Мария внесла утку в комнату на большом овальном блюде, которое в их доме доставали два раза в год, и локтем отодвинула салатницу, чтобы освободить место посередине стола. Утка получилась удачная, с темной блестящей корочкой, яблоки внутри полопались и пустили сок. Нина Аркадьевна, тетка Сергея, сразу потянулась за телефоном сфотографировать, а Глеб, муж Василисы, громко объявил, что ради такой утки стоило час стоять в пятничной пробке через весь город.
– Сережа, режь, ты сегодня именинник, – Мария сунула мужу нож и длинную вилку с двумя зубцами.
Сергей взял нож, подержал его над блюдом и положил обратно на скатерть. Он смотрел на мать и ждал чего-то, о чем знал только он. Ольга Сергеевна весь вечер сидела очень прямо, почти ничего не ела и дважды выходила на балкон говорить по телефону, хотя сама всю жизнь отчитывала любого, кто за столом отвлекался на звонки. Теперь она поднялась, взяла бокал и постучала по нему вилкой, хотя за столом и так стало тихо, едва она встала.
– Давайте я скажу, пока горячее не остыло, – начала она. – У Сергея сегодня день рождения, но поздравить я его хочу с другим. Скоро мой сын станет отцом.
Нина Аркадьевна ахнула и прижала ладонь к груди, ее муж Павел Ильич крякнул и полез за очками, будто новость надо было разглядеть. Глеб заулыбался во весь рот и развернулся к Марии с бокалом. Мария стояла с кухонным полотенцем в руках, которым только что держала горячее блюдо. Ей было сорок два, и про детей в этой семье уже лет пять никто вслух не спрашивал, даже Нина Аркадьевна.
– Машка, ну ты партизанка! – Глеб уже тянулся к ней чокаться через весь стол. – И молчала, главное!
Ольга Сергеевна поставила свой бокал на скатерть, так и не отпив.
– Глеб, сядь, – сказала она. – Речь идет не о Маше. Она ждет от него ребенка, и скрывать это дальше уже бессмысленно.
Глеб так и остался стоять с вытянутой рукой, потом медленно опустился на стул, и Василиса под столом дернула его за рукав. Мария аккуратно повесила полотенце на спинку своего стула, положила вилку на край тарелки и повернулась к мужу. Она ждала, что Сергей сейчас фыркнет, скажет свое обычное «мам, ну опять ты» и начнет резать утку, а Ольга Сергеевна обидится и замолчит до самого чая. Так уже бывало, когда свекровь путала чужие новости, имена соседей и даты.
Сергей молчал и смотрел на скатерть, на свекольное пятно возле своей тарелки, и с лица у него уходила краска, начиная со лба. Он взял салфетку, сложил ее пополам, потом еще раз пополам, и так держал, будто ему велели не выпускать ее из рук.
– Сережа, – сказала Мария. – Ты можешь объяснить, что сейчас сказала твоя мама?
Голос у нее вышел ровный, почти вежливый. Василиса тут же отвернулась к окну и стала поправлять занавеску, которая висела нормально. Нина Аркадьевна перевернула телефон экраном вниз.
– Маш, я… – начал Сергей.
– Он тебе толком ничего не объяснит, – перебила Ольга Сергеевна и села. – Я его сорок один год знаю, он и в школе так стоял у доски. Разговор все равно должен был случиться сегодня. Дальше прятать беременную женщину просто невозможно, у нее срок, Маша, срок, это тебе не насморк.
– Какую женщину? – спросил Глеб у Василисы шепотом, но шепот вышел на весь стол.
– Глеб, господи, помолчи ты хоть раз! – прошипела Василиса.
Мария взяла нож, который Сергей оставил возле блюда, и отрезала от утки ногу. Нож шел туго, хрустнул сустав, капля жира брызнула на скатерть рядом с солеными грибами. Она положила ножку на тарелку Нине Аркадьевне, как собиралась еще с утра, потому что тетка всегда просила именно ножку, и только после этого опустила нож.
– Ешьте, остынет, – сказала Мария. – Сергей, я жду.
– Не здесь, – Сергей поднял на нее глаза и тут же увел их в сторону матери. – Маш, пожалуйста, давай не при всех.
