В конце каждого месяца Анастасия садилась за кухонный стол с телефоном и калькулятором. Калькулятор был старый, ещё папин, с крупными серыми кнопками. На телефоне она открывала банк и выписывала в столбик всё, что потратила.
Коммуналка, половина. Интернет, половина. Продукты, половина. Бытовая химия, половина. Бензин за поездку к Сашиной маме на дачу, половина. Подарок Сашиной тёте на юбилей, половина.
Так договорились ещё в первый год. Всё общее делить пополам. По-честному.
— Мы же современные люди, — сказал тогда Александр. — Никто никого не содержит. Каждый вкладывает поровну. Так честнее.
Анастасия тогда согласилась. Ей это даже понравилось. Она не хотела, чтобы кто-нибудь думал, будто она вышла замуж ради денег.
Но Александр работал инженером-сметчиком в строительной компании и получал около ста десяти тысяч. А Анастасия была воспитателем в детском саду. Сорок шесть тысяч, если с надбавкой за старшую группу. Половина общих расходов выходила у них около тридцати тысяч в месяц. Для Саши это была четверть зарплаты. Для неё две трети.
Оставшихся шестнадцати тысяч ей хватало на проезд, телефон, лекарства и мелочи. На себя почти ничего не оставалось.
Она давно перестала ходить с подругами в кафе. Отказалась от летней поездки к сестре в Петрозаводск, потому что билеты стоили восемь тысяч в одну сторону. Стриглась сама, перед зеркалом в ванной. Зимние сапоги носила четвёртый сезон: на правом облезла кожа на носке, и Анастасия каждое утро замазывала это место чёрным кремом.
Квартира была её. Двухкомнатная, в старом кирпичном доме у трамвайного кольца. Родители подарили, когда ей исполнилось двадцать пять, а сами уехали в деревню под Вологдой, к маминой сестре, и завели там огород и коз. Саша переехал к ней после свадьбы, четыре года назад. Анастасия никогда не попрекала его этим. Ей казалось, что это ничего не меняет. Свой дом, общий дом, какая разница.
Александр ничего не замечал. Он покупал себе новые кроссовки, когда хотел. Ездил с друзьями на рыбалку. Обновил телефон весной. А ещё регулярно просил у жены денег.
— Настя, скинь пять тысяч до зарплаты? У меня с картой что-то, не проходит.
— Настя, переведи на бензин, я потом отдам.
— Настя, у мамы день рождения, ты не займёшь мне десятку? Я в пятницу верну.
Анастасия переводила. Без вопросов. Иногда последние. Он говорил «спасибо, зайка» и забывал. Она не напоминала. Ей казалось неприличным напоминать мужу о деньгах. Ей казалось, что раз он просит, значит, ему действительно трудно. Наверное, у него на работе задерживают премии. Наверное, кредит какой-то, о котором он стесняется говорить.
Иногда она злилась. Особенно когда Саша, открывая холодильник, говорил: «Опять ты сыр этот дорогой купила? Мы же договаривались экономить». Сыр стоил двести сорок рублей. Или когда она приносила из магазина пачку хорошего чая, и он вздыхал: «Ты транжира, Настя. Тебе бы поучиться у моей мамы, как деньги считать».
Однажды, прошлой зимой, на дне рождения свекрови, Людмила Павловна вышла к гостям в новой норковой шубе. Длинной, тёмной, с капюшоном. Крутилась перед зеркалом в прихожей, давала гостям погладить рукав.
— Это я сама себе, — сказала она, поймав взгляд невестки. — Накопила. Пенсионерки тоже люди.
Анастасия тогда подумала, что на пенсию в двадцать две тысячи такую шубу не накопишь и за десять лет. Но вслух спрашивать не стала. Неудобно. Дома Саша сказал: «Мама всю жизнь экономная была. Умеет она». И Анастасия поверила. В который раз почувствовала себя неумехой, которая не умеет копить.
Но потом ей становилось стыдно за свою злость. Он же не виноват, что ей мало платят. Он же делит всё честно. Пополам.
В тот вечер, в середине октября, Александр пришёл с работы и сразу ушёл в душ. Телефон оставил на кухонном столе, рядом с хлебницей. Анастасия резала овощи для рагу.
Экран вспыхнул. Уведомление от банка.
