– С первого числа будешь вносить пятнадцать тысяч, – свекровь положила передо мной тетрадный лист в клетку. – Я всё расписала.
Я чистила картошку к ужину. Нож остался в руке.
На листке её учительским почерком шли столбики: свет, газ, вода и отдельной строкой «износ дома». Внизу, подчёркнуто дважды: «Инна – ежемесячно». И сумма.
– Римма Аркадьевна, я правильно поняла? Я должна платить за то, что здесь живу?
– А ты как думала? – она села напротив и поправила очки. – Я человек прямой, вокруг да около не хожу. Третий год на всём готовом. Пришла к моему сыну с одним чемоданом, а живёшь в особняке с верандой. Пора и честь знать.
Шла шестая неделя, как она у нас поселилась. В середине сентября приехала из Рыбинска «на недельку, подышать», потом сдала свою двушку жильцам и осталась. Ей семьдесят один, полжизни завучем в школе, и со всеми она разговаривает тоном, каким отчитывают опоздавших на урок.
Я отложила нож. Вытерла руки о полотенце, хотя они были в крахмале, а полотенце чистое.
Мне сорок четыре, я зубной техник, и в этом доме я выросла. Дом у нас в Угличе видный: купеческий, низ каменный, верх деревянный, наличники резные. Отец был столяром-реставратором, купил эту руину в девяностые за цену подержанных «Жигулей» и поднимал двенадцать лет. Папы нет пятый год.
С Глебом мы сошлись поздно, оба после разводов. Он переехал ко мне с двумя сумками и ящиком инструмента и за это время перебрал в доме всю проводку. Мать его приезжала дважды в год, держалась вежливо и холодно, хвалила сад и ни о чём меня не спрашивала.
– С какой стати я тут на всём готовом?
– Вырасти в доме мало, – свекровь постучала ногтем по листку. – Если бы не Глеб, твой отцовский особняк давно ушёл бы чужим людям. Он его выкупил. Он тут хозяин, а ты при нём. Приживалка, если называть вещи своими именами.
Я даже разозлилась не сразу. Сначала стало смешно.
– Кто вам сказал, что Глеб что-то выкупил?
– Сын сказал. Мне его слова достаточно.
– Дом никто не продавал и никто не выкупал. Папа подарил его мне за семь лет до свадьбы, через нотариуса. Документы лежат наверху. Принести?
– Бумажку сейчас любую напечатают, – она сложила руки на столе. – Ты меня, Инна, за дурочку не держи.
В прихожей хлопнула дверь. Глеб вернулся со смены, он мастер по лифтам, и от него всегда немного пахнет машинным маслом. Ему сорок шесть, а в дверях кухни он встал, втянув голову, совсем по-школьному.
– Глеб, – я подвинула к нему листок. – Объясни маме, чей это дом.
Он посмотрел на лист, на мать, на меня.
– Давай не сейчас, а? Я с работы.
– Сейчас.
– Инн, выйдем.
***
Мы сели в его машину во дворе. В доме говорить было нельзя: у свекрови слух лучше моего.
Глеб держался за руль, хотя мотор не заводил. На лобовом стекле лежал кленовый лист, жёлтый, с бурым краем, и я почему-то смотрела на него, а не на мужа.
– Ты ей сказал, что купил мой дом?
– Сказал.
– Когда?
– Перед свадьбой. – Он потёр лицо ладонью. – Ты пойми. Я после развода в заводском общежитии жил, квартиру бывшей оставил. Мать меня иначе как неудачником не называла. А тут ты, особняк этот. Она бы решила, что я в примаки пошёл. Ну я и сказал, что твой отец дом продавал, а я выкупил. Что это я тебя, получается, спас.
– Три года, Глеб.
– Она же тут не жила! Приезжала на два дня и уезжала. Кому это мешало?
– Мне сегодня выставили счёт за проживание в собственном доме. Мне мешает.
Вот почему она ни о чём не спрашивала. Ей всё объяснили заранее.
