Обещанная лоджия

— Я уезжаю к папе. Насовсем.

Нина стояла у плиты спиной к дочери и переворачивала котлеты. Лопатка в руке не дрогнула, только масло в сковороде зашипело громче, будто тоже услышало.

— Куда ты уезжаешь? — спросила она ровно.

— К папе. Я же сказала. Он только что звонил.

Варя сидела на табуретке, поджав ноги, и вертела в пальцах «Ладогу-7». Экран был треснут в углу, трещина тянулась к кнопке, как ручеёк на карте. Нина купила этот телефон три года назад, откладывая понемногу с каждой получки, и Варя прямо в магазине повисла у неё на шее. Теперь телефон назывался «позорным».

— Ужин через десять минут, — сказала Нина. — Достань тарелки.

— Ты меня вообще слышишь?

— Слышу. Тарелки там же, где всегда.

Варя фыркнула, но не встала. Скрипнула табуретка, дочь повернулась поудобнее, готовясь к большой речи. Эту позу Нина знала с пяти лет. Тогда Варя так же усаживалась и объявляла, что кашу есть не будет, потому что каша на неё смотрит.

— У папы у меня будет своя комната, — начала Варя. — Ну, почти комната. Лоджия, понимаешь? Утеплённая, с окном во всю стену. Он поставит туда письменный стол. Мой собственный. И лампу.

— Лампу, — повторила Нина и выключила газ под картошкой.

— И телефон новый купит. Нормальный, а не вот это. Дорогой, с тремя камерами. Он сказал, что дочь не должна ходить с телефоном, который место в музее заслужил.

— Прямо так и сказал.

— Прямо так. И ещё сказал, что у них в доме подростки должны отдыхать, а не мыть за всеми. Там никто не стоит над душой. Никаких «Варя, вынеси мусор», «Варя, ты посуду помыла». Просто жить, мам. По-человечески.

Нина поставила кастрюлю на подставку, вытерла руки о полотенце и только тогда обернулась. Дочь смотрела с вызовом, но вызов был собран наспех, как причёска перед выходом. В уголке рта у Вари дрожала мелкая жилка. Она ждала крика, и Нина это видела. Если бы Нина закричала, Варя ушла бы с лёгким сердцем, потому что у неё появилось бы оправдание.

— По-человечески, — сказала Нина. — А у нас, значит, как?

— Ты только командуешь. Только и слышу, вымой, убери, сходи в магазин, уроки, уроки, уроки. Я как служанка у тебя. Все мои подруги приходят из школы, а им мама суп подогревает. А ты…

— А я что?

— А ты приходишь с работы и сразу смотришь, не грязная ли раковина.

Это было несправедливо, и Нина знала, что несправедливо, но слова легли ей на грудь, как мокрое пальто. Она посмотрела на раковину. В раковине стояла одна чашка. Варина. С утра.

Она хотела сказать про чашку. Хотела сказать, что приходит с работы в семь, что полтора часа стоит в автобусе, что ни разу за все эти годы не оставила дочь без горячего обеда. Хотела напомнить про зимнее пальто, которое взяла в рассрочку, про репетитора по математике, про ботинки, что лопнули по шву. Деньги на новые уже лежали в жестяной банке из-под чая, ждали только получки. Но всё это, произнесённое вслух, превращалось в бухгалтерию, а бухгалтерией детей не удержишь. Нина двадцать пять лет считала чужие деньги на мебельной фабрике и хорошо знала цену этому занятию.

— Хорошо, — сказала она.

— Что хорошо?

— Поедешь к папе. Собирай вещи. Синяя сумка на антресолях, достанешь табуретку.

Варя моргнула. На лице мелькнуло что-то детское, растерянное, будто она изо всех сил толкнула тяжёлую дверь, а та открылась без скрипа.

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть? Он ведь ждёт. Позвони, скажи, что собираешься.

— Ты что, не будешь меня отговаривать?

— Отговаривать взрослого человека, который всё решил? Нет, Варя. Это было бы неуважением.

Варя поднялась. Сделала шаг к двери, остановилась, будто хотела что-то добавить, но слов не нашла и ушла в комнату. Скоро оттуда донёсся громкий шум, слишком громкий для сборов. Хлопнула дверца шкафа, что-то упало, потом стукнула табуретка у антресолей.

