Список от сватьи пришёл в среду, без двадцати одиннадцать вечера. Я сидела на кухне над накладными. В октябре капусту нам возят машинами, и если с вечера не сверить вес на весовой с тем, что написал поставщик, утром он будет божиться, что привёз на триста килограммов больше.
Телефон дрогнул возле калькулятора.
«Марфуша, вот моё на горячее и торт. Вырезка говяжья кило два, можно чуть больше. Сёмга охлаждённая, НЕ мороженая, полтора кило. Маскарпоне две пачки, сливки 33% две, малина. По салатам не шикуй, сделай попроще: оливье, винегрет, крабовый. Детям сейчас каждая копейка нужна. Всё равно все на горячее налягут)))»
Я перечитала про копейку и, честно говоря, согласилась. Таисия с Костей месяц назад получили ключи от двушки в новом районе. Ипотека на двадцать лет, из мебели стол, диван и коробки вдоль стены. Зачем им пять тазиков салата, которые потом неделю доедать из контейнеров.
Договорились мы с Верой ещё в воскресенье. Она позвонила сама, бодрым голосом, каким, наверное, открывает педсовет.
— Марфа, новоселье в субботу, я всё продумала. Ты — салаты и закуски, ты у нас по этой части. Я — горячее и торт. Покупаем одним разом, по общему списку, чтобы не задвоить. У тебя машина, ты мимо гипермаркета на кольцевой каждый день ездишь, а я без машины с такими сумками не потащусь. Купишь — я тебе свою часть сразу отдам. По-честному.
По-честному меня устраивало. Вера одиннадцатый год директор школы и любит, когда всё по пунктам. Я четырнадцать лет держу цех на окраине и тоже люблю пункты. Октябрь у меня от машины до машины: капуста, последние огурцы, грузди от сборщиков, а десятого числа зарплата двадцати трём людям, которую никто не отменит из-за того, что сеть задержала оплату за сентябрь. Запекать мясо и возиться с бисквитом мне было некогда. А салаты я могу резать хоть в полночь, руки сами помнят.
У Веры я с самой свадьбы числилась сватьей с огурцами. На банкете она подвела меня к своим учительницам и сказала легко, со смешком: «А это Марфа, у неё капустный заводик». Так говорят про дачу или про вязание. Я тогда не обиделась. Мой «заводик» — это бывший гараж автобазы, три засолочные линии, холодильная камера и кредит за неё, который я закрыла только прошлой весной. Я давно привыкла, что люди, ни разу не платившие чужую зарплату, путают оборот с кошельком. Им кажется, что если через тебя за месяц проходят миллионы, то пару тысяч ты и не заметишь.
В четверг я выехала с работы в начале восьмого. Последняя машина с капустой пришла с опозданием, и я сама стояла у весовой, пока водитель не перестал спорить. В гипермаркете к восьми стало пусто и гулко. Я ходила со списком в телефоне и с тележкой, у которой заедало переднее колесо.
Вырезку выбирала долго. Мясник показал два куска, я взяла тот, что ровнее, на два сто: Вера просила «чуть больше». Сёмгу проверила по глазам и по жабрам — охлаждённая, не обманули. Маскарпоне, сливки, малина в пластиковой коробочке, такая красная, что казалась ненастоящей. Потом своё: картошка, морковь, свёкла, два десятка яиц, горошек, куриная грудка на оливье, крабовые палочки, кукуруза, свежие огурцы, майонез, укроп. Всё, как велели. Попроще.
На кассе вышло шестнадцать тысяч четыреста семьдесят. Я расплатилась картой и, как всегда, забрала бумажный чек. На работе у меня ни одна копейка без бумажки не уходит, а дома привычка осталась: в кошельке есть отделение, где чеки живут до конца месяца.
На парковке, не заводя мотора, я положила чек на руль и прошлась по нему ручкой. Вырезка — шесть девятьсот тридцать, галочка. Сёмга — три триста шестьдесят, галочка. Маскарпоне, сливки, малина — галочки. Внизу написала: «В. — 12 310». Моё вышло на четыре сто шестьдесят. Сфотографировала и отправила Вере: «Вера, твоя часть 12 310, чек прикладываю. Через полчаса завезу».
Ответ пришёл, пока я выезжала на кольцевую: «Спасибо, золотая! В субботу рассчитаемся 👍».
Вера живёт в старом центре, в пятиэтажке без лифта. Она спустилась к подъезду в пальто, накинутом на домашнее платье, приняла у меня пакеты и взвесила на руке тот, где лежало мясо.
— Вот это вырезочка, — сказала она с удовольствием. — Подняться не зову, у меня тетради по всему столу, проверка.
— Да я и не поднимусь, мне к шести на работу.
