Не оглядываясь

– Мам! Я дома! Нам годовые выставили!

Алиса толкнула входную дверь, скинула туфли у порога и тут же полезла в рюкзак за телефоном, чтобы показать матери электронный дневник. На лице у неё расплылась такая улыбка, что казалось – ещё немного, и щёки начнут болеть от счастья. Сегодня был тот самый день! День итогов восьмого класса. День, когда в электронном дневнике появились годовые оценки. Её пятёрки, её победа, её доказательство!

И лишь одна четвёрка. Одна-единственная, по химии. Всё остальное – пятёрки, честно заслуженные пятерки! Жалко, конечно, что с химией не сложилось, но… она обязательно её исправит! Вот в следующем году возьмется и исправит!

Ирина Павловна сегодня после урока позвала её к себе, положила руку на плечо и сказала – при всех, при всём классе! – что, если Алиса в девятом будет заниматься так же, у неё реальные шансы стать отличницей. Реальные! Шансы! Оксана Даниловна, физрук, задержала её в коридоре и сказала, что на соревнованиях Алиса бежала стометровку лучше всех девочек в параллели, что такие, как она, – редкость, что надо беречь себя и не бросать спорт. Даже Ленка Ковалёва, вечная соперница по оценкам, сегодня сквозь зубы пробурчала: “Ну ты, вообще… молодец, в общем”. Это было приятно! Это было ужасно приятно!

Алиса вышла из школы как на крыльях. День был тёплый, почти летний: солнце светило ярко, асфальт прогрелся так, что от него поднимался дрожащий воздух, а вдоль тротуаров скопился серый тополиный пух. Она нарочно разгонялась и проходила сквозь него, чтобы пух поднимался облаком. Всю дорогу до дома она репетировала, как расскажет маме. Войдёт, улыбнётся, сядет напротив, поставит телефон на стол, развернёт экран, и: “Мам, смотри. Одна четвёрка. Од-на”. И мама… мама что сделает? Улыбнётся? Обнимет? Скажет: “Умница моя”? Или же расстроится… Нет, нет, об этом даже думать не надо! Мама обязательно будет рада!

Жанна стояла на кухне у плиты, помешивала суп, и рядом, на столешнице, лежал телефон – экраном вверх. Женщина повернула голову и Алиса, сжимая рюкзак в руке, увидела это лицо – и что-то внутри неё тихо, предательски дрогнуло.

Мать смотрела с ожиданием. Так смотрит ревизор, который заранее знает, что найдёт недостачу.

– Ну? – сказала Жанна, и одно это “ну” содержало в себе весь предстоящий разговор, весь приговор, всё, что уже было решено до того, как Алиса успела открыть рот. – Надеюсь, ты у меня отличница?

– Мам… – Алиса вышла на кухню, чувствуя, как ладони становятся влажными. Всё понятно… Двоюродная сестрёнка в этот раз в учёбе отличилась, и мама совершенно не обрадуется тому, что увидит. Но она всё равно вытащила телефон, всё равно открыла дневник, всё протянула маме. – Смотри. По математике пять. По русскому пять. По английскому пять. По истории пять. По биологии пять. По географии пять. По литературе… по литературе пять! А по химии четыре. Одна четвёрка, мам! Одна!

Она говорила всё быстрее, слова напирали друг на друга, она ловила мамин взгляд, искала в нём хоть каплю тепла, хоть что-нибудь – и не находила. Лицо Жанны было разочарованным, как будто дочь принесла один с одними двойками.

– А вот у Тани, – сказала Жанна, и голос у неё был ровный, редкий, страшный, тот самый ровный, который бывал у неё перед скандалом, – нет ни единой четвёрки. Ни одной. А она – отличница! Отличница, понимаешь? Год на “отлично”.

– Мам, но у меня всего одна…

– Почему моя дочь такая глупая?

Алиса почувствовала, как земля качнулась. Пол как будто ушёл на секунду вниз, и желудок поднялся к горлу, и в ушах зазвенело. “Глупая”… Чем она это заслужила? Разве можно назвать человека глупым, если он закончил год лишь с одной четверкой?

Жанна отвернулась к плите, помешала суп, взяла телефон и вышла из кухни, а потом хлопнула дверью своей комнаты. Ну, все как обычно. Наказание игнорированием. Мама любит это делать…

Алиса стояла посреди кухни с телефоном в руке. Экран светился, и на нём всё ещё красовались её пятёрки – красивые, ненужные, ничьи. Одна четвёрка. По химии. По предмету, который она честно ненавидела, который Римма Валерьевна преподавала так, что половина класса писало контрольные под столом, который был вообще-то, по большому счёту, никакой не предмет, а кара небесная. Одна четвёрка – и вот из-за неё она теперь глупая.

Глупая.