Нина осталась на кухне. Она накрыла на стол на двоих по привычке, потом убрала вторую тарелку в шкаф. Потом достала обратно и поставила на место. Котлеты остывали. Они были хорошие, она сделала их с луком и вымоченным хлебом, как любила Варя, и теперь они лежали на блюде ровным рядком, как маленькие виноватые солдаты.

Квартира у них была двухкомнатная, и в этой арифметике Нина давно разобралась. Одна комната проходная, она же гостиная, она же Варин угол за шкафом, где стояли кровать и узкий столик для уроков. Вторая комната была Нинина. Двери, которую можно было бы закрыть за собой и сказать «не входи», у Вари никогда не было, и Нина понимала, что слово «лоджия» для пятнадцатилетней девочки прозвучало как слово «замок». Она не сердилась за это. Её саму удивляло, как мало в ней обиды и как много усталости, будто кто-то налил ей в ноги тёплого песка.

Подросток и развод родителей, это отдельная история, и Нина её знала лучше, чем хотела бы. Олег ушёл, когда Варе было шесть. Не кричал и не хлопал дверью. Сказал, что они разные люди, собрал две сумки и оставил ключи на тумбочке. Потом начались воскресенья. Воскресный папа, так про себя называла его Нина, без злости, как называют погоду. Он забирал Варю в десять, водил в кино или в парк, покупал мороженое и воздушные шарики и привозил обратно к шести, уставшую, липкую и счастливую. Нина встречала их в дверях. Варя рассказывала про карусель и сладкую вату, потом падала в кровать, а Нине оставалось всё остальное. Вторник с температурой, среда с разбитой коленкой, четверг с утренником, где костюм снежинки нужен к утру, а ткани нет. Олег по вторникам не звонил. Алименты приходили то вовремя, то с опозданием, то складывались в один платёж за три месяца, и Нина принимала это без обиды, как факт, как то, что у стола четыре ножки.

Она не читала умных книг про отношения матери и дочери. На книги вечеров не оставалось. Зато она знала, как пахнет Варин лоб, когда у неё жар, и сколько ложек сахара девочка кладёт в чай, когда на душе плохо. Она знала это так, как знают дорогу домой, не задумываясь. А ответственность родителей, о которой так красиво говорят по телевизору, в её жизни звучала как будильник в шесть утра.

Из комнаты донеслось бормотание, потом голос Вари, высокий и звонкий.

— Пап, я собираюсь! Да, сумка большая! Да, прямо сейчас!

Нина встала, прошла по коридору и остановилась у приоткрытой двери. Варя сидела на корточках у раскрытого ящика стола. Она достала оттуда конверт, белый, потёртый на углах, и Нина узнала его сразу. Бабушка Валентина прислала его на день рождения. Двенадцать тысяч, «на ботинки и на всякое, чтобы не просить». Варя держала конверт обеими руками, как держат птицу, потом сунула его во внутренний карман сумки и застегнула молнию.

Нина ничего не сказала. Конверт был Варин, и не ей было решать, куда его девать. Она только отметила про себя, что дочь взяла его раньше, чем сменную обувь.

— Свитера сомнутся, — сказала она вместо этого.

— Я сама.

— Конечно, сама.

Но она всё же вошла, присела на край кровати и стала складывать свитера, которые Варя бросала в сумку комом. Варя не возражала. Некоторое время они работали молча. Шуршала ткань, щёлкала молния, где-то за стеной у соседей бубнил телевизор. Нина взяла розовую толстовку, ту самую, мягкую, с капюшоном и вытертым карманом, в которой Варя ходила дома круглый год, и протянула дочери.

— Эту тоже.

— Я в ней поеду.

Варя натянула толстовку через голову, поправила волосы, и в этом движении Нина вдруг увидела шестилетнюю девочку в куртке, которая смотрит в окно, ожидая воскресного гудка машины. Она отвернулась и стала разглядывать шнурок от ботинка.

Звонок в дверь раздался через сорок минут. Олег стоял на пороге, румяный, в куртке нараспашку, с ключами от машины на пальце. От него пахло улицей, табаком из чужой машины и каким-то праздником, хотя праздника никакого не было.