«Перевод выполнен. Людмила Павловна Б. 30 000 ₽».
Анастасия посмотрела на экран. Положила нож.
Тридцать тысяч. Свекрови. Сегодня.
А утром Саша просил её перевести ему четыре тысячи «до пятницы». На обед и проезд. Она перевела. Со своих шестнадцати.
Телефон ещё светился. Анастасия никогда не лазила в его телефон. Ни разу за четыре года. Но сейчас она взяла его в руки. Пароль она знала, Саша сам ей его говорил, когда просил вызвать ему такси. Она открыла банковское приложение. История переводов.
«Людмила Павловна Б. 30 000 ₽». Пятнадцатого сентября.
«Людмила Павловна Б. 30 000 ₽». Пятнадцатого августа.
«Людмила Павловна Б. 30 000 ₽». Пятнадцатого июля.
Она листала вниз. Месяц за месяцем. Июнь, май, апрель. Прошлый год. Позапрошлый. Иногда двадцать пять, чаще тридцать, на Новый год сорок. Каждое пятнадцатое число. С первого месяца после свадьбы.
Анастасия не услышала, как выключилась вода в душе.
— Ты что делаешь?
Саша стоял в дверях кухни с полотенцем на плечах. Мокрые волосы, домашние штаны. Лицо сначала удивлённое, потом каменное.
— Это мой телефон, — сказал он. — Положи.
— Саша. Что это?
— Что что?
— Тридцать тысяч. Каждый месяц. Твоей маме. Четыре года.
Он подошёл, забрал у неё телефон. Посмотрел на экран и убрал его в карман.
— Это моё дело.
— Твоё дело?
— Да, моё. Мама одна, у неё пенсия маленькая. Я ей помогаю. Это нормально. Что тут такого? Ты что, запретишь мне матери помогать?
Анастасия смотрела на мужа. В голове было пусто и одновременно очень шумно, как на перемене в детском саду.
Четыре года. Тридцать тысяч в месяц. Она быстро прикинула. Почти полтора миллиона.
Она вспомнила свои сапоги с замазанным носком. Билеты к сестре, которые так и не купила. Как стриглась сама в ванной. Как Саша вздыхал над сыром за двести сорок. «Ты транжира, Настя». «Поучилась бы у мамы».
— Саша, — сказала она. — Я тебе сегодня утром перевела четыре тысячи. Ты сказал, у тебя до пятницы нет. А вечером ты отправил маме тридцать.
— Ну и что? У меня были отложены. На маму.
— А на обед не были?
— Настя, не начинай.
— Нет, я начну. — Голос у неё задрожал. — Почему я плачу половину за всё, если ты зарабатываешь в два с половиной раза больше? Почему я хожу четвёртый год в одних сапогах, а ты каждый месяц отправляешь маме тридцать тысяч? И ещё у меня просишь взаймы? Ты хоть раз вернул? Хоть раз?
Александр сжал губы.
— Я не собираюсь перед тобой отчитываться. Мои деньги, мне решать. Это моя мать. Я ей помогаю и буду помогать. А ты, вместо того чтобы радоваться, что у тебя муж такой заботливый, мне тут допрос устраиваешь.
— Радоваться?
И тогда Анастасия закричала. Впервые за четыре года. Впервые, может быть, за всю жизнь. Она кричала, что устала. Что у неё нет денег даже на стрижку. Что она каждый месяц сидит с папиным калькулятором и считает, хватит ли ей до зарплаты. Что он называл её транжирой. Что она давала ему последние, а он ни разу не вернул. Ни разу.
— Верни мне хотя бы долги! — кричала она. — Хотя бы то, что занимал! Я посчитаю, у меня всё в банке видно!
Александр смотрел на неё с отвращением. Как на чужого человека, который ворвался к нему в дом и шумит.
— Истеричка, — сказал он. — Я с тобой разговаривать не буду, пока ты не успокоишься.
Он ушёл в комнату, оделся, взял ключи от машины и вышел. Хлопнул дверью так, что в прихожей с полки упала щётка для обуви.
Анастасия осталась на кухне. Рагу так и не приготовила. Сидела на табуретке до двух ночи, смотрела на тёмное окно. Потом достала свой телефон и открыла свою историю переводов. Нашла все переводы мужу. С комментариями «до зарплаты», «на бензин», «на подарок маме», «до пятницы». За четыре года набралось сто сорок три тысячи. Она переписала их столбиком на листок. По привычке.