Она уже повернулась к двери, а я зачем-то смотрела ей вслед. Пакеты были тяжёлые, но несла она их легко, как несут своё.
В пятницу я варила овощи после девяти вечера, когда дома наконец стало тихо. Квашеную капусту для винегрета и на отдельную тарелку взяла у себя в цеху — с клюквой, из первой октябрьской закладки. Ещё банку маринованных опят и трёхлитровую помидоров. Провела всё через склад на себя, по отпускной цене, как всегда: цех не моя кладовка, у него свой учёт, и в этом учёте я такая же покупательница, как любая сеть. В чек это не попало, и я не собиралась никому это предъявлять. Просто у нас дома так делают винегрет.
В субботу в десять двенадцать пришло новое сообщение:
«Марфуша, деньги в понедельник отдам, хорошо? Косте на шторы отдала, сама теперь без копейки до зарплаты 🙈»
Я стояла у стола с ножом и миской свёклы. Шторы меня не удивили: окна у детей три недели стояли голые, Тася жаловалась, что по утрам солнце бьёт прямо в подушку. «Без копейки» после вырезки за семь тысяч слегка царапнуло, но я быстро себе всё объяснила. Мясо-то купила я, не она. А шторы нынче стоят как хороший холодильник. Человек отдал детям, сидит до зарплаты — что я, буду трясти с неё двенадцать тысяч к выходным?
«Хорошо», — написала я и вернулась к свёкле.
К двум я привезла салаты к детям. Заправлять не стала: майонез и масло — в последний час, иначе к вечеру всё поплывёт. Это я тоже знаю по работе, только там вместо часа сроки годности.
Тася стояла на стремянке у окна в большой комнате и цепляла подхват к шторе. Шторы были серые, льняные, тяжёлые, до самого пола.
— Мам, ну как? — она обернулась и чуть не потеряла равновесие. — Сами выбирали, три выходных по салонам ходили. Костя премию квартальную получил — вот, всю на шторы и карнизы ухнули. Он сказал: хоть что-то в этой квартире будет как у людей.
— Красиво, — сказала я. — Держись за раму.
Шторы и правда были красивые. Я смотрела на них и чувствовала в кармане телефон, в котором лежало «Косте на шторы отдала».
Когда у меня на работе не сходится вес, я не кричу на водителя. Я гоню машину на весовую второй раз. Но здесь перевешивать было нечего. Могло быть так, что Вера дала Косте денег на что-то другое и перепутала слова. Могло быть, что Тася знает не всё, что у мужа в кармане. Могло быть что угодно, а дочь стояла на стремянке, счастливая, в старой футболке, и подхват у неё никак не попадал на крючок.
Я ничего не сказала. Понедельник покажет.
Тася спустилась, вытерла руки о джинсы и вдруг посерьёзнела.
— Мам, слушай. Вера Сергеевна сегодня придёт с сестрой и её мужем, и ещё завуч их будет с мужем. Она с утра на взводе, три раза звонила, спрашивала, хватит ли тарелок. Ей важно, чтобы всё было красиво. Если она что-то скажет… ну, не обращай внимания, ладно? Она, когда волнуется, говорит лишнее.
— А я когда-нибудь обращала?
— Ты нет, — вздохнула Тася. — Ты потом неделю молчишь. Это хуже.
Вера приехала в половине пятого на такси, с сестрой Алёной и её мужем. В руках у неё была утятница, завёрнутая в два полотенца, у Алёны — коробка с тортом. По квартире сразу пошёл запах запечённой говядины с розмарином, и я, честно скажу, подумала: умеет. Мясо было сделано как надо — розовое внутри, с корочкой.
Вера поцеловала Тасю, обошла комнаты и потрогала шторы.
— Ну вот, совсем другое дело, — сказала она и посмотрела на меня. — Марфа, салаты уже заправила?
— Через полчаса.
— Ну-ну.
Алёна пришла ко мне на кухню помогать. Она мне нравилась: тихая, полная, с вечно виноватой улыбкой младшей сестры. Мы резали хлеб, и она говорила, не глядя на меня, просто чтобы не молчать:
— Верка с четверга у плиты. Мясо сутки мариновала. Одна вырезка, говорит, семь тысяч. Сёмгу на рынке искала, чтоб не мороженая. Для Кости ничего не жалеет, вы же знаете.
Я положила нож.
«Шесть девятьсот тридцать», — чуть не сказала я. Не семь. Шесть девятьсот тридцать, кусок на два сто, второй справа на витрине. И не на рынке, а в гипермаркете на кольцевой, в восемь вечера, с тележкой, у которой заедало колесо.
— Вкусно будет, — сказала я вслух.
Алёна кивнула и понесла хлебницу в комнату. Она не врала. Она повторяла то, что ей рассказали, с тем же удовольствием, с каким Вера взвешивала на руке пакет у подъезда.