Он замолчал. Потом заговорил быстро, глядя в руль:
– У неё в сентябре приступ был, прямо в автобусе. Она потому и приехала, одной страшно. Кардиолог назначен через две недели, в понедельник. Дай мне до этого понедельника. Я сам скажу, после врача. Скажем сейчас – она сляжет, и это будет на нас с тобой.
Я считала про себя. Две недели. Пожилая женщина с больным сердцем, которой наврал родной сын. И я, которую в моей же кухне назвали приживалкой. Кого тут жалеть первой?
– Условия такие. Никаких денег я не плачу. Листок она убирает сегодня. И в тот понедельник вечером ты говоришь ей всё, при мне.
– Скажу. Слово даю.
Листок к ужину со стола исчез. Свекровь ела молча и смотрела в тарелку.
А утром я вышла на веранду и не услышала звона. Медный колокольчик, который папа привёз с Валдая и повесил над дверью, чтобы слышать, когда я прихожу из школы, был снят. На гвозде осталась одна проволочная петля.
Кому помешал колокольчик
– Брякает, – свекровь не обернулась. Она стояла у окна веранды с рулеткой и записывала цифры ручкой прямо на ладони. – Я его сняла. У меня от этого звона в висках стучит.
– Где он?
– В ящике каком-то. Не выбросила, не бойся.
Я опаздывала в лабораторию и искать не стала. Зря.
На работе в тот день я доделывала мост одному дальнобойщику. Он третий раз ломал один и тот же зуб о сушёную воблу и третий раз клялся мне, что с воблой покончено. Впрочем, не о том речь.
В среду я вернулась домой и не узнала веранду. Папино плетёное кресло исчезло. Мой стол с лампой, за которым я по вечерам доводила восковые заготовки, тоже. Вдоль стены стояли две раскладушки, застеленные нашими гостевыми одеялами.
– К зиме Жанна с мальчиком переедут, – свекровь разглаживала складку на одеяле. – Ей за съёмную однушку платить нечем, а здесь тёплая веранда пустует. Парню пятнадцать, ему простор нужен.
Жанна – её младшая, моя золовка, сорок один год, продавец в салоне штор. Со мной о переезде никто не говорил.
Веранду папа утеплил в последнюю свою зиму: поставил двойные рамы, провёл батарею, сам выстругал подоконник из лиственницы. Говорил, что будет сидеть там стариком и смотреть на Волгу. Посидел одну весну.
– Где кресло и стол?
– В сарае. Рухлядь это, Инна. Я человек прямой: веранду ты захламила.
Я села на раскладушку. Она скрипнула.
– Римма Аркадьевна, давайте договоримся по-хорошему. Веранду возвращаем как было. Жанна приезжает в гости, а не жить. И еда. С вашего приезда на продукты уходит на девятнадцать тысяч в месяц больше: рыба, творог с рынка, ваши воскресные гости. Покупаю я. Вы свою квартиру сдаёте за двадцать восемь тысяч, сами при мне хвастались подруге. В общий стол из них не легло ни рубля. Давайте хотя бы пополам.
– Мои деньги считаешь? – она выпрямилась. – Квартирные я откладываю, и не твоя забота на что. А распоряжаться тут будет тот, кто в этот дом вложился. Ты в него что принесла? Чемодан?
– Я правильно поняла, что договариваться вы не будете?
– Договариваются с равными.
Вечером я позвонила мужу, он был на аварийном вызове.
– Твоя мать селит на веранду Жанну с сыном.
– Давай не сейчас, я в шахте стою.
– Раскладушки кто привёз?
Пауза. Где-то у него гудело железо.
– Мать попросила. Инн, ну до понедельника. Там всё разом и решится.
Я нажала отбой, не попрощавшись.
Раскладушки, значит, привёз он. Днём, пока я была на работе. Человек, который просил у меня тишины до понедельника, сам таскал в мой дом чужие кровати.
***
Ночью я зашла на госуслуги и заказала свежую выписку из реестра на дом. Старое свидетельство лежало в папке, но мне нужна была бумага с нынешней датой, чтобы никто не говорил про «напечатали». Заказывала с телефона, сидя на ступеньке лестницы. Зачем на ступеньке, сама не знаю.
