В прихожей на банкетке стояла мамина «Чайка» в деревянном футляре. Ручкой к двери, как чемодан, который собрали в дорогу.
Из маленькой комнаты визжал шуруповёрт.
Я прошла туда прямо в сапогах. Вадим снимал со стены мою полку с нитками.
Выкройки, коробка с молниями и катушки грудой лежали на подоконнике. Три платья, которые в понедельник отдавать заказчицам, висели на дверце шкафа – все на одной вешалке.
– Ты что делаешь?
– О, пришла. – Вадим обернулся, но шуруповёрт не выключил. – Место освобождаю. Римма в воскресенье приезжает.
– Куда приезжает?
– К нам. Поживёт, пока работу не найдёт. Стол твой я на лоджию вынесу, машинку – в кладовку. Ей тут много не надо: диван поставим, и хватит.
Он говорил так, будто сообщал, что купил хлеба. Решено, оплачено, осталось донести.
– А меня ты спросить не хотел?
– А чего спрашивать? – Вадим пожал плечами и выкрутил очередной шуруп. – Сестра родная. Родных на вокзале не бросают.
– Нет.
– Что «нет»?
– Жить она здесь не будет.
Он положил шуруповёрт на раскройный стол, прямо на отрез синего крепа, и посмотрел на меня с усталым терпением. Так смотрят на ребёнка, который отказывается надевать шапку.
– Инга, не начинай. Она сегодня билет берёт. Поезд в воскресенье, в шесть сорок утра. Я встречу.
– Встречай. А жить она здесь не будет.
Я вышла в прихожую, взяла «Чайку» за ручку и понесла обратно. Футляр оттягивал руку и бил углом по колену. Машинку я поставила на её место у окна, креп вытащила из-под шуруповёрта и встряхнула. Платья развесила по отдельным плечикам. Открученную полку прислонила к стене – прикручу сама, не велика наука.
– Здесь моя мастерская, – сказала я. – В понедельник три заказа отдавать. Никакого дивана тут не будет.
– Одиннадцать лет я тут живу, – бросил Вадим мне в спину. – Имею право хоть раз что-то решить в этом доме.
– Решай. У себя дома.
Он засмеялся. Не зло, а снисходительно, как над неудачной шуткой.
– Ну-ну. Покипишь и успокоишься. Ты всегда успокаиваешься.
Вадим ушёл на кухню и щёлкнул чайником. Телефон на столе пискнул, и он развернул ко мне экран: «Вадик, взяла нижнюю полку!!! Встречай сестрёнку» – и три сердечка.
– Видишь? – сказал он. – Человек уже с билетом. Сама ей позвонишь и скажешь, чтобы сдавала?
Я не ответила. Вадим налил себе чаю и вернулся в маленькую комнату. Через минуту шуруповёрт завизжал снова.
Ночью Вадим долго ворочался, а потом заговорил в темноту, не поворачиваясь:
– Ты не знаешь, как мы росли. Мать на двух работах, отец пил. Римка меня в школу собирала, форму мне перешивала. Ей пятьдесят пять, Инга. Ни мужа, ни угла, хозяйка её из комнаты гонит. Куда ей деваться?
– А мне куда девать заказы? – спросила я.
– Опять ты про свои тряпки, – сказал Вадим и натянул одеяло на ухо.
Через минуту он уже сопел. Я встала, взяла в кладовке ручную отвёртку и пошла в маленькую комнату. Полку прикрутила обратно на старые дырки, катушки расставила по цветам. Шуруповёрт так и лежал на подоконнике – я убрала его в ящик с инструментами и защёлкнула крышку.
***
В субботу утром у двери стояла плоская коробка с раскладушкой.
– Это ещё зачем? – спросила я.
– Пока дивана нет, – сказал Вадим. – Не на полу же ей спать.
Он поставил передо мной чашку кофе, сел напротив и сложил руки на столе. Так он садился всегда, когда собирался говорить «по-хорошему».
– Инга, давай без криков. Я понимаю, квартира твоя. Ты мне это каждый день даёшь понять.
– Когда?
– Каждый день. Тем, как смотришь. Тем, как свою машинку обратно таскаешь. Я тут у тебя кто – квартирант?
Я отодвинула чашку. Он даже сахару положил две ложки, как я пью, – подготовился.
– Ты пришёл сюда с одной спортивной сумкой. Синей, с оторванной ручкой. Я хоть раз про неё вспомнила?
– Вот сейчас и вспомнила.
Крыть было нечем, и от этого стало ещё гаже.
– Тогда давай и про другое вспомним, – сказала я. – Твоя сестра три года назад заняла у нас сто восемьдесят тысяч. На зубы. Обещала вернуть до Нового года. До какого года, Вадим?