Она ведь была лучшая ученица в классе. Лучшая – это не Алиса так думала, это классная руководительница говорила, это учителя повторяли, это в дневнике было написано характеристикой и это подтверждалось грамотами! Её хвалили! Её ставили в пример! Ей аплодировали на линейке! И всё это – вот это всё – теперь не значило ничего, потому что мама сказала “глупая” и закрыла дверь.

Алиса медленно вышла из кухни. Ноги несли её через зал, туда, где стоял телевизор и сидел отец и смотрел футбол – яркая трава, бегущие фигурки, крики комментатора. Отец сидел на диване, вытянув ноги, и рядом с ним на журнальном столике стояла открытая банка пива. Он даже не повернул головы, когда дочь вошла.

– Пап… – Алиса села на край дивана, сложила руки на коленях, попыталась улыбнуться и не смогла. Голос предательски дрогнул, и она торопливо заговорила, чтобы скрыть дрожь: – Пап, я сегодня итоги получила. У меня одна четвёрка, всё остальное пятёрки. А мама говорит, что я…

– Ну ты что, поднажать не могла, что ли? – мужчина даже не повернул голову. – Ты же знаешь, что для твоей матери это очень важно.

Комментатор на экране что-то кричал. Судья показывал жёлтую карточку. Трибуны ревели. Влад отхлебнул из банки, довольный, расслабленный, тёплый, как всегда по вечерам, когда у него было пиво и футбол и никто его не трогал.

Алиса сидела рядом и смотрела на него, на его профиль, на подбородок с щетиной, на шрам над бровью, который она знала с детства, – и не могла поверить, что это её отец. Что этот человек видел, как она вышла из кухни, – она же не скрывала лица. Он видел, что у неё дрожат губы. Он видел, и он сказал: “поднажать не могла”.

Это окончательно добило её. Слёзы хлынули мгновенно – горячие, злые, обиженные. Она не плакала – она текла. Она вскочила с дивана, отвернулась, зажала рот ладонью и почти бегом бросилась к себе в комнату, и за спиной она услышала, как отец сказал: “Вот ещё, королева драмы”.

Дверь комнаты закрылась за ней. Алиса опустилась на пол, спиной к двери, поджала под себя колени и громко разревелась. Она рыдала в рукав футболки, чтобы не слышали, потому что если мать услышит, будет: “Чего рвёшь сама, ведь во всём виновата! Не могла доучиться нормально!” И от этой мысли плакать становилось ещё нужнее и ещё невозможнее одновременно.

Почему это так важно для мамы – Алиса знала. Она знала это давно. Она знала это так хорошо, как только может знать ребёнок, выросший в тени чужого имени.

У мамы была сестра-близнец – Альбина. Семнадцать минут разницы. Семнадцать минут, на которых мама основала всю свою жизнь: она была старшей, значит, она должна была быть первой. Всегда. Во всём. Первой в школе, первой замуж, первой с ребёнком. И она была первой – на три часа раньше Альбины родила дочь. Три часа! Алиса родилась на три часа раньше Тани, и мама потом повторяла это с гордостью: “Моя раньше родилась. Сестрёнка отстала”.

А потом девочки пошли в школу. И всё перевернулось.

Таня заговорила по-английски раньше. Таня нарисовала рисунок, который повесили на доску в коридоре. Таня прочитала книгу, которую Алиса ещё даже не открыла. И с каждым таким фактом в маме нарастало что-то чёрное, глухое, зубастое. Алиса не могла этого не замечать. Она видела, как у мамы сводит лицо, когда Альбина звонит. Она видела, как мама после этих звонков ходит по квартире, дёргая шторы, переставляя вазочки, перекладывая журналы на тумбочке – всё не туда, всё не так, всё не на своих местах. Она видела, как мама смотрит на неё. Не с любовью – с расчётом. Как на ход в игре. Как на фигуру, которой надо отыграть проигранное.

И Алиса начала работать. Она считала в уме быстрее всех в классе. Она выигрывала олимпиады. Она носила домой грамоты – пачками. И каждый раз, когда мама смотрела на грамоту, лицо у мамы на мгновение светилось, оттаивало, и в этом свете Алиса купалась, как в тёплой воде, – потому что это было единственное время, когда мама её видела. Когда мама смотрела на неё, а не сквозь неё, не на телефон, не на Танины сообщения от Альбины.

А потом телефон звонил. “Алло, Жанночка… А вот моя Танюша…” – и свет гас. Лицо закаменело. И всё начиналось заново.

Таню отдали в художественную школу – на следующий же день Алису записали в музыкальную. Алиса не просилась туда. Алиса ненавидела фортепиано, ненавидела гаммы, ненавидела ненавистную Маргариту Павловну с её “ещё раз, ещё раз, ты не стараешься”. Но мама сказала: “Таня ходит в художественную. И ты не должна быть хуже”. И всё. Решение принято. За неё.

