Алла Петровна открыла холодильник и долго стояла перед ним, не говоря ни слова. Потом достала упаковку сыра, повертела её в руках, посмотрела на ценник.
— Это что, пармезан?
— Это Никита купил, — сказала Елизавета. Она стояла у плиты и помешивала суп. — Он любит.
— Никита купил, — повторила свекровь и положила сыр обратно. — На какие деньги, интересно, Никита купил? У него в этом месяце опять минус. Я знаю, он мне говорил.
Елизавета промолчала. Она знала, что любой ответ сделает только хуже.
Алла Петровна закрыла холодильник, прошла в прихожую, открыла шкаф с обувью. Посмотрела. Вернулась на кухню.
— У тебя сапоги новые.
— Мне на работе премию дали. К Новому году.
— Ну-ну, — сказала свекровь и села за стол. — Премию. Налей мне чаю, раз уж ты тут хозяйничаешь.
Так было каждую неделю. Иногда чаще. Алла Петровна приходила без звонка, своим ключом, в любое время. Проверяла холодильник, шкафы, мусорное ведро. Спрашивала про каждую покупку. Однажды пересчитала полотенца в ванной и сказала, что одного не хватает.
Квартира была её сына. Однушка в кирпичном доме на улице Гоголя, которую Никите подарила бабушка на совершеннолетие. Алла Петровна считала, что имеет полное право приходить сюда, когда захочет. Это была квартира её семьи. А Елизавета была в этой квартире гостьей.
— Ты не забывай, — говорила свекровь, — что у тебя своего ничего нет. Ни метра. Ты сюда с одним чемоданом пришла.
Это была правда. Своего жилья у Елизаветы не было никогда. Она выросла в селе под Бийском, с бабушкой, в старом доме с печкой. Родители развелись, когда ей было три года, мать уехала на север и почти не звонила, отец пил. Бабушка вырастила её одна, на пенсию, огородом и козами. В семнадцать Елизавета уехала в город, поступила в педагогический колледж, жила в общежитии, потом снимала комнаты. Работала воспитателем в детском саду «Солнышко» на соседней улице. Получала сорок две тысячи.
С Никитой она познакомилась пять лет назад, на дне рождения подруги. Через год они поженились. Свадьба была скромная, в кафе, на тридцать человек. Бабушка приехать не смогла, но прислала по почте посылку: банку мёда, вязаные носки и старый бархатный футляр. В футляре лежали серьги. Золотые, с тёмно-красными гранатами, тяжёлые, старинные. Бабушкины. Она носила их на собственной свадьбе в пятьдесят девятом году.
«Лизонька, это тебе, — было написано в записке кривым почерком. — Носи на счастье. Береги себя».
Елизавета надела их на свадьбу. Потом убрала в футляр и положила в ящик комода. Доставала только по праздникам.
После свадьбы они поселились у Никиты на Гоголя. Никита тогда только начинал своё дело. Он хотел заниматься печатью на сувенирах: кружки, футболки, кепки с логотипами для фирм. Купил в кредит один термопресс, снял угол в гараже у знакомого и начал искать заказчиков. Сто пятьдесят тысяч на первое оборудование ему дала мать, и Никита постоянно об этом помнил.
Первые два года дело почти не приносило денег. Заказов было мало, кредит надо было платить, оборудование ломалось. Никита возвращался домой поздно, усталый, злой. Говорил, что всё бросит и пойдёт работать на завод.
Елизавета его поддерживала. Она оплачивала продукты, коммунальные счета, бытовую химию. Покупала Никите одежду, когда его куртка совсем протёрлась. Однажды, в первую зиму, он пришёл домой бледный и сказал, что хозяин гаража требует оплату за три месяца вперёд, иначе выставит оборудование на улицу. Тридцать шесть тысяч. Денег не было ни у него, ни у неё.
Елизавета думала всю ночь. Утром достала из ящика бархатный футляр, долго держала его в руках. Потом поехала в ломбард на Ленина. За серьги ей дали тридцать восемь тысяч. Она отдала деньги Никите вечером.