Саша не вернулся. Не позвонил. Не написал.
Утром, в субботу, в дверь позвонили. Анастасия открыла, думая, что это Саша забыл ключи.
На пороге стояла Людмила Павловна.
Свекровь была в бежевом пальто и норковом берете. В руках держала сумочку. Смотрела на невестку сверху вниз, хотя была ниже ростом.
— Ну здравствуй, — сказала она и, не дожидаясь приглашения, прошла в прихожую. — Сашенька у меня ночевал. Рассказал всё. Я просто не могла не приехать. Ты что творишь, Анастасия?
— Доброе утро, Людмила Павловна. Проходите.
— Я и прохожу. — Свекровь сняла берет и повесила на крючок, но пальто снимать не стала. Прошла на кухню, села на Сашино место. — Сын приезжает ко мне ночью, весь белый. Говорит, жена кричит, деньги требует. Ты вообще понимаешь, что ты делаешь? Ты мужа из дома выгнала. Из-за денег. Жадность какая. Скандалистка. Я Саше всегда говорила, что ты не такая простая, как кажешься.
Анастасия молча вышла в комнату и вернулась с квитанциями. Положила их на стол перед свекровью.
— Вот, Людмила Павловна. Коммуналка за сентябрь. Не оплачена. Саша должен был заплатить свою половину пятнадцатого. Он сказал, у него до зарплаты нет. Это он про тот же день, когда отправил вам тридцать тысяч. А вот интернет. Тоже не оплачен.
Людмила Павловна даже не посмотрела на квитанции. Отодвинула их в сторону ладонью, как отодвигают крошки.
— Мне это неинтересно. Это ваши дела. Саша взрослый мужчина. Он сам зарабатывает и сам распоряжается своим заработком. Это его право.
— Хорошо, — сказала Анастасия. — Его право. Тогда почему я плачу за двоих? Почему, если его деньги — это его деньги, я плачу половину за всё в своей квартире, кормлю его, даю ему в долг, а он даже свою половину не может внести?
Свекровь посмотрела на неё и вдруг улыбнулась. Неприятно, одним уголком губ.
— А ты правда думала, что сын перед тобой отчитывается за каждую копейку? — хмыкнула она. — Наивная ты, Настя. Ну смешно, правда. Сашенька не дурак. Он всё правильно делает.
— Что правильно?
— Да то и правильно. — Людмила Павловна откинулась на спинку стула. Ей, видно, нравилось, что она знает больше. — Я эти деньги, если хочешь знать, не трачу. У меня своя пенсия, и квартиру я сдаю, мне хватает. А Сашины лежат у меня на вкладе. Под хороший процент. Он у меня копит. На своё. Мало ли что в жизни бывает. Квартира-то у вас твоя. Вот разведётесь вдруг, и с чем он останется? А так у него будет своё. Это и есть мужской ум. А ты думала, раз он тебе не говорит, значит, тратит? Он тебе вообще ничего не обязан говорить.
Анастасия стояла у плиты и смотрела на свекровь.
Вот оно что. Дело было не в маминой маленькой пенсии. И никакой заботы о матери тут не было. Саша просто складывал деньги. Свои. На своё. На случай развода. В надёжное место, куда жена не дотянется. Четыре года.
А на жизнь он брал у неё.
Он требовал делить всё пополам. Коммуналку, продукты, бензин. Пополам, по-честному, по-современному. Каждый рубль её маленькой зарплаты уходил на общее. А его большая зарплата делилась на две части. Одна часть шла на то же общее, ровно столько же, сколько вносила она. А другая уходила маме на вклад, на его будущее, в котором её, похоже, не было. А когда ему не хватало на обед или на бензин, он просто брал у неё. И не возвращал. Её зарплата закрывала все дыры, которые оставляла его щедрость к матери.
Она вспомнила, как он называл её транжирой. Как советовал поучиться у мамы считать деньги. Теперь она поняла, что он имел в виду.