Алиса начала бегать. Ей это понравилось, честно понравилось – ветер в лицо, ритм, лёгкость в ногах. Она пришла домой с медалью с районных соревнований – и через неделю Таня уже стояла у станка в гимнастическом зале, и Альбина фотографировала её в блёстках, и мама, глядя на эти фотографии, сжимала губы так, что они становились белыми.

Девочки ненавидели друг друга. Не потому что хотели – потому что их научили. Каждый день дома звучало: “А вот Таня…” И каждый день в другой квартире, у Альбины, звучало: “А вот Алиса…” Алиса слышала, что Таня рисует лучше, чем она играет. Таня слышала, что Алиса бегает быстрее, чем она делает кульбиты. Ни одной из них не говорили: “Ты молодец”. Говорили: “А вот та лучше”. Двоюродные сёстры превратились в противников на разных концах одного поля, которое ни одна из них не выбирала. Их сталкивали лбами, как петухов, и каждая из них втайне ждала, что вторая когда-нибудь споткнётся. Хотя бы раз. Хотя бы чуть-чуть.

И вот сегодня Таня закончила год без единой четвёрки. А Алиса – с одной. Значит, мама проиграла. Опять. И ей плевать, что дочь сидит за запертой дверью и ревёт в рукав. Ей плевать, что дочь сегодня была лучшей ученицей в классе, что учительница хвалила её при всех, что физрук говорила о её таланте. Мама не слышала этого. Мама слышала только телефонный звонок Альбины, и в этом звонке было: “А моя без единой четвёрки”. И маме было дико, непереносимо, физически больно – не за дочь. За себя.

Алиса сидела на полу у двери и постепенно переставала всхлипывать. Слёзы высыхали на щеках, оставляя солёные дорожки, стягивающие кожу. Она слышала, как в зале продолжает гудеть телевизор, как мать где-то там бубнит себе под нос – бессмысленно, монотонно, по-своему. Жанна всегда так делала: когда была недовольна, она ходила и ворчала в пространство, негромко, без слов, одними звуками, и этот бубнящий фон преследовал Алису весь вечер.

Потом Алиса встала. Ноги затекли. Она села на кровать, посмотрела на телефон – тот самый телефон, на котором горели её пятёрки, её победа, её лучший день года. День, который она так ждала…

И она сделала то единственное, что пришло ей в голову. Она набрала номер бабушки.

Гудок. Второй. Третий…

– Алисочка! – бабушкин голос ворвался в трубку, и Алиса почувствовала, как горло перехватило, как что-то горячее снова подкатилось к глазам – но уже по-другому. Не от боли. От чего-то другого, о чём она не умела сказать. – Внучка моя родная! Что там у тебя? Годовые-то выставили?

– Бабуль… – Алиса сглотнула, сглотнула ещё раз, голос дрожал, но она заставила себя улыбнуться – на тот случай, если улыбку слышно. – Одна четвёрка, бабуль. Всего одна. По химии. А всё остальное – пятёрки. Учительница сказала, что я могу стать отличницей, если в девятом буду заниматься чуть усердней.

– Ой! – Бабушка охнула так, будто ей сообщили о рождении очередного внука. – Одна четвёрка? Да ты что! Да это же блестяще, Алисочка! Это же прекрасно! Ну ты у меня умница, ну умница какая! – а потом ненадолго помолчала и тихо поинтересовалась. – А мама? Поздравила?

Алиса замолчала. По щеке снова потекла горячая дорожка, и она стёрла её тыльной стороной ладони, хотя бабушка не могла этого видеть.

– Мама… – сказала Алиса, и это “мама” прозвучало как-то слишком по-детски, слишком жалобно, и она ненавидела себя за эту интонацию. – Мама сказала, что у Тани нет ни одной четвёрки. И спросила, почему я такая глупая…

В трубке было тихо. Ни вздоха, ни возмущения. Только дыхание бабушки – ровное, спокойное, тяжёлое от лет. И в этой тишине, в этой бабушкиной тишине, не было того, чего Алиса боялась больше всего – осуждения, сравнения, “ну надо же, а вот у Тани”.

– Так, Алисочка. Ты меня слышишь?

– Слышу.

– Ты не глупая. Ты – умница. Ты самая умная девочка на этой планете, по крайней мере в моей версии этой планеты. Одна четвёрка – это не поражение. Это одна четвёрка. Химия – она такая, она коварная, она и взрослым-то не даётся. А у тебя всё остальное – пятёрки. Всё! Понимаешь? Всё! И я тобой горжусь. Не за пятёрки даже. За то, что ты есть. За то, что ты у меня такая есть.

Алиса прижала телефон к уху и закрыла глаза. Что-то тёплое расплылось внутри, как капля мёда в горячей воде, и плечи опустились, и дыхание выровнялось, и впервые за весь день она перестала чувствовать, что стоит на краю. Бабушкин голос был как бальзам на душу.

