– Или платишь мамин кредит, или катись из дома!
Борис сказал это, не поднимаясь из-за стола. Он сидел в рабочей куртке, хотя от батарей в кухне было жарко, и телефон лежал перед ним экраном вниз. Так он кладёт его, когда разговор с матерью уже закончен, а сам он ещё нет.
Я стояла у холодильника с пакетом в руке и не сразу догадалась поставить его на пол. До этой фразы мы разговаривали минуты три, не больше.
Я вошла в начале девятого, после пересчёта на складе, и успела только сказать, что мандарины в этом году придут на неделю позже. Борис меня перебил: маму сократили. Ещё в августе. Гардероб в поликлинике закрыли, гардеробщиц рассчитали, а она полтора месяца молчала и доплачивала банку из своих «похоронных». В октябре доплачивать стало нечем.
Про кредит я знала. Два года назад у Ангелины Сергеевны соседи сверху сорвали кран, вода прошла через обе комнаты до бетона, и она взяла в банке деньги на ремонт. Борис тогда сказал, что будет давать ей по восемь тысяч в месяц, остальное она закроет пенсией и зарплатой. Я сочла это разумным и не вмешивалась. Мать его, решение его.
– Сколько осталось? – спросила я.
– Четыреста с чем-то. Платёж почти двадцать. Пенсия у неё двадцать одна.
– А твои восемь?
– Мои восемь – это мои восемь. Я и так тяну. – Он поднял на меня глаза, и я поняла, что сейчас начнётся то, ради чего он сидит в куртке. – Закроешь сразу или будешь платить каждый месяц. Как удобнее, сама выберешь.
– Боря, у меня сейчас всё в товаре. Октябрь, мы закупаемся под Новый год, у поставщиков предоплаты…
– У тебя фирма, – сказал он. – А у мамы пенсия.
Я хотела объяснить, что фирма – это склад, две машины, двенадцать человек с зарплатой десятого числа и Тамара, с которой мы делим каждый рубль прибыли, а прибыль приходит раз в квартал и совсем не такая, как кажется, когда видишь у ворот фуру. Я объясняла это не раз. Он слушал, кивал и оставался при своём: раз грузовики ездят, значит, деньги есть.
Вот тогда он и сказал про дом.
Я поставила пакет на пол. Первой пришла не обида, а что-то вроде жалости: он испугался. Мать позвонила, плакала, а он не знал, где взять, и ударил первым, что попалось под руку. Мужчины его поколения в таких случаях хлопают дверью. Этот хлопнул словом.
– Давай завтра поговорим, – сказала я. – Спокойно. С цифрами.
– Цифры я тебе назвал.
Он встал и вышел во двор, в мастерскую. Через минуту там загудел компрессор: когда Борис злится, он что-нибудь продувает.
Я разобрала пакет. Сыр положила не на ту полку, потом переложила. Слово «дом» сидело во мне, как заноза, которую не видно, а палец уже не согнуть.
Дом я купила в четырнадцатом году, за четыре года до Бориса. Двухэтажный, на девяти сотках, в двадцати пяти минутах от города и в пятнадцати от нашего склада. Деньги были от продажи маминой квартиры и мои собственные, отложенные в первые годы фирмы, когда мы с Тамарой сами разгружали коробки по ночам. Долгов на доме не было ни дня.
Борис пришёл в восемнадцатом с сумкой одежды и ящиком инструментов. До меня он девять лет прожил в квартире первой жены и ушёл оттуда, как сам говорил, в чём стоял. Однажды, уже здесь, он признался, что все те годы чувствовал себя квартирантом: жена при гостях говорила «у меня», а он молчал. И я сказала ему фразу, которую потом много раз вспоминала: «Живи как хозяин». Я сказала это сознательно. Мне хотелось, чтобы мужчина рядом со мной не съёживался.
Он и жил. Застеклил веранду, поднял во дворе мастерскую из гнилого сарая, поменял котёл, сам договаривался с газовиками и с соседом насчёт забора. Коллегам по телефону говорил: «Я дома, перезвоню». Знакомым: «Приезжайте ко мне в субботу». Мне это нравилось. Ангелине Сергеевне он отдал запасные ключи, и она каждое лето жила у нас по три-четыре недели, сажала у крыльца бархатцы и варила варенье из нашей смородины. Я и это считала правильным: мать мужа одна, в городе душно.