— Сашенька у меня молодец, — продолжала Людмила Павловна. — Всегда был умный. В школе по математике первый. А ты ему тут сцены устраиваешь. Тебе бы извиниться перед ним. И мне спасибо сказать, что я за его деньгами присматриваю. Он себе, может, к сорока годам уже квартиру купит, без всякой ипотеки. А ты так и будешь с калькулятором сидеть.
Анастасия ничего не ответила.
Она вышла из кухни. Прошла в спальню. Открыла шкаф и достала с верхней полки большой синий чемодан на колёсиках. Тот, с которым Саша четыре года назад приехал сюда.
Положила на кровать. Открыла.
Сняла с вешалок его рубашки. Брюки. Пиджак, в котором он ходил на работу. Свитера с полки. Футболки, носки, бельё. Складывала аккуратно, как всегда складывала его вещи после стирки. Из ванной принесла бритву, гель для душа, зубную щётку. Из прихожей кроссовки, те самые, новые, за восемнадцать тысяч.
Людмила Павловна появилась в дверях спальни.
— Это что ещё за представление?
Анастасия не ответила. Застегнула чемодан. Он был полный, едва закрылся. Сашину зимнюю куртку она сложила в большой пакет. Рыболовные снасти, удочки в чехле, ящик с блёснами, всё это стояло в углу на балконе. Она вынесла их в прихожую.
— Анастасия, ты меня пугать решила? — Свекровь засмеялась. — Ну-ну. Сложи, сложи. Потом обратно разложишь, когда Сашенька придёт.
Анастасия взяла телефон и вызвала такси. Грузовое, с водителем-грузчиком.
— Людмила Павловна, — сказала она. — Вы на чём приехали?
— На автобусе. А что?
— Тогда поедем вместе. Я вас довезу. Мне всё равно к вам.
Людмила Павловна перестала смеяться.
Свекровь в такси не села. Сказала, что поедет сама и что сейчас же позвонит Саше. Хлопнула дверью подъезда и ушла к остановке. Анастасия поехала одна.
Людмила Павловна жила в трёхкомнатной квартире в новом доме на другом конце города. Анастасия была там раз пять за четыре года, на днях рождения. Водитель, молчаливый парень в оранжевой куртке, помог поднять чемодан, пакет с курткой и удочки на седьмой этаж. Анастасия поставила всё у двери квартиры. Аккуратно, в ряд.
Потом позвонила в звонок.
Свекровь, видимо, успела доехать на автобусе раньше, потому что открыла сразу. Она стояла в дверях, всё в том же бежевом пальто, и смотрела на чемодан, на пакет, на удочки в чехле. Лицо у неё стало растерянным. Совсем не таким, как полтора часа назад на Анастасиной кухне.
— Это… это что?
— Сашины вещи, — сказала Анастасия. — Все. Остальное, что найду, пришлю курьером.
— Ты что, с ума сошла? Куда ему это? Он же к тебе домой вернётся.
— Не вернётся, Людмила Павловна. Я его больше не жду. Пусть живёт там, куда уходили его деньги. У вас, я так понимаю, места хватит. Три комнаты.
— Ты… ты не имеешь права! Это его дом тоже!
— Это мой дом, — сказала Анастасия. — Мне его подарили родители. До свадьбы. Саша там не прописан. Вы сами только что объяснили, почему ему нужно своё. Вот пусть и будет своё. У вас на вкладе.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Посмотрела на удочки.
Анастасия развернулась и пошла к лифту.
— Он тебе этого не простит! — крикнула ей вслед Людмила Павловна. — Ты слышишь? Сама же приползёшь!
Двери лифта закрылись.
Вечером Александр прислал несколько сообщений. Одно за другим.
«Ты что устроила?»
«Мама в шоке. У неё давление двести».
«Ты понимаешь, что ты из-за денег семью рушишь? Из-за каких-то несчастных денег. Я тебе этого не забуду».
«Ты мелочная. Ты всегда была мелочной. Считала каждую копейку».
«Я думал, ты другая».
Анастасия прочитала их, сидя на кухне. Потом ответила одним сообщением.
«Саша, ты должен мне сто сорок три тысячи. Это переводы с комментариями «до зарплаты» за четыре года. Скрины пришлю, если надо. Если вернёшь, буду благодарна. Если нет, это будет на твоей совести. Ключи, пожалуйста, оставь в почтовом ящике».