– А где тогда? – Мария засмеялась, коротко и громко, так что Павел Ильич вздрогнул. – В ванной? В машине? Твоя мама уже все сказала при Нине Аркадьевне, при Глебе, при Павле Ильиче! Куда теперь не при всех, Сережа?
Она отодвинула стул так резко, что он стукнулся спинкой о сервант и там звякнули рюмки. Ей нужно было выйти из комнаты, на кухню, на лестницу, куда угодно, где не сидят шесть человек и не смотрят ей в лицо. Она уже дошла до двери, когда Ольга Сергеевна сказала ей в спину тем же ровным голосом, каким просила передать хлеб:
– Маша, не бегай, сядь. Через час она сама будет здесь.
Мария остановилась в дверях и взялась рукой за косяк.
– Кто будет здесь?
– Алина. Я договорилась с ней еще утром, – Ольга Сергеевна взяла свою салфетку, расправила ее и положила ровно вдоль тарелки. – После ужина она приедет и сама с тобой поговорит. Так честнее, чем через него.
Сергей вскочил, и стул под ним поехал по паркету.
– Мама, ты ей звонила? Ты что, ты ей звонила?! – он уже выдергивал телефон из кармана брюк и тыкал в экран, промахиваясь мимо нужного имени.
– Я не собиралась устраивать скандал за праздничным столом, – Ольга Сергеевна сдвинула салфетку на сантиметр левее и разгладила ладонью. – Но мой сын никогда сам не решится сказать тебе правду. Значит, сделаю это я.
Сергей держал телефон у уха и смотрел на Марию снизу вверх, хотя был выше ее на голову, и губы у него шевелились, он считал гудки. На том конце никто не брал. Он сбросил вызов, набрал снова, снова сбросил, и Мария увидела, как у него дергается веко, то самое левое, которое дергалось перед операцией на колене три года назад.
– Сколько времени ты собирался мне врать? – спросила она.
Сергей опустил телефон и ничего не ответил.
Павел Ильич первым догадался встать из-за стола. Он что-то пробормотал про давление и про то, что им далеко ехать, и Нина Аркадьевна, не поднимая глаз, завернула свою утиную ножку в салфетку и сунула в сумку, а потом, уже в прихожей, вытащила обратно и положила на тумбочку. Мария закрыла за ними дверь и вернулась на кухню. Василиса встала на пороге кухни и сказала Глебу, что они никуда не едут, и Глеб покорно ушел курить на балкон.
Следующие сорок минут Мария перекладывала салаты из праздничных салатниц в пластиковые контейнеры, хотя никто ничего не съел и класть все это в холодильник было рано. Она закрывала крышки с таким щелчком, что Василиса каждый раз моргала. Сергей за это время приходил на кухню дважды. В первый раз он сказал «Маш» и замолчал, во второй раз начал говорить, что все не так, как выглядит, и Мария открыла кран на полную, так что вода ударила в раковину и брызнула ему на рубашку. Он постоял и ушел обратно в комнату, к матери.
– Ты знала? – спросила Мария у Василисы, не оборачиваясь.
– Маш, ну ты что, – Василиса взяла со стола крышку от контейнера и стала крутить ее в пальцах. – Мама мне сегодня утром сказала, что будет серьезный разговор. Я думала, про дачу.
В дверь позвонили в начале десятого. Ольга Сергеевна пошла открывать сама, быстро, через всю квартиру, и Мария услышала, как свекровь сказала в прихожей вполголоса, по-хозяйски:
– Проходи, не разувайся, ничего страшного.
Девушка вошла в комнату в расстегнутом пуховике, который на животе уже не сходился. Ей было лет двадцать восемь, не больше, светлые волосы она собрала в хвост, лицо было без косметики, с красными от холода щеками. В руке она держала маленькую спортивную сумку и так и стояла с ней, не зная, куда ее поставить. Мария вышла из кухни, вытирая руки о джинсы, и они оказались друг напротив друга через накрытый стол, через утку, которую так никто и не разрезал толком.
– Здравствуйте, – сказала девушка Марии. – Я Алина. Я правда не хотела приходить к вам в дом с такими новостями. Извините меня. Ольга Сергеевна сказала, что так будет правильно.