– Бабуль… – Алиса шмыгнула носом. – А можно я к тебе приеду на каникулах? К тебе и к дедушке?

– А как же, детка. Обязательно. Я тебе пирогов напеку. С капустой и с яблоками.

Они проговорили ещё минут сорок. Когда она положила телефон, за окном уже стемнело. Дом молчал. Мама, мыла посуду, отец заснул перед телевизором. Алиса легла на кровать, не раздеваясь, закрыла глаза и подумала – тихо, устало, без слёз уже, просто мыслью, которая жила в ней давно:

“Я так надеялась, что мама меня похвалит, а оказалась в очередной раз хуже, чем Таня… Может, уже пора и привыкнуть? Ничего ведь не изменится…”

А потом она уснула. И ей приснилась бабушка, и пироги, и добротный дом в деревне…

************************

Вот переписанный фрагмент – с накалом, живыми реакциями и деталями:

***********************

Прошло три года. Алиса закончила одиннадцатый класс и сдала ЕГЭ на 98 баллов по профильным предметам. Девяносто восемь! Даже учителя в учительской переглядывались: такие баллы – редкость, на них выходят единицы, и то не каждый год. А тут – тихая Алиса, которая всю школу смиренно глотала чужие сравнения, вдруг выдала результат, о котором директор рассказывал коллегам из соседней школы. Алиса шла домой после объявления итогов и не чувствовала ног. Внутри звенело. Она пыталась дышать ровно и не получалось – так, бывает, дрожит рука, когда держишь что-то слишком ценное.

Жанна была довольна. Секунды три. А потом позвонила Альбина.

– Таня тоже на 98 сдала, – сообщила она. – По всем профильным. Один в один.

Те же баллы. Те же цифры. Ничья. Три года репетиторов, бессонных ночей, олимпиад – и ничья. Жанна медленно опустила телефон, положила его на стол, посмотрела на него, как на вещь, лично предавшую её, и весь вечер ходила по квартире – от окна к шкафу, от шкафа к двери, снова к окну. Кусала губу. Вздыхала так, что вздох было слышно из Алисиной комнаты. Ничья. Для Жанны это слово звучало хуже, чем поражение: проиграть она могла бы хоть как-то оправдать, а вот свести счёт – значит стараться было недостаточно.

– В общем так! – в конце концов, произнесла Жанна, ворвавшись в комнату дочери. – Чтобы поступила на медицинский и училась лучше Таня. Ты меня поняла? Иначе ты меня не дочь!

– Поняла, – тихо произнесла девушка, опуская взгляд.

На самом деле Алиса с самого начала решила для себя одну вещь – она ни за что не пойдёт в медицинский. Мать требовала – требовала так, как умеет требовать только Жанна: без компромиссов, без обсуждений, без пресловутого “а чего хочешь ты”. Каждый вечер за ужином, каждый выходной, каждый раз, когда они оказывались в одной комнате, звучало одно и то же: медицинский, медицинский, медицинский. Жанна произносила это тоном, каким сообщают законы природы: вода мокрая, небо голубое, а ты поступаешь в медицинский.

– Мам, я не хочу быть врачом, – сказала она как-то за ужином. Голос дрогнул на последнем слове, и она ненавидела себя за эту дрожь.

– Почему не хочешь? – Жанна не подняла глаз от тарелки. – Врач – это профессия. Это уважение. Это деньги, в конце концов.

– Я боюсь крови. Я упаду в обморок на первой же практике.

– Пройдёт. – Жанна отрезала хлеб. Лезвие скрипнуло по корке. – Все боятся в начале, потом привыкают. Таня не боится, между прочим.

Вот оно. Таня! Опять. Как по заказу, как по расписанию. Алиса сжала вилку так, что металл впился в ладонь, и промолчала. Зубы стиснулись сами. Спорить было бесполезно – она поняла это ещё в начальной школе, когда впервые попыталась объяснить, что не хочет играть на фортепиано, что хочет рисовать. Мать тогда отрезала: “Рисование – это не для тебя. Таня ходит в художественную, а ты будешь заниматься другим. В рисовании ты Тане не конкурент.” И всё. Точка. Никакой апелляции. Алиса потом четыре года выковыривала гаммы из-под пальцев, ненавидя каждую минуту, и ни разу – ни разу! – никто не спросил, чего хотела она сама.

Поэтому сейчас, в выпускном классе, Алиса пошла на хитрость. Не спорила. Не возражала. Она кивала, когда мать заводила разговор о медицинском. Говорила “да, мам”, “я думаю”, “я посмотрю” – ровным, выученным голосом человека, который проговаривает текст под чужим набором. А сама делала по-своему. Документы она подала в экономический институт соседней области, за триста километров от дома. Триста километров свободы. Цифры были ей ближе людей, таблицы понятнее анатомических атласов, а от одной мысли о том, что придётся пять лет изучать, как устроен человеческий организм, к горлу подкатывало липкое, холодное. Не брезгливость – паника. Она знала себя слишком хорошо: не станет она врачом. Не сможет. И пусть.