Шторы я ещё могла объяснить путаницей. Это объяснить было уже нечем. Мои двенадцать тысяч триста десять стояли в утятнице, завёрнутые в два полотенца, и назывались Вериной щедростью.
К шести за столом собралось двенадцать человек. Стол раздвинули на всю комнату, стульев не хватило, и Костины друзья сели на табуретки из кухни. Посередине стояла Верина утятница, рядом блюдо с сёмгой в сливках. Мои салаты встали по краям: оливье в высокой стеклянной миске, винегрет, крабовый, капуста с клюквой, опята с луком, помидоры, разрезанные пополам, чтобы не брызгали.
Вера поднялась первой, с бокалом.
— Детки мои, — сказала она, и голос у неё дрогнул так хорошо, что завуч прижала ладонь к груди. — Я для вас ничего не пожалела. Вы видите этот стол. Вырезка, сёмга — это вам от меня. Чтобы в этом доме всегда было богато. Живите и ни в чём не нуждайтесь!
Все захлопали. Костя смутился и чокнулся с матерью. Тася посмотрела на меня через стол. Я подняла бокал вместе со всеми.
Потом начали передавать тарелки. Вера положила себе мяса, сёмги, а когда до неё дошёл винегрет, подержала миску на весу, заглянула в неё, обвела глазами мои тарелки — капусту, опята, помидоры — и вздохнула. Не мне, а завучу, которая сидела рядом, но так, что услышал весь стол:
— Бедненько.
И, помолчав, добавила с той самой лёгкой улыбкой, с какой когда-то представляла меня на свадьбе:
— Сватья у нас капустой занимается, целый завод. А на салатах вот… Ну, может, сезон, всё в дело ушло.
Завуч вежливо засмеялась. Алёнин муж закашлялся. Тасина вилка остановилась на полпути ко рту. Костя смотрел в тарелку так, будто там было что-то написано.
У меня загорелись щёки. Мне пятьдесят четыре года, двадцать три человека получают у меня зарплату, а щёки горят так же, как в восьмом классе у доски.
Я успела подумать о трёх вещах. Можно было сказать: «Вера, ты же сама написала — попроще». Это была бы правда, но за этим столом она прозвучала бы как склока двух бабок на новоселье у моей дочери. Можно было встать и уйти — и испортить Тасе день, которого она ждала с тех пор, как они подписали ипотеку. Можно было посмеяться вместе со всеми и промолчать. Тогда к понедельнику вырезка окончательно стала бы Вериной, понедельник легко превратился бы в «до зарплаты», а потом в «ну мы же свои», а мой винегрет так и остался бы бедненьким в памяти Костиных друзей, которые будут приходить в этот дом годами.
Говорить мне не хотелось. И я вдруг поняла, что не нужно.
Сумка висела на спинке моего стула. Я достала кошелёк, а из отделения для чеков — длинную бумажку, сложенную вчетверо и уже мягкую на сгибах. Развернула, разгладила ладонью и положила рядом с Вериной тарелкой. Галочками вверх. Внизу моим почерком стояло: «В. — 12 310».
Ничего не сказала. Взяла ложку из винегрета и положила себе.
Вера сначала смотрела на чек так, будто ей подсунули чужой рецепт. Алёна, сидевшая с другой стороны, наклонилась и прочитала вполголоса, запинаясь, как читают мелкий шрифт:
— Вырезка говяжья… сёмга охл… маскарпоне…
И замолчала.
Вера покраснела от шеи. Не сразу, а так, как краснеют люди, которым это непривычно, — пятнами.
— Марфа, ну ты что, — сказала она слишком громко. — Мы же договорились, в понедельник…
И осеклась, потому что услышала себя. Теперь весь стол знал, что вырезку «от меня» купила я и что за неё до сих пор не заплачено. Завуч перевела взгляд с утятницы на чек и обратно. Стало так тихо, что на кухне было слышно новый холодильник.
Я молчала. Мне нечего было добавить к тому, что она сказала сама.
Вера взяла телефон. Пальцы у неё попадали не в те цифры, она стирала и набирала снова. Через минуту в моей сумке звякнуло.
— Вот, — сказала она. — Довольна?
— Спасибо, Вера.
Я забрала чек, сложила по старым сгибам и убрала в кошелёк. Двенадцать тысяч триста десять нашлись у человека без копейки до зарплаты меньше чем за минуту. Я это отметила и больше к этому не возвращалась.
— Тасенька, передай, пожалуйста, хлеб.
Тася передала. Хлебница в её руке чуть подрагивала.