Потом спустилась на кухню за водой. В ящике, среди отвёрток и мотков изоленты, лежал колокольчик. Язычок был обмотан бумажной салфеткой.
Я подержала его в руке и положила обратно. Вешать его среди ночи значило объявить войну за неделю до срока, который я сама назначила.
На веранде горел ночник. Свекровь сидела на раскладушке в шали, на колене у неё лежал тонометр с размотанной манжетой.
– Не спится, – сказала она, не дожидаясь вопроса. – Ты не думай, я не помираю. Привычка.
Я встала в дверях.
– Я дома не могу, – она смотрела в тёмное окно. – Там его тапки у двери. Второй год обхожу, а убрать рука не поднимается. Жильцам так и сказала: тапки не трогать. Смешно, да? Чужие люди живут, а тапки стоят.
Голос у неё сел на последнем слове. Она сняла очки и стала протирать их краем шали, хотя в полутьме это было ни к чему.
– А тут голоса. Глеб ходит, ты посудой гремишь. Жанку бы ещё сюда, мальчишку. Чтобы все в куче. Я же не со зла, Инна.
Я принесла ей воды. Она выпила половину и вдруг потрогала языком что-то во рту.
– Мост твой, между прочим, не жмёт. Хороший мост. Мне в Рыбинске такой и за деньги не сделали бы.
Мост я ей ставила в прошлом году, к юбилею, в подарок. Тогда она сказала «спасибо» и больше к этому не возвращалась.
– Спите, Римма Аркадьевна.
– А про взнос ты подумай, – сказала она мне в спину уже обычным голосом. – Пятнадцать тысяч – это по-божески.
Я поднялась наверх и легла не раздеваясь. Жалеть её и злиться на неё одновременно не получалось, выходило по очереди.
А в воскресенье она ждала гостей. Третье воскресенье подряд.
Во что вложилась мама
К обеду автобусом из Рыбинска приехали Жанна с сыном и свекровина приятельница по хору ветеранов, женщина с брошкой в виде ящерицы. Ящерица была зелёная, с одним выпавшим глазом.
Готовила я с утра. Из вредности сделала один салат вместо трёх, и никто этого не заметил.
– А это Инна, Глебова жена, – свекровь повела рукой в мою сторону, когда все сели. – Она у нас на птичьих правах, но мы не гоним. Приживалка, только в хорошем смысле. Инна, хлеб подрежь.
Приятельница засмеялась и сразу перестала. Племянник уткнулся в телефон. Глеб резал мясо, давно уже нарезанное.
Слово это я от неё уже слышала, но тогда мы были вдвоём на кухне. Теперь оно прозвучало над моим столом, над моей скатертью, перед посторонней женщиной, которая завтра перескажет его всему хору.
Я положила хлебный нож на доску.
– Римма Аркадьевна, давайте я сама расскажу гостям, кто в этом доме на каких правах.
– Инна, – муж нашёл под столом моё колено и сжал. – Не сейчас. Пожалуйста.
– Расскажи, расскажи, – свекровь улыбалась подруге. – Она у нас с характером.
Я встала и ушла на кухню. Останься я за столом, сказала бы всё, а я дала слово до понедельника. Стояла у раковины и держала руки под холодной водой, пока пальцы не занемели.
Жанна пришла следом, с пустой салатницей.
– Ну а что такого? – она прикрыла дверь. – Потерпи ты её. Мама в этот дом четыреста тысяч вложила, имеет право покомандовать.
Я закрыла кран.
– Во что вложила?
Жанна поставила салатницу. Очень аккуратно, на самый край стола.
– А Глеб тебе не говорил. Понятно. Ну, спроси у него.
– Жанна. Ты знаешь, что дом мой? Что его никто не выкупал?
– Ну а что такого. Знаю. – Она смотрела на салатницу. – Глеб просил молчать. Маме спокойнее думать, что её деньги в этих стенах, а не там, куда они ушли.