Мать она не обманывала – она просто не говорила правду. Алиса долго оправдывалась перед собой, но разницу понимала чётко. Обман – это когда ты говоришь то, чего нет. А молчание о том, что есть, – это способ получить то, что ты действительно хочешь.

И вот в августе, когда результаты поступления уже висели в списках, Алиса пришла домой. Она весь день носила в кармане сложенный вчетверо листок – печатную справку о зачислении, – и бумага, казалось, обжигала ладонь сквозь ткань. Она сняла обувь, прошла на кухню, где мать резала помидоры для салата, и положила справку на стол перед матерью.

– Я поступила, – сказала она. – На экономический. Бюджет.

Нож остановился. Жанна стояла неподвижно секунду, две, три – потом опустила взгляд на листок. Прочитала. Перечитала. Пальцы сжались на рукоятке ножа, побелели костяшки. Лицо её менялось медленно и страшно, как меняется небо перед грозой: сперва просто темнело, потом начинало гореть.

– На какой… экономический? – голос был тихим. Слишком тихим. От этой тишины у Алисы похолодели ступни: она знала этот голос. Когда Жанна кричала – это было плохо. Когда Жанна говорила так тихо – жди взрыва.

– На экономический. Институт в соседней области, бюджетное место, мне дали общежитие…

– Ты что, с ума сошла?!

Нож звякнул о разделочную доску – Жанна швырнула его, будто он мешал говорить. Помидор откатился, сок расползся по доске багровым пятном.

– Ты знаешь, что Таня поступила в медицинский?! Ты знаешь?! Она – врач будет! Врач, понимаешь?! А ты – экономический! Пошла считать чужие копейки! Ты тоже должна была пойти в медицинский! Должна была! Ты должна была быть лучше Тани во всём – в баллах, в учёбе, во всём! Ты должна была поступить в её институт, в её группу, стать старостой в её группе! Чтобы все видели, чья дочь! А ты – вот что! – она ткнула пальцем в справку, и палец дрожал. – Ты меня в гроб загонишь!

– Мам, – Алиса говорила ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле и мешало дышать. – Я устала. Слышишь? Я ужасно, до тошноты устала от постоянных сравнений. Я не Таня. Я никогда не была Таней и не собираюсь ею быть. Я строю свою жизнь сама. Я уезжаю.

Последние два слова она выговорила медленно, по слогам, глядя матери прямо в глаза, – и впервые в жизни не отвела взгляда первой.

Жанна открыла рот – закрыла – снова открыла. Щёки у неё заходили желваками. Казалось, внутри неё сейчас что-то рвалось и не могло выбрать, с какой стороны вырваться: слезами, криком или смехом. Вырвалось третье:

– Я тебе денег давать не буду! Ни копейки! Хочешь уезжать – уезжай! Но на свои! На свои, слышишь ты?! И не смей потом ко мне возвращаться в слезах!

– Хорошо, – сказала Алиса. Одним словом. Сухо, как ставят точку в конце письма.

И вышла из кухни, не оглядываясь. За спиной раздался глухой стук – мать со всей силы опустила кулак на стол, – и звяканье посуды в серванте.

Алиса не стала объяснять, что вопрос с деньгами решён уже месяц назад. Что дедушка с бабушкой, Нина Васильевна и Сергей Петрович, позвали её тогда к себе, посадили за стол с чаем и вареньем и сказали: “Не переживай, внучка, у нас отложено. Ты не будешь ни в чем нуждаться.”. Что бюджет – значит, платить за учёбу не надо. Что общежитие стоит копейки. Что два последних лета она отработала в кафе и знает цену деньгам лучше иных взрослых. Она не стала говорить всего этого, потому что знала: мать не услышит ни слова. Мать услышит только одно – она, Жанна, опять проиграла. Сестра позвонит и спросит: “А где твоя дочурка-то? В экономический пошла? Будет всю жизнь с бумажками возиться. А моя – спасать жизни людей”. И Жанне будет стыдно. И обидно. И злость будет тлеть в ней, как уголёк под золой: не ярко, не жарко – но упрямо, неделями, месяцами…

***********************

За общежитие Алиса заплатила из тех денег, что скопила за два лета подработок в кафе. Рая – старшекурсница с третьего курса, с которой они оказались соседками, – встретила её в коридоре, оценила взглядом её два чемодана и коробку с посудой и сказала: “О, новенькая. Пошли, я тебе всё покажу. Стиралка на первом, кухня на каждом этаже, душ в комнате.” Рая была на четыре года старше, с короткой стрижкой, пирсингом в носу и голосом, который всегда звучал чуть иронично, как будто она всё время посмеивалась над кем-то – но не над Алисой. Никогда не над Алисой.