– Опять эти деньги. – Он откинулся на спинку стула. – Я тебя тогда по-человечески просил: не позорь меня перед Риммой, не устраивай скандал. У неё была тяжёлая ситуация. И сейчас тяжёлая. Родных на вокзале не бросают, хоть ты этого и не понимаешь.
– Я тогда промолчала. Ради тебя.
– И правильно сделала. – Вадим постучал пальцем по столу. – Короче. Хочешь, чтобы я выбирал между тобой и сестрой? Не пустишь её – я с ней на вокзале и останусь. Этого добиваешься?
Смотрел он спокойно. Знал, что не этого.
– Две недели, – сказала я.
– Вот! – Вадим сразу повеселел и потянулся через стол, чтобы поцеловать меня в висок. – Можешь же, когда хочешь. Сейчас Римке наберу, обрадую.
Он набрал номер и положил телефон между нами, включив динамик. Гудок, второй.
– Ну что, Вадик, пустит меня твоя? – спросила Римма так, будто меня рядом и быть не могло.
– Римм, ты на динамике. Инга тут.
– Ой! Ингуля, привет, золотая моя! – Голос у сестры сразу стал сладкий, как микстура от кашля. – Я так рада, так рада. Слушай, ты мне полочку в ванной освободи, ладно? У меня кремов много. И на диване я не смогу, у меня спина. Мне бы в твою комнатку, там тихо.
– В моей комнате мастерская, – сказала я.
– Да я тихонечко! – не унималась Римма. – И вот ещё что. Вадик, ты меня пропишешь временно? Без регистрации на нормальную работу не берут.
– Прописывать никто никого не будет, – ответила я раньше Вадима. – Он и сам здесь не прописан. У него прописка в Юрьевце.
В телефоне стало тихо. Вадим дёрнул щекой.
– Как это не прописан? – спросила Римма. – Вадик?
– Потом, Римм, – буркнул он.
Я придвинула телефон к себе.
– Римма, послушай меня. Две недели. Девятнадцатого ты уезжаешь. Спишь в зале на диване, в мою комнату не заходишь. А про деньги мы с тобой ещё поговорим, я ничего не забыла.
В трубке помолчали. Потом что-то зашуршало.
– Ой, Ингуля, я тут на кассе стою, неудобно. Вадик, перезвоню! – сказала Римма и отключилась.
– Довольна? – Вадим забрал телефон. – Человек ещё из дома не выехал, а ты ей уже счёт выставила.
Он поднялся, взял коробку с раскладушкой и понёс её в маленькую комнату. В мою.
После обеда он спросил, где запасные ключи.
– Не дам, – сказала я. – Две недели можно уходить и возвращаться вместе со мной.
Вадим пожал плечами и спорить не стал. Совсем. Даже дверцей холодильника не хлопнул, как хлопал всегда, когда проигрывал.
– Схожу вниз, в супермаркет, – сказал он, надевая куртку. – Римка без кофе не может, а у нас одна растворимая бурда.
Вернулся он почти через час. Поставил на полку над плитой золотистую пачку зёрен, каких у нас в доме отродясь не водилось, а мою банку растворимого задвинул в самый угол.
Про ключи он больше не заговаривал.
***
В восемь вечера я понесла Зое Петровне с седьмого этажа её платье. Примерка, булавки во рту, «а под мышкой не жмёт?» – вернулась я минут через сорок.
Дверь открыла своим ключом и успела стянуть один сапог. Из маленькой комнаты, через щель неприкрытой двери, доносился голос Риммы. Вадим всегда включает динамик, когда руки заняты, а они были заняты: лязгнула пружина раскладушки. Римму перебивал стук колёс. Уже ехала.
– …а эта твоя так и будет командовать? «Девятнадцатого уезжаешь». Нашлась хозяйка!
– Римм, да не слушай ты её, – сказал Вадим. – Она тут никто. Квартира на неё записана – вот и всё её хозяйство. Покричит и успокоится. Одиннадцать лет успокаивается.
– Смотри, Вадик. Я от комнаты сама отказалась, хозяйке ключи отдала, мне назад дороги нет. Коробки транспортной компанией отправила, в среду на терминал придут.
– В среду и заберём, я отпрошусь. Никаких двух недель, вези всё. Привыкнет.
– И сразу тебе говорю: по дому я ничего делать не буду. У меня спина. Пусть она готовит и стирает. И кофе мне утром в постель, я без кофе не человек.
– Будет тебе кофе. Подаст, куда денется. – Вадим хмыкнул. – Всю жизнь чужие подолы подшивает, ей прислуживать не привыкать.
– А ключи? Она ж сказала, что не даст.
– Ключ я тебе уже сделал. В куртке лежит. Будешь приходить, когда тебе надо, а не когда её величество дома.
Римма засмеялась, и смех потонул в грохоте встречного поезда.