— Ну где моя красавица? — загудел он ещё из прихожей. — О! Это что такое? Варька, ты что, на год собралась? Какая сумка! Ты посмотри на неё! Целый чемодан!

— Насовсем, пап, — сказала Варя и покраснела от удовольствия.

— Вот это я понимаю, самостоятельный человек. Взрослая уже, всё сама решила. А мы с Ларисой знаешь как обрадовались? Нам помощница нужна, у нас дом полон. Лариса одна не справляется.

Нина стояла у стены и смотрела, как он подхватывает сумку, взвешивает её на руке, крякает с довольным видом, будто выиграл её в лотерею. Слово «помощница» она отметила так же, как отмечала в бухгалтерских ведомостях строчку, которая не сходится. Но промолчала.

— Олег, — сказала она. — А телефон?

— Какой телефон?

— Ты обещал Варе новый. Дорогой. С тремя камерами.

— А, телефон. — Он почесал бровь. — Нин, ну сейчас, сама понимаешь, расходы. У нас Лариса в положении, там всё одно к одному. Я ей на следующей неделе. Или через неделю. Обязательно. Варька, ты же понимаешь?

— Понимаю, — сказала Варя, но глаза у неё на секунду потемнели.

— И отдельная комната с лоджией и столом, — ровным голосом продолжала Нина. — Стол уже стоит? Лампа?

— Ну, стол… Там мы всё организуем. Лариса сейчас наводит порядок.

— Хорошо. И горячие котлеты по вечерам, пожалуйста. Она их любит горячими, а не из холодильника.

Олег рассмеялся, чуть громче, чем требовалось.

— Нина, ну ты даёшь. Конечно, горячие. Лариса готовит, не волнуйся.

— Я не волнуюсь.

Она достала из пакета контейнер с котлетами и сунула его в боковой карман сумки, прежде чем Варя успела возразить. Олег уже тащил сумку к лифту. Варя задержалась в дверях, оглянулась, и на секунду Нине показалось, что дочь ждёт одного слова, одного движения, чтобы вернуться.

— Звони, — сказала Нина.

— Ага, — ответила Варя и отвернулась.

Лифт хлопнул. В квартире стало так тихо, что слышно было, как холодильник включается и выключается, будто думает, как теперь быть.

У отца оказалось людно с первой же минуты. Дверь открыла незнакомая тётка в халате, и Варя не сразу поняла, что это Лариса, которую она видела раньше только издали и в хорошем платье. Теперь Лариса была круглая, бледная и недовольная, одной рукой держалась за поясницу, другой придерживала дверь.

— Вы чего так долго? — сказала она вместо приветствия. — Тише, Мишка только уснул. Проходи, не стой в проходе.

Квартира у отца была та же двухкомнатная, но их, оказывается, было пятеро. Олег с Ларисой, Артём, одиннадцатилетний Ларисин сын от первого брака, пятилетняя Соня и двухлетний Миша. Двухъярусная кровать, диван с горой одеял, детская мебель с ободранными углами, разноцветные кубики по всему коридору. Варя шагнула и сразу наступила на машинку.

— Ну вот, — бодро сказал Олег. — Устроимся. Лариса, где у нас Варина комната?

— Какая комната? — Лариса подняла брови. — Мы же говорили, что она пока на кухне. Лоджия пока забита.

Варя повернулась к отцу. Он смотрел куда-то на вешалку.

— Это на первое время, Варюш, — сказал он. — Мы там порядок наведём. Всё будет, не волнуйся.

Раскладушку поставили на кухне, между столом и стиральной машиной. Лоджия, о которой Варя столько рассказывала матери, нашлась за плотной шторкой в углу. Она оказалась узкой щелью, где стояли банки с соленьями, мешок картошки, два велосипеда без колёс и зимние шины. Окно было заклеено полосками газеты. О письменном столе никто не вспомнил, а когда Варя осторожно спросила, Лариса вздохнула так, будто её попросили достать луну.

— Стол, стол. Тебе зачем стол? Уроки на кухонном делай, он нормальный. И вообще, не надо тут особую жизнь устраивать. У нас в семье принято помогать друг другу. Это называется семейные ценности. Не слышала?