– А ты чего такая? – спросила Рая вечером, когда Алиса сидела на кровати и распаковывала вещи. – Соскучилась по дому?

– Не особо.

– Понятно. Тяжело дома?

Алиса подняла на неё глаза. Рая сидела напротив на своей кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на неё внимательно, без осуждения, просто смотрела. И Алиса, которая всю жизнь привыкла отчитываться перед матерью, привыкла выбирать слова, взвешивать каждое, готовить правильные ответы, – вдруг сказала:

– Мама хотела, чтобы я поступила в медицинский. Я поступила в экономический. Она в ярости.

– И уехала сюда, – сказала Рая не вопросительно – утвердительно. – Понятно. – она помолчала. – А чего хотела ты?

– Я хочу… – Алиса задумалась. – Я хочу уехать. За границу. Просто подальше, чтобы между мной и моей мамой было расстояние. Большое. С океан, если можно.

– С океан так с океан, – кивнула Рая. – Ну и правильно. Я в твои годы тоже хотела подальше от отца. Так и сделала, – она поднялась с кровати, натянула куртку. – Слушай, я подрабатываю в кафе. Там как раз девочка уволилась. Хочешь, с собой возьму? Хозяева нормальные, работа простая, чаевые оставляют.

– А меня возьмут?

– У нас семейное кафе. Им главное, чтобы человек был вменяемый и улыбался. Ты вроде улыбаешься.

Кафе называлось “Липа”. Маленькое, уютное, с деревянными столиками, льняными скатертями и запахом свежей выпечки, который как будто постоянно висел в воздухе, въевшись в обои и в дерево. Здесь не было шумных компаний, не было пьяной молодёжи, пристававшей к официанткам, не было людей, которые заказывают кофе на вынос и не здороваются. Сюда приходили семьями. Здесь пили кофе, читали газеты, разговаривали вполголоса. Хозяева – супружеская пара, Мила и Пётр, – встретили Алису, поговорили с ней минут десять, посмотрели, как она держится, как улыбается, как реагирует на вопросы, и Мила сказала: “Приходи завтра в десять. Проверим”. На следующий день Алиса надела белый фартук, выучила меню за полдня и к вечеру уже обслуживала столики, и Пётр, наблюдая за ней из-за стойки, сказал жене: “ Отлично справляется”. И она осталась.

Алиса училась со всей ответственностью. Не ради красного диплома, нет. Она училась, потому что хотела одного – вырваться. Уехать за границу. Устроиться в международную компанию, попасть в международный проект, оказаться там, где между ней и матерью будет океан. Она понимала, что это непросто. Она знала, что конкуренция огромная, что таких, как она, тысячи, что шансы небольшие. Но она была готова.

******************************

Собеседование было в три этапа. Тест – письменный, на логику и на знание английского. Потом разговор с HR – час вопросов, от которых кружится голова. Потом встреча с руководителем отдела – уже не вопросы, а разговор, настоящий, живой, о том, что Алиса умеет, о том, что она любит, о том, что она хочет.

– Что вас мотивирует? – спросил руководитель, мужчина лет сорока, с уставшим, но внимательным взглядом.

Алиса подумала. Она могла бы сказать стандартное – “интерес к профессии”, “возможность расти”, “команда”. Все говорят так. Но она не хотела быть как все. И поэтому сказала правду – ту её часть, которую можно было сказать вслух.

– Я хочу доказать себе, что я могу. Я долго жила в обстоятельствах, где мне всё время говорили, что я хуже, чем другая. Я хочу сделать что-то своё. Сама. Не для кого-то. Для себя.

Руководитель посмотрел на неё. Кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Я вам перезвоню.

Алиса вышла из офисного здания на улицу и долго стояла, прислонившись к стеклянной двери, потому что ноги дрожали. Она думала, что провалилась. Что была слишком прямолинейной, слишком открытой, слишком “не как все”. Что надо было говорить стандартное. Что она упустила единственный шанс.

Через два дня позвонили. “Вы приняты”.

Алиса стояла посреди комнаты и не могла поверить. Потом она позвонила бабушке. Бабушка закричала в трубку от радости, разбудила дедушку, который уснул в кресле, и они вдвоём кричали: “Ура! Ура!” – так, что Алиса зажимала ухо рукой и смеялась.

Жанне она позвонила сама. Не потому что хотела – потому что считала это правильным.

– Мам, я получила работу. В международной компании, у них офисы в пяти странах. Я буду младшим аналитиком.

Жанна помолчала секунду.

– Хорошая компания? – спросила она. И это было единственным, что Алиса услышала. Ни “поздравляю”. Ни “молодец”. Ни “я рада за тебя”. Просто – “хорошая компания?”, что означало: “Пригодится ли это для моего рассказа Альбине?”