Прописан Борис так и остался у матери. Я как-то предложила оформить его у нас, он отмахнулся: зачем бумажки, если и так всё понятно.
Тогда мне казалось, что всё понятно.
Утром он уехал раньше обычного и не позавтракал. Я весь день думала не о деньгах, а о том, как сделать, чтобы деньги не стали главным.
Между двумя звонками поставщикам я открыла свой личный счёт. На нём лежало то, что я с весны откладывала на крышу: южный скат два раза подтёк, и кровельщик сказал, что следующую зиму старое покрытие может не пережить. Если взять оттуда три платежа, крыша сдвинется на год. Неприятно, но выносимо. Три месяца – это время, чтобы Ангелина Сергеевна нашла подработку, чтобы кто-нибудь сходил с ней в банк и спросил про отсрочку, чтобы мы все перестали разговаривать криком. Из фирмы я брать не собиралась. Это были не мои деньги, а наши с Тамарой, и половина их уже лежала у поставщика мандаринов.
Вечером я дождалась, пока Борис поест.
– Я могу заплатить три месяца. Из денег на крышу. Напрямую в банк, по договору. Покажи мне договор, а в субботу съездим к маме и вместе подумаем, что дальше.
Он отодвинул тарелку.
– Три месяца.
– Пока она не найдёт работу. Пока…
– Мне не нужна твоя подачка на три месяца. – Он говорил ровно, и это было хуже вчерашнего крика. – Через три месяца мы будем там же. Платить будешь до конца.
– До конца – это четыре года, Боря.
– И что? Маме на зубы дала – не обеднела.
Зубы были прошлой осенью, на её семьдесят пятый день рождения. Я сама предложила оплатить протезирование вместо очередного сервиза. Ангелина Сергеевна прямо в клинике плакала от благодарности, а Борис потом весь вечер был со мной особенно ласков. Мне не приходило в голову, что этот подарок он сохранит как образец.
– Это был подарок.
– Вот и сделай ещё один. На четыре года.
– А договор?
Он посмотрел на меня так, будто я потребовала у него пропуск на входе в его собственный подъезд.
– Ты будешь проверять мою мать?
– Я буду знать, куда плачу.
– Ты в этом доме, – сказал он медленно, – живёшь как на складе. Приехала, переночевала, уехала. Всем здесь занимаюсь я. А когда моей матери понадобилась помощь, ты мне про договор.
Он отнёс тарелку в мойку и не стал её мыть. Это тоже было новое: восемь лет он мыл за собой сам. Спать он ушёл в гостиную на диван.
Я посидела на кухне одна. «В этом доме». Он сказал это так, будто дом принадлежит тому, кто чаще в нём бывает, как воздух в комнате принадлежит тому, кто им дышит. Я решила дать ему пару дней. Мне казалось, что за его упрямством стоит стыд: ему стыдно, что он не может сам вытянуть мать, и он злится на ту, у кого могло бы получиться. Со стыдом не спорят. Ему дают остыть.
В среду я задержалась до девяти, мы подписывали договор на новогодние наборы для сети магазинов. В прихожей стояли коробки. Плоские, сложенные, с синей надписью про компрессоры. Такие Борис привозит с работы, когда надо что-нибудь перевезти. Я машинально их пересчитала: девять. На складе я так и работаю: сначала количество, потом вопросы.
Наверху горел свет.
Маленькая комната на втором этаже была моей. Не спальня, а кабинет: стол у окна, полка с папками, шкаф, где висели мои зимние вещи и стояли коробки с документами за прошлые годы. Я сидела там каждый вечер со сверками, отчётами и перепиской. Борис туда почти не заходил, говорил, что у меня как в бухгалтерии.
Теперь стол был сдвинут вплотную к окну, полка снята со стены, и папки стопками стояли на полу в коридоре. Посреди комнаты был разложен старый диван с чердака, который я ещё весной собиралась отвезти на свалку. На подоконнике лежала рулетка.
Борис стоял на стремянке и снимал карниз.
– Что ты делаешь?