Он смотрел на неё и не мог сказать ни слова. Потом обнял, крепко, и сказал ей в волосы:
— Лиза. Я тебе этого никогда не забуду. Слышишь? Никогда. Я тебе потом в сто раз лучше куплю.
Елизавета тогда плакала. Ей было жалко серьги, жалко бабушку, которая так и не узнала. Но она думала, что это правильно. Что так поступают, когда любят.
Алла Петровна узнала о серьгах случайно, через полгода. Никита проговорился за ужином. Свекровь выслушала и пожала плечами.
— Ну и правильно. Хоть какая-то польза от неё.
Никита промолчал.
Это молчание Елизавета замечала часто. Каждый раз, когда Алла Петровна говорила что-нибудь обидное, Никита отводил глаза. Потом, когда мать уходила, он обнимал жену и говорил:
— Лиза, ну не обращай внимания. Она такая. Ей тяжело, она одна живёт. Ну потерпи, она не со зла.
И Елизавета терпела. Потому что любила его. Потому что не хотела ссор. Потому что Никита просил.
Свекровь называла её за глаза «наша деревенская». Иногда и в глаза. Говорила, что у неё «колхозные манеры». Что она ест неправильно, держит вилку не той рукой, моет посуду не так. Спрашивала, не забыла ли она своих коз. Однажды при гостях, на дне рождения Никиты, Алла Петровна громко сказала подруге:
— Ну а что вы хотите, у неё мать на северах непонятно с кем, отец пропойца. Яблоко от яблони. Я Никите сразу говорила.
Елизавета вышла тогда на балкон и долго стояла там на холоде. Никита не вышел за ней.
На третий год дело Никиты наконец пошло. Он нашёл крупного заказчика, сеть автосалонов, которой нужна была брендированная продукция каждый месяц. Потом ещё два. Купил второй термопресс, потом третий, снял нормальное помещение, взял двух сотрудников. К концу года Никита зарабатывал больше ста тысяч в месяц. Иногда сто пятьдесят.
Он изменился. Стал спокойнее, увереннее. Купил себе новую машину. Перестал говорить, что всё бросит. По вечерам приходил домой с цветами.
Однажды осенью они лежали в кровати, и Никита вдруг сказал:
— Лиза. А давай ребёнка?
Елизавета повернулась к нему.
— Правда?
— Правда. Сейчас вроде всё наладилось. Деньги есть. Ты же давно хочешь.
Она хотела. Очень. Она работала с чужими детьми каждый день, пять лет подряд, и каждый вечер, когда родители разбирали малышей из группы, ей становилось немного грустно. Она уже представляла себе маленькую белую кроватку у окна, там, где сейчас стоял стеллаж с книгами. Представляла, как будет укачивать ребёнка по ночам и смотреть на фонарь во дворе.
— Давай, — сказала она. — Давай.
Через две недели, в четверг, в детском саду «Солнышко» отключили воду. Прорвало трубу в подвале. Детей начали разбирать к обеду, а воспитателей отпустили в два часа. Елизавета зашла в пекарню на углу, купила пирожки с капустой, которые любил Никита, и пошла домой.
Дверь в квартиру была закрыта на один оборот. Значит, Никита дома. Елизавета тихо открыла замок, сняла ботинки. Из кухни доносились голоса. Никита и Алла Петровна. Дверь на кухню была приоткрыта.
Елизавета хотела окликнуть их, но услышала своё имя и остановилась.
— …ну а что я должна думать? — говорила Алла Петровна. — Ты посмотри, откуда она. Мать непонятно где. Отец алкаш. Бабка в деревне с козами. Это же гены, Никита. Гены не спрячешь. Ты её отмыл, одел, к себе привёл, а она всё равно деревенская.
Никита ничего не ответил. Елизавета слышала, как он поставил на стол чашку.
— Я тебе так скажу, — продолжала свекровь. — Ты сейчас на ноги встал. Деньги появились. А она что? Она тебе кто? Воспиталка за сорок тысяч. Нашла себе удобного мужика с квартирой и присосалась. А ты ещё про детей говоришь. Ты что, с ума сошёл?