– И ты собиралась сюда переехать. Зная.
– Мне за съём платить нечем, – ответила она и вышла.
***
Гости уехали вечерним автобусом. Не помню уже, как я дотерпела до конца обеда и кто мыл посуду. Кажется, я.
Глеба я дождалась наверху, в спальне. Он вошёл и остался стоять у двери.
– Жанка сказала?
– Говори сам.
Он сел на край кровати, спиной ко мне.
– Перед свадьбой мать отдала мне все сбережения. Их с отцом, они на них машину хотели менять. Я сказал, что это на выкуп дома, что мне не хватает. А сам закрыл кредит за шиномонтаж. Тот, от первого брака, я тебе про него рассказывал. Меня коллекторы уже на проходной караулили.
– Про кредит рассказывал. Что закрыл его деньгами матери под мой дом – нет.
– Я думал, отдам потихоньку, она и не узнает.
– Сколько отдал?
Он не ответил.
Я смотрела на его спину. Рубашку эту я гладила в пятницу. Странно, какая ерунда лезет в голову, когда муж признаётся, что столько времени прикрывал тобой свой долг.
Ночью я считала. Полтора месяца она живёт здесь. Лишние расходы на стол за это время сложились ровно в ту сумму, которую ей платят жильцы за месяц. Каждое воскресенье я подавала её гостям. Веранду у меня забрали, папины вещи снесли в сарай, а сверху положили счёт.
Потом я считала с другой стороны. Старая женщина отдала сыну всё, что они с мужем накопили. В её голове она за эти стены заплатила. Она не нахалка, она обманутый вкладчик, который пришёл посмотреть на своё. И приступ в автобусе был, это Глеб не выдумал.
Может, это я тут злая? Может, отдать ей эти деньги по листку, дотянуть неделю до врача и дать мужу самому всё рассказать? Не обеднею ведь.
Я встала, подошла к окну. Внизу, на веранде, горел ночник: она опять не спала. Сидит там со своим тонометром и думает, что стережёт собственные деньги. Спуститься и сказать самой? Ночью, без Глеба? А если ей станет плохо, и рядом окажусь только я, та самая приживалка?
К утру я почти решила ждать.
В понедельник вышла на работу раньше обычного. В конце нашей улицы, у мусорных контейнеров, стояло папино плетёное кресло. На сиденье лежал мокрый лист картона.
Я остановилась. Сумка съехала с плеча на локоть, и поправлять её я не стала.
Кресло лёгкое. Донесла его до дома одна, поставила в сарай и заперла на ключ. Свекровь смотрела с крыльца.
– Глеб вынес, я попросила, – сказала она. – Оно же сыпется, Инна.
Я прошла мимо. В лаборатории открыла госуслуги: выписка пришла ещё в четверг. Распечатала её и образец договора найма комнаты, нашла в сети за пять минут. Принтер полосил, пришлось печатать дважды.
До врача оставалась неделя. Ждать её я больше не собиралась.
Договор на кухонном столе
Вечером они оба были на кухне. Свекровь чистила яблоки на варенье, кожура свисала у неё с ножа одной длинной лентой. Глеб чинил розетку у холодильника.
Я положила на стол выписку.
– Римма Аркадьевна, прочитайте.
– Опять бумажки.
– Эта с госуслуг, с сегодняшней датой и кодом для проверки. Можете проверить с планшета.
Она вытерла руки, надела очки. Читала, шевеля губами.
– Собственник – я, – голос у меня был ровный, сама удивилась. – Основание – договор дарения от отца. Дата – за семь лет до нашей свадьбы. Глеб этот дом не выкупал. Он его вообще не покупал. Он здесь живёт, потому что он мой муж.
Свекровь подняла глаза на сына. Отвёртка у него в руке застыла.
– Глеб?
– Мам, давай не сейчас.
– Глеб. – Она положила лист. – А мои четыреста тысяч?
Он опустился на корточки у стены, там же, где стоял.