— Слышала, — сказала Варя тихо.

— Вот и хорошо.

Первые дни Варя ещё держалась. Утром ей приходилось вставать в шесть, потому что на кухне хлопотали взрослые, а раскладушку надо было убрать, иначе не пройти. Она просыпалась от звяканья чашек и от Мишкиного плача, садилась на раскладушке в чужой футболке, которую ей выдали вместо пижамы, огромной, с надписью на спине, и пыталась понять, где она. Потом приходила Лариса и говорила:

— Раз уж встала, поставь кашу. Только не пересоли, как вчера.

Вчера Варя кашу не варила. Но она не спорила.

Через три дня Лариса попросила телефон «на пару часов». Артём, мол, хочет скачать игру, а у него сломалось. Варя отдала «Ладогу-7» и больше её не видела. Когда она спросила, её ответили, что ей и без телефона хватает занятий, что в этом доме все друг с другом разговаривают вживую, и что нечего впитывать в себя разный мусор из сети. Это говорилось очень убедительно, и Варя даже на минуту согласилась.

С конвертом было ещё проще. На четвёртый день Лариса за ужином сказала:

— Олег, ты Варе объяснил про расходы? У нас на продукты уходит прорва. Она же у нас теперь живёт, пусть вносит. У неё, я знаю, бабушкины деньги есть.

Олег поперхнулся чаем.

— Лара, ну…

— Что «ну»? Или ты будешь один кормить пять человек, а теперь шесть? Мы же семья.

Варя посмотрела на отца. Он смотрел в тарелку с таким видом, словно рассматривал на дне что-то очень важное. Она ждала, что он скажет «не трогай ребёнка», хотя бы шёпотом, хотя бы глазами. Он не сказал. Тогда она встала, ушла к раскладушке, достала из сумки конверт и положила его на стол перед Ларисой. Руки у неё не дрожали. Только в ушах стоял глухой гул, как в раковине, если приложить её к уху.

После этого всё покатилось само собой. В её обязанности вошли полы, и мыть их надо было каждый день, потому что с двумя маленькими детьми иначе нельзя. Варя забирала Соню из садика в пять, потому что Лариса «не может ходить по ступенькам», а потом сидела с Мишкой, пока взрослые «отдыхали». Вечером она проверяла уроки у Артёма, который смотрел на неё хитро и сам не решал ни одной задачи. Потом готовила на всех, потому что у Ларисы «от запахов подступает». Олег приходил с работы, ел, хвалил борщ, говорил: «Ну вот, видишь, справляешься, молодец», и уходил в комнату смотреть телевизор.

Кормили её хуже всех. Так получалось само, будто невзначай. Когда она накрывала на стол, на её тарелку попадала каша из ковшика, который уже скоблили, и последний хлеб, а к котлетам, которые она сама жарила, она допускалась после того, как поедят остальные. Мамин контейнер с горячими котлетами, которых Варя в тот первый вечер не успела даже открыть, Лариса отдала Артёму со словами «ну чего добру пропадать». Варя тогда смолчала. Ночью, на раскладушке, она долго лежала с открытыми глазами и слушала, как гудит холодильник, и думала, что мамины котлеты всегда были почему-то вкуснее, когда Варя ещё не знала, что их можно не получить.

На восьмой день Лариса достала из шкафа розовую толстовку.

— Соня, примерь. Смотри, какая мягкая!

Толстовка висела на Соне до колен, рукава закатали вдвое. Девочка сияла и крутилась перед зеркалом.

— Это моя, — сказала Варя.

— А ты выросла из неё, — спокойно ответила Лариса. — Видишь, как у тебя в плечах узко? Сонечке в самый раз. Что ж, вещам лежать? Семья же, надо делиться.

Варя посмотрела на Соню. Соня не была виновата. Соня просто радовалась мягкой вещи и тёплому капюшону, и в этом было что-то такое, от чего Варя не смогла сказать ни слова.

Синяя дорожная сумка к тому времени лежала в углу кухни, в неё Лариса запихала стопки пелёнок и маленькие распашонки, потому что «скоро рожать, а положить некуда». Варя смотрела на неё, и сумка казалась ей чужой, как будто к ней можно было уже не возвращаться.