— Мама, ну… — голос Никиты был тихий, неуверенный. — Она же мне помогала. Когда у меня ничего не было. Она серьги продала. Бабушкины.
— Ой, да хватит уже с этими серьгами! — Алла Петровна стукнула чашкой по блюдцу. — Тридцать восемь тысяч! Я тебе сто пятьдесят дала, и что, я каждый день об этом напоминаю? Серьги! Это она специально сделала, чтобы ты ей должен был. Расчёт такой. Ты что, не понимаешь?
Елизавета стояла в коридоре с пакетом пирожков в руках. Пальцы у неё онемели.
— Послушай меня, сынок. Внимательно послушай. Бросай её, пока детей не нарожала и окончательно к тебе не присосалась! Своего угла даже нет! Родит тебе, и всё, будешь до конца жизни платить. А потом ещё и квартиру делить замучаешься. Найдёшь себе нормальную, с жильём, из приличной семьи. Я тебе помогу. А эту гони.
Никита молчал.
Елизавета ждала. Секунду, две, пять. Ждала, что он сейчас скажет: «Мама, хватит». Что встанет из-за стола. Что скажет: «Это моя жена, я её люблю». Что-нибудь. Хоть что-нибудь.
Никита молчал.
Елизавета толкнула дверь и вошла на кухню. Глаза у неё были мокрые, и она не пыталась это скрыть.
Алла Петровна обернулась. На её лице мелькнуло что-то вроде замешательства, но только на секунду. Потом она поджала губы и демонстративно отвернулась к окну.
Никита вскочил со стула.
— Лиза… Ты чего так рано?
Елизавета смотрела на него. Она ждала. Сейчас, думала она. Сейчас, когда он видит, что я всё слышала, он наконец скажет ей. Скажет матери, что она неправа. Защитит меня.
— Лиза, — сказал Никита.. — Только давай без скандала, ладно? Пожалуйста. Мама уже уходит.
— Я никуда не ухожу, — сказала Алла Петровна. Она взяла свою чашку, сделала глоток. — Я ещё чай не допила.
Она пила чай спокойно, маленькими глотками, глядя в окно. Будто на кухне не было никого, кроме неё.
Елизавета поставила пакет с пирожками на край стола. Повернулась и вышла.
Она стояла в комнате, у стеллажа с книгами, там, где собиралась поставить кроватку, и вдруг почувствовала, что всё здесь чужое, и комната, и весь этот дом. Четыре года она прожила здесь, мыла эти полы, вешала эти шторы, выбирала эту посуду. Но всё это время она была здесь чужой. Свекровь просто говорила об этом вслух. А Никита молчал и соглашался.
Алла Петровна ушла через полчаса. Елизавета слышала, как хлопнула входная дверь. Никита в комнату не зашёл. Он остался на кухне, гремел посудой, потом включил телевизор.
Весь вечер Елизавета пролежала на кровати лицом в подушку. Плакала тихо, чтобы он не слышал. Потом перестала. Лежала и смотрела в стену.
Никита пришёл в одиннадцатом часу. Сел на край кровати.
— Лиза. Ну ты как?
Она повернулась к нему.
— Никита. Я хочу, чтобы ты перестал общаться с мамой. Хотя бы на время. Пока она не извинится передо мной. По-настоящему. Не через тебя.
Никита посмотрел на неё так, будто она сказала что-то дикое.
— Ты что, серьёзно? Ты хочешь, чтобы я с матерью не общался?
— Пока она не извинится.
— Лиза, это жестоко. Это несправедливо. Она моя мать. Она одна. Ей шестьдесят лет. Она мне на дело деньги дала. Как я могу ей сказать, чтобы она не приходила? Ну что ты как ребёнок.
— Никита, она сказала тебе бросить меня. Сказала, что я присосалась. Сказала, что я деревенская с плохими генами. А ты сидел и молчал.