Больше она ничего не написала. И не стала объяснять, почему ей обидно. И почему она плакала всю ночь, а утром перестала. Она впервые не стала оправдываться.
На следующий день, в воскресенье, она подала заявление о разводе. Через Госуслуги. Детей у них не было. Квартира была её. Делить они могли бы разве что Сашин вклад у мамы, если бы она стала доказывать, что это общие деньги, нажитые в браке. Подруга Лена, которая работала помощником юриста, объяснила, что разбираться с этими деньгами пришлось бы отдельно и доказывать происхождение переводов. Анастасия подумала и решила, что не хочет в это ввязываться. Ей хотелось только одного: чтобы это поскорее закончилось.
В среду вечером Саша приехал сам. Позвонил в домофон, Анастасия открыла. Он поднялся, но в квартиру не вошёл. Стоял на пороге в куртке, с ключами в руке.
— Я за зарядкой. И за документами на машину, они в комоде.
Анастасия принесла. Он взял, сунул в карман. Потоптался.
— Настя. Ты пойми. Я не со зла. Я просто… Ну я же тут у тебя кто? Квартира твоя. Твои родители подарили. А я как приживал. Мама мне с самого начала говорила: Саша, смотри, выгонит она тебя в один день, и останешься ты с одним чемоданом. Ну вот. Ты и выгнала. С одним чемоданом. Мама была права.
— Саша, — сказала Анастасия. — Я тебя выгнала из-за другого. Ты четыре года брал у меня на обед, а сам складывал у мамы. Если бы ты мне сказал, что хочешь своё, я бы поняла. Мы бы вместе копили. Я бы, может, сама предложила. А ты молча.
— Ну я бы сказал. Потом.
— Когда потом?
Он промолчал. Посмотрел на ключи в руке.
— Деньги я сейчас не могу отдать. Вклад до марта, если раньше закрыть, проценты сгорят. Мама не разрешает.
— Мама не разрешает, — повторила Анастасия. — Хорошо, Саша. Пусть мама решает. Ключи оставь, пожалуйста.
Он положил ключи на тумбочку в прихожей и ушёл.
Саша подтвердил заявление через неделю. Сто сорок три тысячи не вернул. Ни рубля.
Через месяц их развели.
Сапоги Анастасия купила в тот же день, по дороге из ЗАГСа. Новые, тёплые, тёмно-серые. Без всякой скидки. Старые, с замазанным кремом носком, она отнесла к мусорному контейнеру у подъезда и поставила рядом, ровно, носок к носку.
В декабре Анастасия получила зарплату. Сорок шесть тысяч. Она села за кухонный стол с папиным калькулятором, как раньше. Выписала в столбик.
Коммуналка. Шесть тысяч двести. Целиком.
Интернет. Пятьсот.
Продукты на месяц. Двенадцать тысяч, если не шиковать. Хотя теперь можно было и сыр за двести сорок.
Проезд. Телефон. Лекарства. Ещё четыре.
Она нажала на калькуляторе «равно».
Оставалось двадцать три тысячи. Больше, чем когда-либо за четыре года. Хотя теперь она одна платила за всю квартиру.
Анастасия долго смотрела на цифру на сером экранчике. Потом открыла сайт железной дороги.
Поезд до Петрозаводска. Двадцать девятое декабря. Купе, нижнее место. Обратно восьмого января.
Она купила билеты.
Потом позвонила сестре.
— Оля. Я к вам на Новый год приеду. Двадцать девятого, поезд в семь утра прибывает.
Ольга помолчала. Потом закричала так, что Анастасия отодвинула телефон от уха.
— Настя! Серьёзно? Ты три года не приезжала! Мальчишки с ума сойдут! Я им сейчас скажу!
Вечером, после того как сестра перезвонила ещё два раза и рассказала, что будет печь калитки и что мальчишки уже рисуют ей открытку, Анастасия распечатала билеты на принтере у соседки. Принесла домой. Посмотрела на них.
Потом прикрепила их к холодильнику. Магнитом в виде маленькой деревянной козы, который мама прислала ей из деревни прошлой весной.
Коза висела на холодильнике давно, одна, ничего не держала. Теперь ей было что держать.
«Думаешь, в декрете стала глупой?» Как я отучила мужа и свекровь делить мой бизнес.