– Очень хорошая, – сказала Алиса ровно. – Одна из лучших в стране.

– А Таня, – Жанна не удержалась, Алиса слышала, как мать набирает воздух, чтобы продолжить, – поступает в интернатуру. Кардиология. Её хвалят. Говорят, что из неё выйдет толк. Она будет элитным врачом. Не то что ты…

– С циферками возиться, – подсказала Алиса.

– Я не это имела в виду…

– Ты именно это и имела в виду, мам. Всю жизнь.

И повесила трубку.

****************************

Алиса работала. Она работала так, как работали немногие – ранним утром, до начала рабочего дня, и поздним вечером, когда все уже ушли. Она бралась за любую работу, которую ей поручали: составить отчёт, проверить данные, найти ошибку в таблице, которая не сходилась уже три дня и которую никто не мог найти. Она находила. Она не боялась говорить “я не знаю” – и в этом была её сила. Она подходила к старшим коллегам, к кому угодно, и говорила: “Вот тут я не понимаю. Объясните, пожалуйста”. И ей объясняли.

Жанна звонила каждую неделю. Иногда чаще.

– А Таня, – звучало из трубки, – получила повышение в интернатуре. Её берут в отделение!

– Поздравляю её, – говорила Алиса.

– А Таня познакомилась с молодым человеком. Он из хорошей семьи. Его родители владеют бизнесом.

– Поздравляю её.

– А Таня выходит замуж. Ты слышала? Она выходит замуж за наследника. За настоящего наследника, Алиса. А ты всё одна. Тебе двадцать шесть. Ты хоть с кем-нибудь встречаешься?

– Мам, мне сейчас главное – карьера.

– Какая карьера? – Жанна почти шипела. – Какая карьера, Алиса? Ты живёшь одна. Ты просто никому не нужна!

– Мам! – Алиса перебила. Она сказала это резко, почти крикнула, и от своего крика самой стало страшно. – Мам, это моя жизнь. Моя. Я сама решаю, с кем встречаться. Я сама решаю, когда рожать. Я сама решаю, что мне делать. Ты меня слышишь? Моя жизнь. Моя.

Жанна молчала. Потом, тише:

– Ты непонятливая какая-то.

– Ты не беспокоишься, мам. Ты следишь за счётом в игре “Алиса против Тани”. И я не хочу быть в этом счёте.

– А кто тебя спрашивает?

– Никто. И поэтому я выхожу из игры.

Жанна бросила трубку.

Через неделю позвонила Альбина. Жанна не рассказала Алисе об этом звонке – Алиса узнала о нём позже, от бабушки. Альбина позвонила и сказала, счастливая: “Моя Танюша беременна! Я скоро бабушкой стану! А твоя Алиса? Она всё одна? Она же никому не нужна. Бедная девочка. Никто на неё не смотрит”.

И Жанна, которая в этот момент сидела на кухне и смотрела в окно во двор, не нашла что ответить. Она сжала трубку так, что побелели пальцы. Она хотела сказать что-то, огрызнуться, защищаться – но нечем было защищаться. Дочь не выходила замуж. Дочь не рожала. Дочь была одна. И Альбина – Альбина, её собственная сестра-близнец, её вечный противник, её зеркало, – победила. Опять. В который раз.

И тогда Жанна позвонила Алисе. Она позвонила в восемь вечера, когда Алиса как раз возвращалась с работы, и сказала, не здороваясь:

– Алиса, срочно выходи замуж.

– Что?

– Срочно выходи замуж и роди ребёнка.

– Мам, ты в своём уме?

– Ты слышишь? Таня беременна. Я должна быть бабушкой! Это важно. Это очень важно. Ты должна…

– Мам, – Алиса остановилась посреди улицы. Люди обходили её, оглядывались. Она прижала телефон к уху и закрыла глаза. – Мам, у меня нет в ближайших планах детей. По крайней мере, ещё лет пять. Я не заработала ни на жильё, ни на подушку безопасности. Я не собираюсь растить детей непонятно как.

– Как это непонятно как? Я тебя вырастила непонятно как! И нормально выросла!

– Нормально? – Алиса засмеялась. Она не хотела смеяться – смех вырвался сам. – Мам, ты сейчас серьёзно? Ты хочешь, чтобы я родила ребёнка – сейчас, в двадцать шесть, без жилья, без денег, без мужа – чтобы ты могла сказать Альбине, что ты бабушка? Это то, ради чего я должна испортить жизнь себе и ребёнку?

– Это не “испортить”, это…

– Это всё. Мам. Это всё, что это значит для тебя. Счёт. Счёт с Альбиной. Я не собираюсь больше в этом участвовать. Всё, мама.

Жанна что-то закричала и бросила трубку.