— Ну она погорячилась. Ну ты же знаешь её. Слушай, давай ты сама с ней помиришься. Позвони ей завтра, извинись за сегодняшнее, что ты так ворвалась. Она отойдёт. И всё будет как раньше.
Елизавета села на кровати.
— Я должна извиниться? Перед ней?
— Ну а что такого? Ты моложе. Сделай первый шаг. Ради меня.
Елизавета долго смотрела на мужа. Потом сказала тихо:
— Никита. А ты помнишь серьги? Бабушкины. С гранатами. Я их продала, чтобы тебе гараж оплатить. Ты тогда сказал, что никогда этого не забудешь.
Никита вздохнул и потёр лицо ладонями.
— Лиза, ну опять. Ну что ты всё с этими серьгами. Мама права, тридцать восемь тысяч, сколько можно. Тебя никто тогда не заставлял их продавать. Ты сама решила. Я тебя не просил.
Елизавета сидела на кровати и смотрела на него.
Тебя никто не заставлял.
Эти слова оказались больнее всего, что говорила Алла Петровна. Больнее «деревенской», больнее «присосалась», больнее «гены не спрячешь». Свекровь была чужим человеком, и от неё Елизавета ничего не ждала. А это сказал муж. Тот самый, который обнимал её в ту зимнюю ночь и плакал ей в волосы.
Никита лёг, отвернулся к стене и через десять минут уже спал. Елизавета не спала до утра.
В шесть она встала. Тихо, чтобы не разбудить мужа, достала с антресоли свою старую дорожную сумку. Ту самую, с которой четыре года назад пришла в эту квартиру. Сложила одежду. Документы. Ноутбук. Зарядку. Фотографию бабушки в рамке, которая стояла на тумбочке. Пустой бархатный футляр от серёг, который она зачем-то хранила все эти годы.
Потом села на кухне, открыла на телефоне Госуслуги и начала оформлять совместное заявление о расторжении брака. Никите пришло уведомление с приглашением подтвердить.
Никита проснулся в восемь. Вышел на кухню, увидел сумку в прихожей, увидел жену в куртке.
— Ты куда?
— Ухожу, Никита.
Он постоял, глядя на сумку. Потом пожал плечами.
— Ну, иди. Остынешь, вернёшься.
Он не стал её останавливать. Не спросил, куда она пойдёт. Не взял за руку. Налил себе кофе и сел за стол.
Елизавета положила ключи на тумбочку в прихожей и вышла.
Первые две недели она жила у подруги Оксаны, коллеги из детского сада, на раскладном кресле. Потом нашла комнату у пожилой женщины, Веры Степановны, в двух кварталах от «Солнышка». Вера Степановна, бывшая учительница химии, жила одна в большой трёшке и сдавала одну комнату, чтобы не было скучно. По вечерам она пекла пироги и звала Елизавету пить чай.
Никита подтвердил заявление через Госуслуги. Общих детей у них не было, делить было нечего. Квартира принадлежала ему до брака. Подруга-юрист сказала Елизавете, что она могла бы претендовать на долю в оборудовании, которое Никита купил за время брака, и на часть доходов. Елизавета покачала головой.
— Мне от него ничего не нужно. Пусть остаётся со своими термопрессами.
Через месяц их развели в ЗАГСе. Никита пришёл, расписался и ушёл, не глядя на неё.
Алла Петровна позвонила ей один раз, через неделю после развода. Сказала, что очень рада. Что так и знала, что Елизавета долго не продержится. Что Никита уже встречается с хорошей девушкой, дочкой её подруги. Елизавета выслушала и положила трубку. Номер заблокировала.
Первые месяцы было тяжело. Она приходила с работы в свою маленькую комнату у Веры Степановны и долго сидела на кровати, не включая свет. Иногда плакала. Иногда просто смотрела в окно. Ей казалось, что она больше никогда никому не сможет поверить.
Егор появился через полгода. Он был младшим братом одной из мам из её группы. Иногда по четвергам забирал из сада племянницу Соню. Высокий, немного неуклюжий, с добрыми глазами и вечно растрёпанными волосами. Работал ветеринаром в клинике на Садовой.