Она звонила матери два раза, оба раза с телефона отца, из коридора, при Ларисе, и оба раза говорила: «Всё хорошо, мам, всё нормально, просто устала». Нина слушала долго, но не спрашивала. Варя слышала в трубке её дыхание, ровное, внимательное, и от этого хотелось плакать, потому что мама знала. Но мама молчала. И Варя в ответ молчала тоже.

На четырнадцатый день Соня потеряла в садике ботинок, и воспитательница, молодая, с усталыми глазами, увидев серое лицо Вари у раздевалки, спросила:

— Девочка, ты чья? Ты кому-то звонить хочешь?

— Можно мне позвонить? — выговорила Варя. — Только один раз.

Телефон у воспитательницы был в ярком чехле. Варя набрала номер, который помнила наизусть, с тех пор как ей исполнилось шесть. Гудки тянулись долго.

— Алло? — сказал знакомый голос, осторожный, как всегда при незнакомых номерах.

— Мам, это я.

Нина молчала секунду. Потом очень спокойно спросила:

— Где ты?

— У садика. С чужого телефона. Мам, ты можешь меня забрать?

— Диктуй адрес.

— Мам, я… — Варя запнулась. Горло сжало. — Ты только ничего сейчас не говори. Пожалуйста. Я потом сама.

— Я ничего не говорю, — сказала Нина. — Диктуй.

Варя продиктовала. Потом отдала телефон воспитательнице и стояла у раздевалки, пока Соня тянула её за руку и спрашивала, почему она такая бледная.

Нина вызвала такси. Это стоило столько, сколько стоили бы два дня обедов, и на секунду ей стало жалко денег, и она на себя за эту секунду рассердилась. Она накинула пальто, сунула в сумку контейнер с котлетами, положила туда же свёрнутую кофту и вышла, захлопнув дверь на два оборота.

Дорога по вечернему городу тянулась медленно. Таксист включил что-то про любовь, Нина попросила потише. Она смотрела в окно на витрины, на мокрый асфальт, на людей, которые спешили домой, и думала не о Варе и не об Олеге, а о двух неделях, которые легли между обещаниями и реальностью ровной полосой, как скатерть. Две недели она ходила по квартире и натыкалась на Варины следы. Чашка на раковине, которую теперь мыла сама, мятая тетрадь на кровати, чужая тишина в комнате за шкафом. Она не звонила. Не потому, что не хотела. Потому что знала, что, если позвонит, Варя будет держаться до последнего, а ей нельзя было мешать дойти до конца. Нина была не уверена, что поступает правильно. Но сделать иначе у неё бы не получилось.

Подъезд у Олега был старый, с разбитой плиткой и запахом сырости. На третьем этаже кто-то оставил детский велосипед у перил. Нина позвонила.

Дверь открыл Олег в майке, с мокрыми волосами, и по тому, как он застыл на пороге, она поняла, что ждали не её.

— Нина? А… Ты чего? Мы же… Она не сказала, что ты придёшь.

— Она не знала. Я за Варей.

Из глубины квартиры раздался женский голос.

— Олег, кто там? Тихо, у меня голова раскалывается!

— Это Нина, Ларочка.

— Какая ещё Нина?

— Мать Вари.

Пауза. Потом тяжёлые шаги. В прихожую вышла Лариса, придерживая обеими руками живот. Лицо у неё было отёкшее и злое.

— Ну вот, приехала, — сказала она. — Очень вовремя. Теперь вы нас бросаете. Мы тут вообще одни остаёмся, а мне положен покой.

Нина не ответила. Она прошла мимо них в кухню, потому что оттуда тянуло запахом несвежей каши и хлорки.

Кухня была крошечная. Посередине стояла раскладушка, на которой сидела Варя, подтянув колени к подбородку. На ней была чужая футболка, мужская, до середины бёдер, с выцветшей надписью на спине. Волосы не мыты, лицо осунулось, глаза стали огромными. Нина даже не сразу узнала дочь. Так бывает, когда видишь человека после болезни. Вроде тот же, а будто его уменьшили.