– Порядок навожу. Ты наверху всё равно только ночью бываешь.
– Я здесь работаю каждый вечер.
– Поработаешь на кухне. Места там хватит.
Он слез, сложил стремянку и прошёл мимо меня вниз. Я осталась среди своих папок.
Тогда я впервые по-настоящему испугалась, только испугалась не того. Я решила, что он готовит комнату себе. Раз спит на диване, значит, хочет отдельную, наверху, с дверью, которую можно закрыть, – показать, что может жить со мной под одной крышей и при этом не жить со мной. По-мальчишески, но понятно. Мне даже стало его жалко: пятьдесят два года, а обижается, как в пятнадцать.
Только девять коробок в эту картину не помещались. Для его вещей хватило бы трёх. Я ещё раз посмотрела на них, когда спускалась, и сказала себе, что он взял с запасом. Ночью я долго лежала без сна и слушала, как внизу скрипит диван.
Ангелина Сергеевна позвонила в четверг, в половине двенадцатого. Я сидела в конторке на складе с накладными.
– Аллочка, ты не занята? Я на минутку. Я насчёт шкафа.
Голос у неё был бодрый и чуть виноватый, как у человека, которому поручили неловкое.
– Какого шкафа?
– Ну, в маленькой комнате. Боря говорит, ты сама знаешь, какие вещи куда, а он в твоих бумагах путается. Велел мне с тобой договориться. Мне ведь много не надо, две полки и вешалку. Свой-то я не повезу, мы с ребятами условились, что квартира с мебелью.
Я подвинула к себе накладную, чтобы рукам было за что держаться.
– С какими ребятами, Ангелина Сергеевна?
– С квартирантами. Хорошие такие, она медсестра, он на заводе. С субботы заезжают. Я и задаток уже взяла. Двадцать восемь в месяц, как раз платёж перекрывает, и мне на лекарства остаётся. Это Боря так ловко придумал, я бы сама не додумалась. Он сказал, вы договорились: раз у тебя сейчас с деньгами никак, то лучше я у вас поживу, чем банку кланяться. Завтра вечером он меня с вещами заберёт.
Она подождала ответа и, не дождавшись, добавила другим, осторожным голосом:
– Ты только не обижайся, если что. Он сказал, ты всё равно больше на работе живёшь, а дом – его забота, он там хозяин, ему и решать. Я же не насовсем. Пока кредит.
Пока кредит – это четыре года.
– Я вам перезвоню, – сказала я. – Сегодня.
Она ещё говорила, что бархатцы у крыльца пора выдёргивать, а я смотрела на накладную и видела в ней только итоговую строку.
Комната была не для него. Карниз он снимал, потому что Ангелина Сергеевна каждое лето привозит свои шторы, в цветочек, и вешает их сама. Диван – для неё. Девять коробок – для моих вещей из шкафа и моих папок, как раз девять, если укладывать плотно. А мне – кухня. «Поработаешь на кухне».
И «катись из дома» в понедельник не было словом, сказанным сгоряча. Это было условие, у которого уже был готов второй пункт. Не плачу я – значит, его мать живёт у нас, а её квартира приносит деньги. Не нравится – дверь там. Выгонять меня он не собирался. Он собирался оставить мне в моём доме место на кухне и считал, что выбирать между этим и уходом буду я.
Восемь лет я слышала «приезжайте ко мне в субботу» и улыбалась. Восемь лет Ангелина Сергеевна приезжала по его приглашению, и я ни разу не задумалась, почему приглашает он. Я сама отдала ему это «хозяин». Теперь он им распорядился.
Я вышла из конторки в холодный склад, где пахло картоном и апельсиновой кожурой, и прошла вдоль стеллажей до конца ряда и обратно. Так я думаю, когда нельзя ошибиться.
Можно было дождаться вечера и поговорить с Борисом. Он скажет: «Я тебе в понедельник всё сказал». И в своей логике будет прав. Можно было промолчать и посмотреть, хватит ли у него духу привезти мать в пятницу. Хватит. А в субботу в её квартиру въедут чужие люди, и если я скажу «нет» после этого, семидесятишестилетняя женщина окажется между сданной квартирой и домом, где её не ждут. Этого я допустить не могла. Её обманули так же, как меня, только ей было что терять уже послезавтра.