Однажды в марте он задержался у раздевалки дольше обычного. Помог Соне застегнуть комбинезон, завязал ей шарф и вдруг сказал, не глядя на Елизавету:
— Елизавета Андреевна, а вы в кино ходите?
Она растерялась.
— Давно не ходила.
— А в субботу пойдёте? Со мной?
Она согласилась. Сама не знала почему.
Егор оказался именно таким, каким выглядел. Добрым, немного неловким, честным. Своего жилья у Егора тоже не было — снимал квартиру на окраине. Когда Елизавета на третьем или четвёртом свидании, в кафе, вдруг сказала, будто извиняясь: «У меня ведь даже своего угла нет», он рассмеялся.
— У меня тоже, — сказал он. — Зато будет общий. Когда-нибудь.
Он ни разу за всё время не спросил её, сколько она зарабатывает. Ни разу не сказал ей, откуда она родом, таким тоном, каким говорила Алла Петровна. Когда она рассказала ему про бабушку, про село под Бийском, про коз, он слушал с интересом и спросил, нельзя ли как-нибудь туда съездить.
Летом они поехали к бабушке вместе. Бабушка напекла пирогов, весь вечер расспрашивала Егора про его работу, а потом, когда он вышел покурить на крыльцо, сказала Елизавете тихо:
— Этот хороший, Лизонька. Этот не обидит.
Про серьги Елизавета бабушке так и не рассказала. Бабушка не спросила.
Постепенно Елизавета снова научилась доверять. Это было трудно. Иногда она ловила себя на том, что ждёт подвоха. Что Егор сейчас скажет что-нибудь обидное, отвернётся, промолчит в нужный момент. Но он не отворачивался.
Через год они поженились. Расписались в районном ЗАГСе в будний день, без ресторана. Свидетелями были сестра Егора и Оксана. Вечером Вера Степановна испекла им огромный пирог с вишней.
Ещё через год родился Тимофей. Здоровый, крикливый, с Егоровыми растрёпанными волосами. Они снимали к тому времени двушку недалеко от клиники, где работал Егор, и копили на свою. Тимофеева кроватка стояла у окна.
Спустя два года после свадьбы, в мае, они гуляли в парке на набережной. Тимофею было год и три месяца, он только начал ходить и всё время пытался вырваться из рук. Егор вёл его за руку по дорожке, а Елизавета шла рядом с пустой коляской.
У детской площадки Елизавета заметила знакомую фигуру. Мужчина стоял у скамейки и разговаривал по телефону. Новая кожаная куртка, дорогие кроссовки. Немного располнел, на висках появилась седина.
Никита.
Он тоже её увидел. Замер на секунду, потом сунул телефон в карман и быстро пошёл к ним навстречу.
— Елизавета! — крикнул он. — Елизавета, привет! Подожди!
Елизавета посмотрела на него. Спокойно, будто перед ней был незнакомый человек на улице. Прохожий, который перепутал её с кем-то. Она не почувствовала ни злости, ни обиды, ни боли. Совсем ничего.
Никита подходил ближе. Она видела его лицо. Растерянное, будто он хотел что-то сказать и не знал что.
Елизавета взяла Егора под руку. Свободной рукой подхватила Тимофея, который как раз собирался сесть на дорожку, и посадила его в коляску. Тимофей возмущённо закричал и бросил на асфальт синюю варежку.
Егор наклонился, поднял варежку, отряхнул её о колено и надел сыну на руку.
— Пойдём к уткам? — спросил он.
— Пойдём, — сказала Елизавета.
Они прошли мимо Никиты, не останавливаясь. Он что-то сказал им вслед. Елизавета не обернулась. Впереди, у воды, Тимофей уже тянул руки к уткам и кричал, а Егор смеялся и толкал коляску быстрее.
Куда ты собралась, — рассмеялся муж. — Ты одна и трёх дней не протянешь, потом не просись обратно, не приму