– Я ими кредит закрыл. За шиномонтаж. Иначе меня бы с завода попросили, мам. Я хотел отдать.
– Мы с отцом одиннадцать лет, – начала она и замолчала. Сняла очки и положила стёклами вниз, чего никогда не делала.
На плите щёлкала остывающая конфорка. Яблочная лента лежала на столе, свернувшись.
– Я человек прямой, – проговорила свекровь куда-то в стол и не закончила.
Мне надо было остановиться. Я видела, что надо. И не остановилась.
Положила рядом второй лист.
– Теперь про тетрадный листок. Вы назначили мне плату за жильё. Я назначаю вам. Комната наверху – двадцать восемь тысяч в месяц, ровно столько вы берёте со своих жильцов. Договор с первого числа. Не подходит – до воскресенья комнату освобождаете. Веранду – сегодня. Жанна сюда не переезжает.
– Ты с меня, со старухи, за угол брать будешь?
– Вы с меня собирались.
– Я думала, это дом сына!
– А я полтора месяца слушала, что я приживалка. При ваших гостях.
– Инна, – Глеб поднялся. – Мы же договаривались. Неделя осталась. У неё врач.
– Договаривались. А сегодня утром ты вынес на помойку кресло моего отца. Неделя кончилась.
Свекровь встала, держась за спинку стула. Постояла. Потом пошла к лестнице, и на каждой ступеньке под её рукой скрипели перила. Договор остался на столе.
Я ждала, что она скажет что-нибудь про неблагодарность, про то, что ноги её тут не будет. Она ничего не сказала. Наверху закрылась дверь, без стука.
Глеб смотрел на меня.
– Ты могла сказать ей про дом. Про дом, и всё. Зачем ты ей цену выставила?
– Чтобы запомнила.
– Она запомнит, – он кивнул. – Она теперь до смерти запомнит, что невестка взяла с неё за койку.
Он ушёл наверх, к матери. Я убрала яблоки в холодильник, потому что они темнели. Села. Ноги гудели, хотя весь день я просидела за рабочим столом.
***
В тот понедельник, на который был записан кардиолог, я была в доме одна.
Договор свекровь не подписала. В субботу Глеб перевёз её с сумками в Рыбинск, к Жанне в съёмную однушку: в своей квартире у неё жильцы до мая. К врачу он возил её уже оттуда. Мне написал одно сообщение: «Сказали наблюдаться и не нервничать».
Уезжали они утром. Свекровь спустилась в пальто, застёгнутом на все пуговицы, прошла мимо меня через прихожую и у порога остановилась. Я думала, скажет. Она поправила на вешалке мой шарф, который висел криво, и вышла.
Комнату оставила в порядке: кровать заправлена, на тумбочке пусто, только в стакане забытая чайная ложка.
Сам он ночует там же, на полу, на надувном матрасе. Забрал зимнюю куртку и дрель. Машину выставил на продажу, чтобы вернуть матери долг. Про нас сказал: «Потом поговорим». Когда наступит это «потом», я не спрашивала.
Раскладушки я сложила и убрала в сарай. Кресло вернула на веранду, стол тоже. Готовлю теперь на одну, и кастрюля борща стоит четыре дня. Соседка через забор здороваться перестала: видела, как свекровь несла сумки к машине.
Тетрадный листок со столбиками я хотела сохранить и обыскала весь дом. Так и не нашла.
Вчера позвонила Жанна.
– Ну а что такого она тебе сделала? – кричала она в трубку. – Мать родной сын обобрал до нитки, а ты ей сверху ценник, как квартирантке!
Спорить я не стала. Выключила телефон и пошла мыть окна на веранде, хотя мыла их в сентябре.
Колокольчик я достала из ящика с отвёртками, размотала салфетку и повесила на прежний гвоздь, только входить через веранду теперь некому, и он молчит.
А вы бы дали мужу ту последнюю неделю до врача или тоже положили бы договор на стол, не дожидаясь?
Почему нельзя бросать пельмени в кипяток. Запомните раз и навсегда