Значит, сначала она.
Я позвонила в три, из машины во дворе склада.
– Ангелина Сергеевна, не сдавайте квартиру. Верните ребятам задаток.
Пауза.
– Как это? Боря же сказал…
– Мы с Борей ни о чём не договаривались. Я предлагала заплатить три месяца из своих денег, он отказался. Что вы переезжаете, я узнала от вас три часа назад.
– Так ты что же… ты меня не пустишь?
Она спросила это не зло, а растерянно, как спрашивают дорогу.
– Жить – нет. Это мой дом, Ангелина Сергеевна. Я купила его до Бори, и кто в нём живёт, решаю я. В маленькую комнату вы не переедете.
– А банк? Мне что, коллекторов ждать?
– Это вам надо решать с сыном. Он придумал, как платить. Пусть придумает ещё раз, только без моего дома.
Она долго молчала. Потом сказала тихо и сухо:
– В семье так не делают, Алла.
И положила трубку. Я сидела с телефоном в руке и понимала, что сейчас она наберёт Бориса и вечер начнётся раньше, чем я доеду.
Домой я приехала в семь. Его машины во дворе не было. Я поднялась наверх и нашла в стопках на полу синюю папку с надписью «Дом». Она лежала третьей снизу, под отчётами за двадцать второй год: Борис складывал не глядя. В папке были договор купли-продажи от июня четырнадцатого года, выписка, квитанции за налог, которые я каждый год оплачивала сама, и гарантийный талон на котёл, который ставил он. Я спустилась, положила папку на кухонный стол и поставила чайник. Поставила, чтобы занять руки, и так ни разу себе и не налила.
Борис вошёл без двадцати восемь, не разуваясь, и остановился в дверях кухни, там, где в понедельник стояла я.
– Ты что маме наговорила?
– Правду. Что я ни о чём не договаривалась.
– Она мне двадцать минут ревела в трубку! Задаток возвращать, людям отказывать, позор на весь подъезд. Ты понимаешь, что ты сделала?
– Понимаю. Я сделала так, чтобы в субботу она не осталась без квартиры.
– Без какой квартиры? – Он почти кричал. – Она бы жила здесь!
– Не жила бы.
Он осёкся и посмотрел на меня так, будто только сейчас заметил, что я сижу, а не стою.
– Я тебе в понедельник сказал, – выговорил он раздельно. – Или ты платишь, или катись. Ты не платишь. Значит, мама живёт здесь. А не нравится тебе – дверь вон там. Ты сама выбирала.
– Да, – сказала я. – Я выбрала второе.
Он понял не сразу. Потом лицо у него на миг разгладилось, как у человека, который долго тащил тяжёлое и наконец бросил.
– Ну и катись.
– Только дом мой, Боря.
Я подвинула к нему папку. Он её не открыл. Он и так знал, что в ней. Все эти годы знал, только знание это лежало где-то в нижней стопке, под отчётами, и он его не доставал.
– Куплен в четырнадцатом году, за четыре года до тебя. Ты здесь хозяйничал, потому что я этого хотела. Я сама тебе разрешила. Теперь разрешение забираю. Катиться придётся тебе.
– Восемь лет, – сказал он. Голос у него сел. – Восемь лет я тут… Веранду кто стеклил? Котёл кто менял? Мастерскую я из гнилого сарая поднял своими руками!
– Своими. Спасибо. Мы оба пили чай на этой веранде, я платила за стёкла, ты их ставил. Инструменты твои, компрессор твой, станок твой – забирай всё. Котёл оставь, он к трубам прикручен.
– Ты выгоняешь меня из-за двадцати тысяч?
– Двадцать тысяч я тебе во вторник предлагала. Три раза по двадцать. Ты отказался. – Я помолчала. – Ты отдал мою комнату матери и сказал ей, что я согласна. А мне сказал «поработаешь на кухне». Деньги тут ни при чём.
– А если не уйду? – Он упёрся ладонями в стол. – Что ты сделаешь? Полицию вызовешь? Попробуй выгони.
Этого вопроса я ждала с обеда, и всё равно ответить ровно было трудно.