На столе громоздилась гора посуды. На плите кипела кастрюля с чем-то серым. В углу под столом валялись кубики, на подоконнике стоял детский горшок. Возле шторки в углу, где, по словам Олега, была лоджия, Нина откинула край ткани и увидела банки, мешки, велосипеды без колёс и шины. Окно клеили газетой. Стола, лампы и свободного угла там не было и в помине.

— Мама, — сказала Варя.

— Одевайся.

— Мам, у меня…

— Одевайся, Варя. Пойдём.

Из комнаты вприпрыжку выбежала Соня. На ней была розовая толстовка с вытертым карманом, огромная, как мешок, рукава закатаны трижды. Нина остановилась.

— Это Варина толстовка, — сказала она тихо.

— Это Сонина теперь, — отрезала Лариса из коридора. — Девочке нужнее, она растёт.

Соня подняла на Нину ясные глаза.

— Она мягкая, — сообщила она. — Я не хочу снимать.

— Не снимай, — сказала Нина. — Ходи, тебе тепло.

Она оглянулась. В углу кухни у стены лежала синяя сумка. Нина видела, как та вспухла и растянулась. Из распахнутой молнии выглядывали пелёнки, белые и жёсткие, и край распашонки с утёнком. Рядом на полу стоял Варин школьный рюкзак и лежал пакет с её зубной щёткой. Это было всё, что осталось от двух недель.

— Где её телефон? — спросила Нина.

— Какой телефон? — Лариса сложила руки на животе.

— Тот, что я ей купила. «Ладога-7». Он у вас.

— Артём пользуется.

— Позови Артёма.

Лариса переглянулась с Олегом. Олег отвёл взгляд.

— Нин, ну давай без скандала, — заговорил он быстро и вполголоса. — Ребёнок ещё не освоилась, мы же не нарочно. Мы хотели как лучше. Ей надо привыкнуть, это же нормально. Две недели, это ничто. Подожди немного, она втянется. Лариса просто устаёт, ты же видишь, она в положении…

— Две недели, Олег, — сказала Нина. — Я вижу.

— И потом, она же тоже должна что-то уметь делать, правда? В её возрасте я сам уже…

— Позови Артёма, — повторила Нина.

Артём вышел, неохотно, с телефоном в руке. Экран мигал разноцветными огнями. Нина протянула ладонь, и мальчик, покосившись на мать, положил телефон ей на ладонь. Она сунула его в карман пальто. Рука не дрожала, только внутри что-то стало очень тихим и холодным.

— А деньги? — спросила Варя вдруг. Голос у неё сорвался. — Мам, там бабушкины деньги, они взяли, сказали, на продукты…

Все замолчали. Лариса вздёрнула подбородок.

— Мы ничего не брали, девочка сама давала. Скажите ей, Олег.

— Варя сама, — глухо подтвердил Олег и посмотрел в пол.

Нина помолчала. Она могла бы сейчас устроить разговор про закон, про совесть, про то, как называется то, что они сделали. Она видела по лицу Ларисы, что именно такого разговора здесь ждут, готовы к нему и даже хотят его, чтобы потом повторять соседям, какая у Вари мать скандальная. Она посчитала в уме и поняла, что борьба за конверт обойдётся дороже самого конверта.

— Варя, — сказала Нина. — Обувайся.

— Мам, сумка…

— Оставь.

— Но там мои вещи…

— Оставь, я сказала.

Варя встала. Футболка висела на ней мешком, и она неловко одёрнула край. Потом нагнулась, достала из-под раскладушки свои ботинки, те самые, лопнувшие по шву, и стала надевать их на босу ногу. Нина смотрела, как дочь возится со шнурками, и боялась, что если начнёт помогать, то не удержится.

— Сумка и толстовка, — сказала она Олегу в дверях, не оборачиваясь. — Оставь Ларисе. Пусть пригодятся.

— Нин, ну ты чего, — выдавил он. — Мы же не чужие. Я Варе всегда помогу. Ты знаешь.

— Знаю, — ответила Нина. — По воскресеньям.

Она вывела дочь на лестницу. За спиной щёлкнул замок, потом приглушённо заплакал Миша, и Лариса громко сказала что-то про то, что вот, никто их не ценит.

На улице моросило. Они стояли на крыльце, и Варя смотрела на мокрый асфальт.

— Мам, — сказала она. — Прости.

— Потом.