Я так и стояла в одном сапоге. Куртка Вадима висела на крючке у самого моего плеча. В правом кармане нашлись жвачка и провод от зарядки. В левом – бумажный пакетик из будки в нашем супермаркете, на нём синей ручкой: «Изготовление ключей. 350 р.». Внутри лежал новенький ключ, ещё блестящий, с заусенцем на бородке.
– Всё, Римм, давай, мне тут ещё собирать, – сказал Вадим за стеной, и пружина лязгнула снова.
Значит, никаких двух недель не было и не будет. Никто Римму не выгонял: она сама бросила комнату и едет насовсем, а ключ от моей квартиры Вадим сделал сегодня, сразу после того, как я сказала «не дам».
Я опустила пакетик в карман пальто, натянула сапог и вышла, пока он не выглянул в прихожую. Дверь прикрыла, придерживая ручку, чтобы не щёлкнула защёлка.
На площадке между четвёртым и пятым этажами я села на подоконник. Ключ сквозь бумагу впивался в ладонь, я стискивала его так, что потом на коже остался красный рубец от бородки. Долг, «не позорь меня», две недели, которые я утром из себя выдавила, – я-то думала, что уступаю. А меня просто пережидали, как дождь. Сколько ещё я бы так «успокаивалась»?
Минут через десять я поднялась, погремела связкой у двери и вошла, хлопнув так, что звякнула полка в прихожей.
– О, от Зои своей? – Вадим вышел из маленькой комнаты, отряхивая ладони. – Раскладушку вот собрал. Пусть пока у тебя постоит, а там разберёмся.
– Сложи обратно, – сказала я. – Не понадобится.
– На диване, значит? Ну и правильно. – Он довольно кивнул. – Я ж говорил, успокоишься.
Потом пригляделся.
– А чего бледная такая?
– Зоя три раза вытачки перекалывать заставила, – сказала я и ушла в ванную.
Уснул он в начале двенадцатого. Я дождалась, пока он засвистит носом, и достала из кладовки две большие хозяйственные сумки.
Складывала без спешки. Рубашки, которые сама гладила ему по воскресеньям. Зимний пуховик. Коробку с блёснами. Бритву сунула в боковой карман. Синюю спортивную сумку с оторванной ручкой нашла на антресолях, за ёлочными игрушками, и тоже набила доверху. За все эти годы его вещей набралось на три сумки и коробку. Раскладушку я сложила и прислонила рядом.
В начале третьего я нашла в телефоне круглосуточную службу замков и позвонила. Диспетчер записал адрес сонным голосом.
– Мастер будет к шести двадцати. Воскресенье, ранний выезд – цену назовёт на месте.
– Пусть называет, – сказала я.
Сумки я выставила в прихожей вдоль стены, от банкетки до самой двери. Села на банкетку и так и не легла.
В пять десять у Вадима зазвонил будильник.
***
Вадим вышел в прихожую в трусах и майке, сощурился на свет и налетел на первую же сумку.
– Это что?
– Твои вещи, – сказала я. – Всё, что нашла. Бритва в боковом кармане.
– Инга, ты сдурела? Пять утра.
– Встретишь Римму – и живите вместе. Отдельно от меня. Ты же сам вчера говорил, что останешься с ней на вокзале. Вот и оставайся.
Вадим посмотрел на сумки, на сложенную раскладушку, на меня. И засмеялся тем же снисходительным смехом, что и в пятницу.
– Спектакль, значит. Ладно. – Он натягивал джинсы, прыгая на одной ноге. – Мне некогда, поезд в шесть сорок. Привезу сестру – поговорим нормально.
– Сумки забери сейчас.
– Никуда я их не заберу. – Он сдёрнул куртку с крючка, даже не хлопнув по карманам. – Родных на вокзале не бросают, Инга. Посиди, подумай. К нашему приезду остынешь.
Дверь хлопнула. Лифт загудел и пошёл вниз.
Через четверть часа пискнул телефон: «Разбери сумки до нашего приезда. Не позорь меня перед сестрой». Я прочитала и положила телефон на банкетку экраном вниз.
Мастер позвонил в шесть двадцать – молодой парень в оранжевой куртке, с чемоданчиком. Посмотрел на замок, потом на сумки вдоль стены и ни о чём не спросил.
– Цилиндр у вас копеечный, такой за минуту открывают, – сказал он. – Поставлю нормальный, с защитой от вскрытия. С выездом выходит пять тысяч восемьсот.
– Сколько? – переспросила я. – За одну личинку?
– Воскресенье, шесть утра. – Он пожал плечами. – В будний день вышло бы дешевле. Только вам, я так понимаю, до будней ждать не с руки.
– Ставьте.
Возился он минут двадцать. Старый цилиндр положил мне на ладонь, как выдернутый зуб, и отдал прозрачный пакетик с пятью новыми ключами. Я перевела деньги ему на карту, и без десяти семь за ним закрылись двери лифта.