– Пробовать не буду. В понедельник подам на развод. Прописан ты у мамы. Если к воскресенью не соберёшься, дальше будет суд, а до суда мы будем жить так, как живём с понедельника: ты на диване, я на кухне, твоя мама у себя. Только дольше. Тебе так хочется?
Он долго смотрел на меня. Мне показалось, что он что-то считает, только не деньги. Может быть, сколько ходок понадобится до маминой квартиры со станком. Может быть, что скажет на работе. Может быть, он впервые прикидывал, кому поставил условие в понедельник.
– Ты пожалеешь, – сказал он без всякой силы и ушёл во двор.
Компрессор в тот вечер не гудел.
В пятницу он вернулся с работы в шесть и молча начал собираться. Девять коробок пригодились. Он укладывал в них свитера, рабочие куртки, зимние ботинки, бритву, папку с гарантийными талонами на всё, что когда-либо покупал. Я не помогала и не мешала. Сидела на кухне с ноутбуком, сверяла остатки и слышала, как наверху, в маленькой комнате, отъезжает от стены старый диван: он затаскивал его обратно на чердак. Зачем, я так и не поняла. Может быть, не хотел, чтобы что-нибудь в этой комнате осталось от его плана.
В субботу утром позвонила Ангелина Сергеевна. Задаток она вернула. Медсестра сказала ей, что приличные люди так не поступают, и Ангелина Сергеевна пересказала мне эти слова дословно, словно я должна была за них расписаться.
– Боря пока у меня поживёт, – добавила она. – Я ему его комнату освобождаю. Там швейная машинка стоит и банки, разберём.
– Хорошо, – сказала я.
– А платёж уж как-нибудь вдвоём. – Она помолчала. – Он мне правда сказал, что вы договорились.
– Я знаю.
Больше она ничего не сказала, и я тоже.
В воскресенье Борис приехал с тележкой, которую одолжил у кого-то с работы, и за две ходки вывез из мастерской станок, компрессор, ящики с инструментами и зимнюю резину. Резина в багажник не влезла, и он оставил её в гараже, сказал, что заберёт потом. Ключи положил на полку в прихожей. Один комплект.
– И мамины, – сказала я.
– У мамы свои. Заберу у неё, привезу.
– Не надо возить. Я замок поменяю.
Он пожал плечами, будто ему всё равно, и вышел. Тележка прогремела по плитке до калитки.
В понедельник в восемь утра пришёл слесарь. Сменил личинку за двадцать минут и взял три с половиной тысячи. Новых ключей было три, я повесила все на одно кольцо. В обед подала заявление. Тамаре сказала только, что в пятницу уйду пораньше, и она не стала спрашивать почему.
Вечером я поднялась в маленькую комнату. Стол стоял у окна, куда его сдвинул Борис, и я решила, что так даже лучше: свет падает слева, на бумаги. Полку надо было повесить обратно. Дрели в доме не осталось, все восемь лет дрель была его. В среду я купила свою, первую в жизни, и в субботу повесила полку сама. Вышло чуть криво, левый край на палец ниже правого. Перевешивать я не стала. Папки на ней стоят, а «Дом» – с краю, где его легко достать.
Через три недели Борис написал: можно ли в субботу забрать шины. Я ответила: в десять.
Он приехал без пяти. Я открыла гараж и стояла у ворот, пока он грузил колёса в багажник. Похудел, был в новой куртке, не той, рабочей. Сказал, что взял субботние смены, что мама устроилась на полставки вахтёром в соседнюю школу, что платёж в этом месяце внесли вовремя. Он сообщил это так, будто сдавал отчёт, и я кивнула, как кивают на сверке, когда цифры сошлись.
– Может, зря мы так, Алла, – сказал он, закрыв багажник.
– Посчитай колёса, – сказала я. – Чтобы потом не ездить.
Он посмотрел в багажник, сказал «четыре» и сел за руль.
Я закрыла за ним ворота новым ключом. Потом взяла у крыльца ведро и повыдёргивала почерневшие бархатцы. Ангелина Сергеевна была права: давно пора было.
Сынок, ты глава семьи, ты должен распоряжаться деньгами, а не слушать жену! — шептала свекровь, заглядывая ему в кошелёк