– Алина, зачем ты приехала? – Сергей шагнул к ней и взял ее за локоть. – Поезжай домой, я сейчас вызову тебе такси, слышишь? Мы потом все обсудим.
Алина выдернула локоть так резко, что сумка ударилась о спинку стула.
– Не надо мне такси! – голос у нее сорвался и стал тонким. – Сколько можно «потом», Сережа? Я больше молчать не могу! Мне рожать через месяц, ты понимаешь, через месяц!
Мария посмотрела на ее живот и долго не отводила глаз. Он был большой, высокий, обтянутый серым свитером, и Алина, перехватив ее взгляд, машинально прикрыла его ладонью. Потом Мария перевела глаза на мужа. Сергей стоял между ними, у края стола, с телефоном в руке, и рубашка у него на груди еще не просохла после крана.
– Месяц? – тихо переспросила Мария. – Тогда получается, ты знал обо всем почти восемь месяцев?
Сергей сунул телефон в карман, потом вытащил обратно.
– С весны, – сказал он. – Я узнал в марте.
– В марте, – повторила Мария. – В марте мы с тобой клеили обои в спальне. Ты сам выбирал, с полосками, сказал, что в полоску комната будет выше.
– Маш…
– Я все откладывал, – заговорил Сергей быстрее, глядя куда-то в угол, на сервант. – Каждый раз собирался, правда, собирался. Я боялся, что все развалится, что ты… Я думал, как-нибудь найду момент, по-человечески, а не вот так.
Мария резко усмехнулась и взяла со стола бокал Глеба, к которому никто так и не притронулся. Она отпила половину и вытерла губы тыльной стороной ладони.
– По-человечески, – сказала она. – А восемь месяцев ты как жил? Ты же каждый вечер приходил домой, Сережа. Каждый вечер! Ел мой суп, спрашивал, купила ли я тебе носки, мы в сентябре в Кисловодск ездили! Ты там с кем по вечерам переписывался на балконе, с работой, да?
– Он обещал рассказать вам все после родов, – перебила Алина. Она наконец поставила сумку на пол, и на пальцах у нее остались красные полосы от ручек. – Он мне так сказал. Сначала говорил, что после майских, потом что после Кисловодска, потом что после родов. Я поверила, дура.
– Вот поэтому я и вмешалась, – Ольга Сергеевна стояла у двери в прихожую, сложив руки на груди. – Я не собиралась смотреть, как мой сын дальше живет сразу на две семьи и врет обеим.
Сергей развернулся к матери всем телом.
– Мама, ты вообще понимаешь, что ты натворила? – он почти кричал, и на балконе за стеклом Глеб замер с сигаретой. – Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?!
Ольга Сергеевна выслушала его и даже не моргнула. Она поправила рукав кофты, застегнула пуговицу на манжете, которая была расстегнута весь вечер, и только потом ответила:
– Прекрасно понимаю. Зато теперь никто не сможет сказать, что ничего не знал.
***
Глеб на балконе затушил сигарету о перила и остался стоять за стеклом, боясь открыть дверь. Алина взялась за спинку стула, но так и не села. Сергей шагнул к Марии, снова начал «Маш», и Мария, не глядя на него, подняла ладонь, как поднимают ее перед машиной на переходе.
Она обошла стол и встала напротив свекрови, так близко, что почувствовала ее духи, тяжелые, сладкие, те самые, которые Ольга Сергеевна каждый год получала от нее на Восьмое марта.
– Ольга Сергеевна, а вы почему решили, что можете привести ее сюда? – спросила Мария. – Ко мне домой. На мою кухню, к моему столу. Беременную девочку, в пуховике, на день рождения. Вы кто здесь, чтобы это решать?
– Я мать, – Ольга Сергеевна сказала это так, будто называла свою должность. – Другого способа заставить его отвечать за то, что он сделал, у меня не было. Я его полгода уговаривала по-хорошему.
– Отвечать, – Мария кивнула и взяла с тарелки кусок хлеба, повертела его в пальцах и положила обратно. – Отвечать начинают с того, что говорят правду человеку, с которым каждый день спят в одной кровати. А не с того, что мама встает с бокалом и объявляет это при Нине Аркадьевне.
