешь.
– Давай потом, а? Проходите, садитесь, мясо сейчас будет.
– Потом уже было. Шесть недель.
Я поднялась на веранду, отодвинула блюдо с нарезкой и положила листы на белую скатерть, между салатом и хлебом, последней страницей вверх. Одна из подруг перестала накладывать себе оливье, и ложка так и осталась торчать в миске.
– Это что? – спросила Инна.
– Ваш с мамой договор. Ты его подписывала. Прочитай до конца, я прочитала.
– Регина, ты в своём уме? При людях?
Инна не взяла листы. Она держала тарелки и смотрела на меня поверх них. Тогда я перевернула на пятую страницу и прочитала вслух тот пункт, где сказано, что плательщик ренты обязуется пожизненно содержать получателя ренты, обеспечивая его жилищем, питанием, одеждой и уходом.
– Плательщик это ты, – сказала я. – Получатель мама.
– Я маму и так кормлю! Она у брата временно, мы с Вадиком договорились.
– И на свет она тебе временно платила? Я сама переводила, с её телефона.
Инна поставила тарелки на край стола, не глядя, и верхняя съехала и звякнула о соседнюю. Потом взяла последний лист двумя пальцами и поднесла к глазам. Там была её подпись, круглая и быстрая. Строчку над подписью она читала медленно, как читают объявление на двери подъезда, что воду отключат на неделю. Полина на подоконнике опустила телефон.
– Мам, – сказала Инна. – Ты же сама говорила, что тебе у Вадика лучше.
– Я много чего говорила, – ответила свекровь с нижней ступеньки.
– Ты мне угрожаешь, что ли? – Инна повернулась ко мне. Голос у неё сел.
– Нет. Требовать дом назад или нет, решает мама, не я. Я только привезла её туда, где ей по этой бумаге положено жить. Она ведь сама сказала, что жить будет у того, кто обязан.
Я постучала пальцем по её подписи.
– Обязан тот, кто подписал.
Инна посмотрела на подруг. Подруги смотрели в тарелки. Муж одной из них встал, сказал, что пойдёт глянет мясо, и ушёл к мангалу, хотя у мангала уже стоял другой и мясо смотрел он.
Свекровь поднялась по ступенькам, прошла мимо стола, мимо дочери, к двери в дом. Рядом с дверью торчал старый гвоздь, на котором этот ключ провисел всю её жизнь. Она повесила ключ на гвоздь.
– Полина, – сказала она, не оборачиваясь. – Освобождай мою комнату. Бабушка дома.
За забором хлопнула дверца машины. Я узнала звук: у нашей «Гранты» дверца закрывается только с размаху. Вадим вошёл во двор в рабочей куртке поверх домашней майки, поднялся на веранду и посмотрел на стол, на листы, на сестру. Взял последний лист, прочитал, шевеля губами, и положил обратно.
– Полтора часа я у нотариуса в машине сидел, – сказал он Инне. – Думал, вы там дарственную подписываете.
Инна открыла рот и ничего не сказала.
Вадим спустился с веранды, взял с дорожки обе мамины сумки, по одной в каждую руку, и понёс в дом. Мимо сестры. Мимо меня тоже, не посмотрев.
Я собрала со скатерти листы, сложила пополам и убрала в сумку. Мясо в тот день на веранду так никто и не вынес. Домой я ехала на автобусе, одна. Вадим остался на Садовой до ночи: вешал матери её занавески.
Прошёл месяц.
Свекровь живёт на Садовой, в своей комнате с окнами в сад. Полина переехала к младшему брату и, говорят, с матерью разговаривает через губу. Переводов «за свет и газ» больше нет: это я знаю от Вадима, он теперь сам ездит помогать матери с телефоном. Инна вышла из семейного чата. Родня по свёкровой линии рассказывает, что невестка при гостях выставила старуху с сумками за порог, и как было на самом деле, меня никто не спросил.
Вадим по воскресеньям ездит к матери один. Возвращается к вечеру и молча ставит в холодильник банку её огурцов, на ту полку, где раньше стоял её кефир. Приветов от неё мне не передаёт и не делает вид, что передаёт. Со мной он теперь очень вежлив: про квитанции, про погоду, про то, что на Гагарина опять раскопали трубу. Деньги с морской карты так и не вернулись, и я не спрашиваю.
Вчера я пришла со смены в восьмом часу. Сверху кто-то играл на баяне всё ту же польку и на третьем такте, как всегда, сбивался. Я сняла с холодильника морской магнит и повесила его обратно в угол, где он висел до осени. Потом позвонил Матвей и сказал, что на Новый год приедет с девушкой и спать они будут в его комнате. Фикус, кстати, остался у нас и выпустил два новых листа.
Можно ли было иначе? Наверное. Тогда я до конца кормила бы свекровь по чекам, а Инна жила бы в её доме и получала на свет. Мне это стоило мужа, который теперь со мной вежлив, и родни, которая теперь знает, какая я. Я за свою жизнь подписала тысячи актов и ни одного не подписала, не дочитав. В семье, оказывается, правило то же самое.
На крючке в прихожей теперь висит только мой зонт.
Муж оформил новую квартиру только на себя. Я оформила на себя нашу старую.