Вечер не развалился, но поехал криво. Костины друзья спасали его как могли: один рассказывал, как они втроём заносили диван на девятый этаж, потому что грузовой лифт ещё не подключили, другой изображал прораба, который обещал сдать дом к Новому году три года подряд. Смеялись, наверное, больше, чем было смешно. Вера почти не говорила. Сёмгу её съели всю, вырезку тоже — мясо и правда было отменное, и я сказала об этом Тасе на кухне безо всякой иронии. Алёнин муж молча положил себе капусты в третий раз.
В восемь Вера сказала, что у неё давление, и уехала с Алёной на такси. Торт остался в коробке. Тася разрезала его, когда разошлись гости: высокий, с маскарпоне и малиной. Малина была та самая, из пластиковой коробочки, ненастоящего цвета.
Посуду мы мыли вдвоём. Костя выносил мешки с мусором и коробки из-под бутылок.
— Мам, — сказала Тася, не поворачиваясь от раковины. — Обязательно было при всех?
— А как надо было?
— Не знаю. Потом. Дома. Позвонить.
Я вытерла руки, нашла в телефоне утреннее сообщение и положила телефон на стол рядом с ней. Тася прочитала, не вынимая рук из воды. Потом прочитала ещё раз.
— Мы у неё на шторы ничего не брали, — сказала она медленно. — Мы у неё вообще ничего не брали. Костя бы мне сказал.
— Может, и не сказал бы, — ответила я. — Я не знаю. Я знаю только, что шторы в этой квартире куплены на Костину премию, а мясо — с моей карты.
Тася закрыла кран.
— Она теперь неделю будет Косте звонить и плакать.
— Будет.
— И он будет ходить серый.
— Тоже будет.
Она стояла, упершись мокрыми руками в край раковины, и я видела, что ей обидно сразу за всех: за Костю, за свою красивую субботу, немного за меня и, кажется, немного за Веру. Я не стала её уговаривать. Она взрослая, у неё теперь своя семья и своя свекровь, и дальше ей с этим жить самой.
— Можно было дома, мам, — сказала она наконец, уже тише. — Но «бедненько» тоже можно было сказать дома.
Костя понёс мои пустые миски к машине. Во дворе пахло свежим асфальтом и мокрыми листьями. Он поставил пакет в багажник и не уходил.
— Марфа Эдуардовна, — сказал он. — Я правда думал, мама сама всё купила. Она так говорила, когда мясо мариновала.
— Я понимаю.
— Она не со зла. Ей просто перед своими важно. Чтоб богато.
— Я знаю, Костя. Поэтому я и не сказала ни слова.
Он подумал и кивнул. Потом неловко, по-мальчишески, сказал «спасибо за салаты» и пошёл к подъезду. Я так и не поняла, за что именно он меня поблагодарил, и решила, что за салаты.
В понедельник Вера не позвонила. Во вторник тоже. Тася рассказывала мне по кусочку: Вера звонила Косте, плакала, говорила, что сватья опозорила её перед завучем; в среду Костя ездил к матери и вернулся молчаливый. Что он ей сказал, я не знаю и не спрашивала. В ноябре мы с Верой встретились у детей на Тасином дне рождения, поздоровались, сидели на разных концах стола и говорили о погоде и о Тасином новом пальто. Салаты в тот раз делала сама Тася.
Двадцать шестого декабря Вера позвонила мне впервые с октября.
— Марфа, Новый год у детей, ты знаешь. Я подумала: я — горячее и торт, ты — салаты, как в тот раз. Список скину, закупишься?
Голос у неё был ровный, деловой, будто никакого октября не было. Я сидела в машине возле цеха, на лобовом стекле таяли снежинки, на соседнем сиденье лежала папка с декабрьскими накладными.
— Нет, Вера, — сказала я. — Свои салаты я куплю сама. А ты своё.
В трубке помолчали.
— Я без машины, ты же знаешь.
— У Кости двадцать девятого выходной. Тася говорила.
Ещё одна пауза, длиннее.
— Ну… как скажешь, — произнесла Вера. — Салаты тогда делай какие хочешь.
— Сделаю, — сказала я. — Какие хочу.
Тридцать первого Вера приехала с Костей. В утятнице на этот раз была курица, большая, румяная, с яблоками. Торт — из кондитерской, в прозрачной коробке с бантом. Вера поставила всё на стол, поправила бант и ни разу не посмотрела в сторону моих мисок. Только после курантов, когда все чокнулись и заговорили разом, она потянулась через стол — сама, никого не попросив передать — и положила себе капусты с клюквой.
Чек за мои салаты в этот раз вышел короткий, три восемьсот семьдесят. Он лежал у меня в кошельке, в отделении, где чеки живут до конца месяца, а месяц как раз заканчивался. Строчки шли одна за другой, и ни возле одной не стояло галочки.
– Ты богатая, оплатишь! – сестра заказала банкет на миллион. Когда вынесли торт, я отказалась платить