Сергей подошел сзади и взял ее за руку выше запястья, осторожно, двумя пальцами. Мария выдернула руку так, что задела локтем бокал Глеба и он покатился по скатерти, оставляя за собой розовую дорожку.
– Не трогай меня, – сказала она. – И не объясняй сейчас ничего, при ней не надо. Ей и так хватило.
Алина отвела глаза и стала застегивать пуховик, молния на животе не шла, и она бросила ее на середине.
– Я хочу, чтобы мне рассказала она, – Мария кивнула на свекровь. – Он восемь месяцев молчал, он и сейчас будет мычать. Ольга Сергеевна, вы же все знаете, правда? Вот и говорите.
Ольга Сергеевна долго молчала и разглядывала скатерть. Она расстегнула пуговицу на манжете, которую только что застегнула, потом снова застегнула и посмотрела на сына. Сергей стоял у серванта и мотал головой, едва заметно, коротко, и Мария видела это движение в стекле, где отражались рюмки.
– Не мотай головой, – сказала ему мать. – Хватит уже. Маша, Алина была только половиной дела. В мае он приехал ко мне и попросил помочь продать эту квартиру. Квартира на нем, деньги на нее я давала, ты знаешь. Он хотел, чтобы я нашла риелтора через Зою Павловну, потихоньку, и чтобы ты до последнего ничего не знала. Он уходить от тебя собирался.
Мария медленно повернулась к мужу всем корпусом.
– В мае, – повторила она. – В мае приходил мужик в синей куртке, из управляющей компании, батареи смотреть. Ты его привел, когда я с работы раньше вернулась. Он еще в спальне шкаф открывал, я подумала, странно, при чем тут шкаф, если батареи.
Сергей ничего не сказал, и Василиса в дверях кухни прикрыла рот рукой.
– А потом передумал, – продолжила Ольга Сергеевна уже тише. – В июле позвонил и сказал, отменяй все, мам, я остаюсь. И с тех пор он остается, ничего не говорит ни ей, ни тебе, а я сижу и жду, когда это все само рухнет.
– Маш, я передумал, потому что… – Сергей шагнул к ней, наконец заговорил громко, и слова у него посыпались торопливо, вперемешку. – Потому что я понял, что я тебя люблю, что это все, что я без тебя вообще не могу, я же остался, Маш, я же с тобой остался!
– Ты передумал, потому что меня любишь или потому что испугался? – спросила Мария. – Что квартиру надо делить, что мама скажет, что люди скажут, что с ребенком по ночам вставать придется. Ты от чего остался, Сережа?
Он стоял перед ней в рубашке с мокрым пятном и молчал. Мария подождала, сколько смогла, потом сняла со спинки стула полотенце и вытерла им розовую дорожку от вина на скатерти, хотя там уже все впиталось.
Алина подняла с пола сумку, сказала «простите» сразу всем и пошла в прихожую. Мария слышала, как она там шуршит, как упала с вешалки чья-то шапка. Потом шаги в прихожей стихли и вернулись обратно. Алина снова стояла в дверях комнаты, расстегнутая, с сумкой у живота, и смотрела только на Марию.
– Я скажу еще одно, и уйду, – сказала она. – Вам надо знать, наверное. Он мне говорил, что вы давно чужие люди. Что вы живете как соседи по общежитию.
– Алина, хватит, – Сергей повернулся к ней.
– Что он мне про меня говорил? – перебила его Мария. – Конкретно.
Алина пожала плечами и уставилась в пол, на ножку стула.
– Что вы все время ругаетесь, что вы холодная, что вам с ним скучно. Что вы его давно не любите и терпите из-за квартиры. Он говорил, что приходит домой, а вы даже не поворачиваетесь от телевизора. Я поэтому и думала, что никого не разрушаю.
– Я это сказал в минуту слабости, – быстро проговорил Сергей. – Мне плохо было, Маш, я сам не знал, что несу.