— Мне надо сейчас.

— Потом, — повторила Нина. — Идём, там такси ждёт, оно денег стоит.

Варя вдруг остановилась.

— Там бабушкины деньги остались. И сумка. И толстовка. Мам, я столько всего потеряла.

Нина посмотрела на неё и впервые за вечер улыбнулась, коротко и устало.

— Этот урок обошёлся недорого. Одна сумка и старая толстовка.

— Ещё конверт.

— Конверт это отдельный разговор. С бабушкой будем объясняться вместе.

Они сели в машину. Варя прижалась лбом к холодному стеклу и больше не говорила, а Нина смотрела на дорогу и думала, что взросление подростка редко идёт по прямой, а чаще вот так, боком, через чужую кухню и раскладушку, и что ни одна книга об этом не расскажет тому, кто сам не проехал это на такси ночью.

Дома Нина зажгла свет в коридоре, включила чайник и поставила на плиту кастрюлю с вчерашним борщом. Варя стояла посреди кухни в мужской футболке, смотрела на знакомые обои, на занавеску с жёлтыми ромашками и на табуретку, на которой две недели назад вела свою большую речь. Она будто боялась тронуть что-нибудь, чтобы оно не исчезло.

— Руки помой, — сказала Нина.

Варя послушно пошла в ванную. Вода шумела долго. Нина достала хлеб, нарезала толсто, как любила дочь, поставила на стол соль и ложки. Потом открыла холодильник и достала то, что берегла к завтрашнему обеду, котлеты, четыре штуки. Она разогрела их на сковороде, и по кухне тут же поплыл запах лука и жареного мяса.

Варя вернулась, села, взяла ложку и не стала ждать, пока остынет. Она ела жадно, торопливо, обжигаясь, не поднимая глаз. Борщ, хлеб, котлеты. Нина стояла у плиты со сложенными на груди руками и смотрела, как дочь отламывает хлеб и вытирает им тарелку, и это зрелище задело её сильнее, чем любые слова. Две недели она не знала, что её девочка недоедает. Две недели она старалась не знать.

— Я была дурой, — сказала Варя в тарелку.

— Была, — согласилась Нина.

Варя подняла глаза. В них стояли слёзы, но не катились.

— Мам, они забрали телефон. Даже не спрашивали. И деньги. Я думала, папа скажет Ларисе, но он… Он просто смотрел в тарелку. Как будто это не его дочь.

Нина села напротив. Её руки лежали на столе, красные от воды, с короткими ногтями. Она не стала говорить ни «я же предупреждала», ни «а я говорила». Она сказала то, что вертелось на языке последние полтора часа.

— Ботинки купим с получки.

Варя рассмеялась неожиданно, коротко, всхлипывая.

— Ботинки?

— Твои развалились. Ты видела? Я уже и деньги отложила, в банке из-под чая. Ты думала, это на что?

— Я не знала.

— Теперь знаешь.

Варя отодвинула тарелку, подтянула колени на табуретку и обхватила их руками. Тёмные пряди упали ей на лицо.

— А телефон? — спросила она тихо. — «Ладога» ещё работает?

— Работает. Я её на полке в прихожей положила. Экран треснут, как был.

— Мам. А новый… Ну, дорогой… Никогда?

Нина встала, налила в чайник воды, поставила на огонь. Спиной к дочери.

— Бесплатных телефонов, Варя, не бывает, — сказала она так же спокойно, как говорила, что пора менять лампочку. — Ты это теперь знаешь. А то, что у тебя есть, можно исправить. Заказать другое стекло. Я узнавала.

Варя молчала. Нина слышала, как дочь шмыгает носом, как скрипит табуретка. Потом тихо, сквозь слёзы:

— Ты правда узнавала?

— Правда.

— Ещё до того, как я уехала?

— Давно.

Чайник начал шуметь. Нина постояла ещё секунду, затем повернулась, достала из шкафа две чашки и вдруг поняла, что руки у неё всё-таки дрожат. Ложка звякнула о блюдце. Варя смотрела на эту ложку так, будто ждала от неё объяснения.

— Давай чай, — сказала Нина. — Потом спать. Завтра всё остальное.

— Мам.

— Что?

— Нет, ничего. Спасибо.