Полгода Жанна не звонила. Полгода телефон Алисы молчал. И Алиса не звонила сама. Она знала эту игру – она знала её с десяти лет, когда впервые столкнулась с маминым молчанием. Жанна наказывала игнорированием. Она молчала неделями, месяцами, и это молчание было тяжелее любого крика, потому что от крика можно защититься – закрыться, огрызнуться, уйти. А от молчания не защитишься. Оно просачивалось везде. Оно превращало дом в ледяную пещеру, где никто не разговаривает, где ужин проходит в полной тишине, где Алиса сидит за столом напротив матери и слышит только звон вилок и своё дыхание.

Дни, когда Жанна была довольна дочерью, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Когда Алиса выиграла олимпиаду по математике. Когда получила грамоту из рук мэра – а Таня не получила. Когда Алиса пробежала стометровку быстрее всех в городе. Тогда – да, тогда было хорошо. Тогда мама улыбалась. Тогда мама обнимала её и говорила: “Умница”. Но это было редко. Так редко, что Алиса научилась не ждать. Она научилась жить так, будто мамина похвала – это нечто, что случается с другими людьми, с дочерьми других матерей, в других домах. С ней это было редко и случайно, как выигрыш в лотерею, и на это нельзя было рассчитывать.

Алиса не обращала внимания на мамино молчание. Она работала. Она откладывала деньги. Она жила.

**************************

Ей было двадцать восемь, когда начальник вызвал её к себе.

Он сидел за столом, и на столе лежала папка с документами, и он улыбался – что было нехарактерно, потому что обычно он был сдержан и деловит, и Алиса сразу поняла, что это что-то серьёзное. Хорошее или плохое – неизвестно. Но серьёзное.

– Алиса, – сказал он, – у меня для тебя предложение. Нам нужен человек в зарубежный офис. Командировка на год, с возможностью продления контракта. Зарплата, конечно, повыше. Но главное – это возможность. Если ты там себя проявишь, мы можем перевести тебя на постоянную ставку.

Алиса смотрела на него и не могла говорить. Сердце билось так громко, что она была уверена – он слышит. Год. За границей. С возможностью остаться. Океан. Океан между ней и мамой. Она думала об этом с восемнадцати лет. Она копила деньги на это с первого дня работы – каждый месяц, сколько могла, часть зарплаты уходила на счёт, который она никогда не тратила. Не на квартиру, не на машину, не на путешествия. На отъезд.

– Я согласна, – сказала она. – Конечно, согласна. Я такого шанса не упущу!

– Ну вот и хорошо. Я в тебе и не сомневался.

Оформление заняло чуть больше недели – виза у Алисы уже была, она пару раз ездила в заграничные командировки. Она собрала чемодан – один, большой, на колёсиках, – сложила туда самое необходимое и ещё раз проверила банковский счёт. Сумма была солидная. Достаточная, чтобы продержаться первое время, если что-то пойдёт не так. Но всё было схвачено – компания обеспечивала жильё, помогала с документами, так что Алиса могла не паниковать.

Она позвонила матери в последний вечер перед отъездом.

– Мам, я уезжаю. За границу. По работе. На год, может, дольше.

Жанна помолчала секунду – Алиса даже испугалась, что мать начнёт возражать, но Жанна неожиданно обрадовалась.

– За границу? Ну вот видишь! Наконец-то хоть что-то! Теперь я смогу сказать Альбине – моя дочь за границу уехала, работает там. Она в другой стране работает, а не в какой-то районной поликлинике!

Алиса закрыла глаза. Мать радовалась не за неё. Мать радовалась возможности победить. Хоть в чём-то. Хоть сейчас.

– Да, мам. Скажи Альбине.

– А когда приедешь?

– Не знаю. Посмотрим.

Алиса не собиралась возвращаться. Она знала это с того самого момента, когда сказала “я согласна”. Она будет строить свою жизнь там, за океаном, подальше от матери. Она просто больше не могла слушать про Таню. Про то, что у Тани всё замечательно, что Таня родила второго, что муж открыл ей клинику, что Таня – элитный кардиолог, что Алиса – неудачница, у которой ничего нет. Она не могла и не хотела. Она вырастила в себе что-то, что когда-то было похоже на любовь к матери, а теперь стало чем-то другим – не ненавистью, нет. Скорее – безразличием. Тихим, спокойным, окончательным.

Она улетела рано утром. Дедушка с бабушкой приехали проводить – Нина Васильевна плакала, обнимала крепко, совала в руки пакет с бутербродами. Сергей Петрович хлопнул по плечу и сказал: “Держись, внучка. Мы тобой гордимся”. Эти два человека – единственные, кто всегда были на её стороне. Алиса пообещала звонить, обняла их обоих и пошла к выходу на посадку, не оглядываясь.

Она будет сама строить свою жизнь, не оглядываясь ни на кого…