В семь пятьдесят лифт загудел снова. На площадке застучали по плитке колёсики чемодана, и Римма сказала, отдуваясь:
– Ой, Вадик, ну и лифт у вас, я с баулами еле втиснулась.
В замке заскрежетал ключ. Застрял. Скрежетнул ещё раз. Потом в дверь ударили кулаком.
Я накинула цепочку и открыла.
– Ты что с замком сделала? – спросил Вадим в щель. Лицо у него было серое, небритое.
– Поменяла. Пока ты стоял на перроне.
За его плечом топталась Римма – в розовом пуховике, с чемоданом на колёсиках и двумя клетчатыми баулами у ног.
– Вадик, это что такое? – Римма переводила глаза с брата на меня. – Мне что, обратно на вокзал?
– Это у брата спроси, – сказала я.
– Открой дверь, – процедил Вадим сквозь зубы. – Соседи слышат.
– Пусть слышат. Я вчера тоже слышала. Стояла в прихожей в одном сапоге, пока ты в моей комнате раскладушку собирал. – Голос у меня был ровный, будто я диктовала заказчице мерки. – «Она тут никто». «Подаст, куда денется». «Ей прислуживать не привыкать».
Вадим открыл рот и закрыл.
– И вот ещё. – Я просунула в щель бумажный пакетик. – Забери, Вадим. Сделал ключ, а он не подходит.
Пакетик упал на плитку. Вадим за ним не нагнулся.
– Она подслушивала, Вадик! – Римма вцепилась ему в рукав. – Слышишь? Под дверью стояла!
– Я стояла в своей прихожей, – сказала я.
Вадим отодвинул сестру плечом и придвинулся к щели. Голос у него стал мягкий, домашний.
– Инга. Ну сболтнул. С сестрой, по-свойски, мало ли что ляпнешь. Хочешь – Римма сегодня же поедет в посуточную? Сниму ей комнату, сам заплачу, ноги её тут не будет. А я останусь. Одиннадцать лет, Инга. Из-за одного разговора?
– Вадик, а я? – Римма дёрнула его за рукав. – Я что, по посуточным теперь?
– Помолчи, Римм, – бросил он, не оборачиваясь.
Это был выход, и я его видела. Римма живёт в съёмной комнате, Вадим остаётся, через месяц соседи забудут, через год забуду и я. Разве не так поступают умные женщины?
Не смогла. Не потому, что не поверила ему. Просто каждое утро я ставила бы перед ним чашку и слышала это его «куда она денется».
– Нет, – сказала я.
Я сняла цепочку, распахнула дверь и стала выставлять сумки на площадку. Первой вынесла синюю, с оторванной ручкой. Римма попятилась к лифту и потянула за собой чемодан. Этажом ниже щёлкнул замок – кто-то вышел послушать.
– Я участкового вызову, – сказал Вадим. – Я право имею тут жить!
– Вызывай. Квартира мамина, по наследству. А ты здесь даже не прописан. – Я поставила ему под ноги коробку с блёснами. – Раскладушку тоже забирай. Римме пригодится.
– Вадик, пошли, – сказала Римма и потянула его к лифту. – Чего перед ней унижаться. А ты, Ингуля, запомни: я тебе этого не забуду.
Вадим поднял с плитки пакетик с ключом, повертел и сунул в карман. Посмотрел на меня поверх сумок.
– Ты всё равно успокоишься, – сказал он. – Через неделю сама позвонишь.
Я закрыла дверь.
Новый ключ повернулся туго, с непривычным хрустом. За дверью ещё гудел лифт, потом стихло. Я обнаружила, что сижу на коврике в прихожей, спиной к двери: ноги просто перестали держать. Успокаиваться я не собиралась. Ни через неделю, ни потом.
***
Прошло шесть недель. Вадим снял однушку у объездной и живёт там с Риммой. Я знаю это с её страницы: фотографии с новоселья, брат режет торт, подпись «Родные – это навсегда».
Мне Вадим не звонит. Один раз пришёл за шуруповёртом – я вынесла его на площадку и закрыла дверь раньше, чем он успел что-то сказать. Он подал на развод через суд и прислал одно сообщение: потребует с меня деньги за лоджию, которую стеклил своими руками. Первое заседание назначили на восемнадцатое декабря. Про долг Римма не вспоминает, и я молчу.
Иногда думаю, что надо было дождаться, пока он скажет всё это мне в лицо.
Перегнула я, что выставила его сумки на площадку при сестре и соседях?
«Чайка» стоит у окна, на мамином месте. Сегодня я строчу на ней шторы для Зои Петровны.
— Ты нормальный вообще? Зачем ты отправляешь половину своей зарплаты сестре в деревню, которая пьет и не работает?