Нина кивнула и принялась разливать чай. Что у них теперь с доверием в семье, она не знала. Доверие не возвращается за один вечер, даже с котлетами. Оно, наверное, как пальто, которое надо износить заново. Но об этом можно было подумать завтра.

Через месяц осень окончательно устроилась в городе. С деревьев у дома облетели последние листья, и дворник сгребал их в кучи, которые тут же разметывал ветер. Нина шла с работы по тёмной улице, неся в пакетах хлеб и картошку, и думала о том, что надо бы заказать стекло для телефона, но в этом месяце ещё не выходило.

Дома пахло мокрой тряпкой. Нина остановилась в дверях. Варя стояла посреди кухни в старой майке, с подвёрнутыми штанинами, и мыла пол. Она делала это неумело, отжимая тряпку слишком мало, и от этого на линолеуме оставались блестящие разводы. Рядом стояло ведро с грязной водой.

— Ты чего? — спросила Нина.

— Пол мою. Не видно?

— Вижу. Тебя никто не просил.

— Я знаю. Просто… — Варя выпрямилась, откинула со лба мокрую прядь. — Я подумала, ты же завтра рано уходишь. Пусть будет чисто. Потом, правда, придётся второй раз пройтись, наверное. Там разводы.

— Придётся, — согласилась Нина.

Она поставила пакеты, сняла пальто и посмотрела на дочь. Варя не стала идеальной. Вчера она забыла про мусор, а в среду долго спорила, надо ли ей идти на дополнительные по математике. Вчера вечером опять хлопнула дверью в ванную. Но на раковине сегодня не стояла Варина чашка. Она стояла на сушилке, вымытая, перевёрнутая вверх дном.

За ужином они сидели друг напротив друга. Нина жарила котлеты, как всегда, и Варя нарезала хлеб, не дожидаясь просьбы. Они говорили о каких-то мелочах. О том, что у классной руководительницы новый шарф, что Нинина начальница опять поменяла график, что у соседей снизу заработала дрель. О том, что было, они не говорили. Но иногда, когда Варя думала, что мать не смотрит, она сворачивала разговор на другое слишком быстро. А когда Нина наливала ей суп, Варя иногда вскидывала на неё глаза, быстро, настороженно, как проверяют, на месте ли дверь.

Телефон Варин, тот самый, с трещиной, зажужжал на столе. Варя глянула на экран, и лицо у неё на секунду стало пустым.

— Папа, — сказала она.

— Не бери, если не хочешь, — сказала Нина.

— Это не звонок. Сообщение. Голосовое.

— Послушай.

Варя поколебалась, потом нажала на экран и положила телефон на стол между тарелками. Громкий, слегка заискивающий голос Олега полился на кухню.

— Варюш, привет, дочка. Это папа. Ты как там? Давно не слышал. Я вот что хотел сказать. У нас тут, знаешь, непросто. Лариса родила, девочка, всё хорошо, но тяжело, сама понимаешь, четверо теперь, а у неё руки одни. Артём ещё эти контрольные не делает, Миша болеет, Соня скучает по тебе, всё спрашивает, где Варя. Я подумал… Ты бы приехала на каникулы, а? Помогла бы немножко. Ты же у нас старшая, ты же умница. Мы бы тебя ждали. И вообще, дочка, ты на нас не обижайся, мы тебя любим. Просто жизнь такая. Ты подумай, ладно? Целую.

Запись щёлкнула и закончилась. Тишина повисла на кухне. В кастрюле шипели невыключенные макароны. Нина не двигалась, только пальцы её слегка сжались на краю стола.

Варя смотрела на телефон. Она долго не двигалась. Потом провела пальцем по экрану, выбрала чат, нажала на значок корзины. Появилось окошко с вопросом. Варя нажала «да». Экран мигнул. Чата не стало.

Она положила телефон экраном вниз, взяла вилку, посмотрела на пустую тарелку и подняла глаза на мать.

— Мам, а котлеты ещё остались?

Нина встала, подошла к плите и заглянула в сковороду. Там лежали две, румяные, ещё тёплые. Она положила обе на тарелку и поставила перед дочерью.

— Ешь, — сказала она.

— Я потом сама сковородку помою.

— Посмотрим.