Мария кивнула, раз и другой, и пошла к серванту. Она открыла нижний ящик, где лежали квитанции, гарантийные талоны и всякая мелочь, и вытащила оттуда сложенный листок. Это была распечатка записи к психологу на Пушкинской, две консультации в августе, по четыре тысячи каждая.
– Вот, – она положила листок на скатерть рядом с уткой. – Я в августе к психологу ходила, Сережа, дважды. Сидела там и рассказывала чужой женщине, что муж от меня отдалился, что я, наверное, стала скучная, что надо больше внимания, что я сама виновата. Она мне велела чаще спрашивать тебя, как прошел день. Я и спрашивала каждый вечер, помнишь? А ты в это время рассказывал Алине, что я от телевизора не поворачиваюсь.
Глеб наконец вошел с балкона, увидел лица и молча встал у стены. Сергей взял листок, прочитал, положил обратно и накрыл ладонью, будто его можно было спрятать.
Мария развернулась и ушла в спальню. Она достала из шкафа свою черную сумку, ту, с которой ездила на работу, вытряхнула из нее на кровать пакет с бахилами и старые чеки, бросила туда кошелек, зарядку и синюю папку с паспортом, полисом и свидетельством о браке. Полосатые обои в спальне в свете люстры выглядели совсем новыми, на одном стыке пузырилась бумага, которую Сергей тогда обещал подклеить. Больше она ничего не взяла, ни ночную рубашку, ни зубную щетку.
Когда она вышла в коридор, Сергей уже стоял там, загораживая вешалку.
– Маша, подожди, – он говорил тихо, чтобы не слышали в комнате, но в квартире было слышно все. – Ну не сегодня, а? Не надо ничего решать сегодня, все случилось внезапно, мама устроила этот цирк, мы все на нервах. Давай завтра сядем вдвоем, без нее, и поговорим нормально.
– Для меня все случилось внезапно, это правда, – Мария сняла с крючка свое пальто. – А у тебя это вечер длиной в восемь месяцев, Сережа. Ты успел и обои поклеить, и квартиру показать, и в Кисловодск съездить.
– Я не знаю, что мне делать, – сказал он и вдруг сел на обувную полку, прямо на ее зимние сапоги.
– Ребенком заниматься, – Мария застегивала пуговицы, и одна никак не попадала в петлю. – Он твой, он через месяц родится, и ты будешь им заниматься, что бы там ни было. С Алиной разбирайся сам, без меня и без мамы. А приходить ко мне вечером как ни в чем не бывало и спрашивать, что на ужин, ты больше не будешь. Я тебе этого не дам.
Из комнаты следом за ними вышла Ольга Сергеевна. Она остановилась у зеркала, держась за раму, и Мария впервые за двенадцать лет увидела, что у свекрови дрожит подбородок.
– Маша, подожди, – Ольга Сергеевна заговорила другим голосом, тонким, без всякой твердости. – Я же не этого хотела. Я хотела, чтобы он сам сказал. Чтобы хоть раз в жизни сам. Я думала, ты покричишь, вы поругаетесь, а потом все как-то… Я же не думала, что ты уйдешь.
– А что вы думали? – спросила Мария. – Что я утку доразрежу?
Ольга Сергеевна не нашлась, что ответить, и только поправила на зеркале чужую шапку, которую Алина уронила с вешалки.
Мария повернула ключ в замке и потянула дверь на себя. С площадки потянуло холодом и чьим-то жареным луком. Василиса уже стояла за ее спиной с куртками, своей и Глеба, и Глеб натягивал ботинки без ложки, ругаясь вполголоса.
– Мария, подождите, пожалуйста! – Алина вышла из комнаты, держась рукой за поясницу. – Мне тоже надо сказать. Я правду скажу, а то нечестно получается.
Мария остановилась на пороге, одной ногой уже на площадке.
– Я не за ним приехала, – Алина говорила быстро, глядя то на Марию, то на Сергея. – Мне он не нужен, правда. Я три недели назад решила, что буду растить сама. Я квартиру сняла на Ленинском, однушку, я там уже кроватку собрала, мне брат помог. Я ему даже писать перестала, Сережа, ты сам видел.
Сергей медленно поднялся с обувной полки.
– А зачем тогда ты приехала? – спросил он. – Зачем, если тебе ничего не надо?
– Мне Ольга Сергеевна позвонила, – Алина повернулась к свекрови. – Утром, в восемь. Сказала, что ты сегодня за столом сам все объявишь Марии, что ты решился наконец. И попросила, чтобы я приехала после ужина и подтвердила. Сказала, что тебе одному не поверят, что тебе нужна поддержка. Я думала, ты сам меня позвал, только постеснялся.
В прихожей стало так тихо, что было слышно, как в комнате на столе капает с края блюда на скатерть утиный жир. Ольга Сергеевна смотрела в зеркало и не поворачивалась, а Сергей смотрел на мать.
Мария перевела взгляд со свекрови на мужа, потом на Алину с ее сумкой и недозастегнутой молнией. Она ничего не сказала, переложила сумку на другое плечо и вышла на площадку. Василиса вышла следом, Глеб, на ходу застегивая куртку, прикрыл за ними дверь, но замок не защелкнулся.
Они уже стояли у лифта, когда из-за неплотно прикрытой двери донесся голос Сергея, громкий, сиплый, какого Мария у него за двенадцать лет не слышала ни разу:
– Мама, теперь ты мне будешь объяснять, зачем ты разломала то, что я еще пытался сохранить! Слышишь? Ты мне сейчас все объяснишь!
Лифт приехал, Глеб придержал створку, и Мария вошла первой.
Ночевала она у Василисы на раскладном кресле, укрывшись пледом с оленями, и почти до утра слушала, как за стенкой Глеб шепотом спрашивает жену, можно ли ему уже включить телевизор.
Утром, в половине двенадцатого, они поехали за вещами. Василиса взяла из кладовки три больших клетчатых сумки, Глеб остался ждать в машине. Мария долго стояла перед своей дверью с ключом в руке, потом все-таки позвонила.
Дверь Сергей открыл сам, почти сразу. Он был в той же вчерашней рубашке, мятой, с бледным пятном на груди, небритый, и за его спиной в коридоре никого не было. Сапоги Ольги Сергеевны, которые всегда стояли у порога, когда она оставалась ночевать, тоже исчезли.
– Мама уехала ночью, – сказал он, хотя Мария ни о чем не спрашивала. – Я ее на такси посадил. Алину тоже.
– Мы ненадолго, – сказала Василиса и протиснулась мимо брата с сумками.
Мария прошла на кухню, не снимая пальто. На столе стояли вчерашние контейнеры с салатами, которые она так и не убрала в холодильник, оливье заветрился и пожелтел по краям. В комнате на блюде лежала утка с одной отрезанной ногой, остывшая, в белом застывшем жире. Тарелки, вилки, бокал Глеба на боку, листок от психолога под краем салатницы, все осталось так, как было в девять вечера. Сергей за всю ночь ни к чему здесь не притронулся.
– Я не стал убирать, – сказал Сергей из коридора. – Я подумал, может, ты сама захочешь… Или вместе. Маш, утку заберешь? Ты же готовила, жалко, пропадет.
Василиса уже открыла шкаф в спальне и снимала с плечиков ее блузки, складывая их прямо в клетчатую сумку. Мария вернулась в комнату, вытащила из-под салатницы свой листок, сложила вчетверо и сунула в карман пальто. Потом открыла нижний ящик серванта и забрала оттуда тонкую папку с трудовым договором и документами на машину, которую вчера в спешке забыла.
– Вась, оставь, – сказала она. – Не надо сумки. Потом.
– Как потом? – Василиса выглянула из спальни с блузкой в руках. – Маш, мы же за вещами приехали.
– Потом, – повторила Мария и пошла к выходу.
Сергей стоял у вешалки и держал в руках завернутую в салфетку утиную ножку, которую Нина Аркадьевна вчера оставила на тумбочке. Он, видимо, только что ее заметил и не знал, куда деть. Мария сняла с кольца ключ от квартиры, положила его на тумбочку, туда, где лежала ножка, и вышла, оставив дверь открытой для Василисы.
— Как это денег нет?! Мы целый год собирались! — возмутились родственники, приехав всей семьёй. Но ответ хозяев заставил их резко сменить тон…