— Нечего на чужие хоромы заглядываться, Юля: в большом доме теперь живём мы с Вадимом, Олесей и моими сёстрами, а вам с девчонкой хватит и времянки в огороде! — Тамара Степановна стояла на высоком крыльце из серого керамогранита, уперев пухлые руки в бока.
На её ногах красовались мои домашние тапочки из овечьей шерсти с вышитыми серыми незабудками.
Я замерла у калитки. Шестилетняя Катя сжала мои пальцы так сильно, что захрустели суставы. Возле гравийной дорожки, прямо на пожухлой ноябрьской траве, валялся наш синий чемодан с оторванной боковой ручкой. Рядом темнел мой пуховик, распластавшийся по земле мокрыми рукавами.
— Вы с ума сошли? — я шагнула вперед, не выпуская руки дочери. — Что наши вещи делают в грязи? Вадим где?
— Там твой Вадим, где ему и положено быть, — свекровь прищурилась и сбежала на одну ступеньку вниз, преграждая путь к парадной двери. — В спальне гардероб разбирает. Олесины платья на плечики вешает. Устал мужик на твоих стройках спину гнуть задарма.
— На каких моих стройках? — мой голос прозвучал сухо, без привычной дрожи. — Какая Олеся? Вы о ком вообще говорите?
Из-за широких стеклянных дверей террасы показалась тонкая девица лет двадцати пяти. На ней был ядовито-розовый плюшевый костюм. В руке она держала тонкую кружку из тонкого фарфора — подарок моих коллег из водоканала. Девица сделала глоток, смерила меня мутным взглядом продавщицы из пивного отдела у станции и крикнула в глубь дома:
— Вадик! Твоя бывшая притащилась! Скажи ей, чтоб не орала, у меня голова после дороги трещит!
Тяжёлая дубовая створка скрипнула. На порог вышел мой муж. В старых трениках с вытянутыми коленями, в майке-алкоголичке. В руках он держал пачку дешёвых сигарет и пластиковую зажигалку. Глаза бегали по забору, по моим ботинкам, по мокрой траве — куда угодно, только не в лицо.
— Юль, ну чё ты начинаешь сразу? — он нервно щелкнул кремнем, пряча пламя в ладонях. — Зуб Катьке вырвали? Вот и славно. Идите в сарай, там печка протоплена.
— В какой сарай, Вадим? — я почувствовала, как морозный воздух обжигает нёбо. — Мы этот дом сдавать на кадастр через неделю везем. Отец завтра оценщика вызвал. Ты почему замки сменил?
— А потому и сменил! — Тамара Степановна перебила сына, взмахнув короткими пальцами с облупленным лаком. — Дом на кадастре не стоит? Не стоит! Бумажки на право собственности нет? Нет! Кто первый заехал, тот и хозяин! Вадим тут каждую доску на горбу перетаскал, штукатурку месил, пока ты со своими чертежами в кабинетах чаи гоняла! Мои сёстры из района приехали, им жить негде. А ты молодая, не развалишься.
— Он привез две машины гравия и три раза раствор в бетономешалку кинул, — сказала я, глядя прямо в переносицу мужа. — Все деньги от продажи бабушкиной квартиры ушли на фундамент и стены. Отец брал кредит на три миллиона. Ты на шиномонтаже за два года даже на забор не заработал.
— Ты рот-то свой прикрой! — взвизгнула Олеся, высовываясь из-за плеча Вадима. — Он мужчина! Он тут всё контролировал! А ты вечно нос воротила, будто графиня какая! Вадик мне всю правду рассказал, как ты его за человека не считала!
— Помолчи, Олеся, — буркнул муж, но девицу за локоть не отстранил. Наоборот, прижался к её плечу. — Короче, Юля. Документы пока у юриста. Мы иск подаем на признание права за мной. Ты пока перекантуйся во флигеле. Ключ там под кирпичом у водостока.
— Мама, мне холодно, — прошептала Катя, прижимаясь мокрой шапкой к моему бедру. — У меня щека болит.
Тамара Степановна демонстративно развернулась спиной, демонстрируя растоптанные задники моих овечьих тапок.
— Иди, иди, не морозь девку. А то ещё на лекарства клянчить начнешь. В сарае чайник есть, электрический. Завтра поговорим, когда спесь с тебя сойдёт.
Дверь захлопнулась с глухим стуком уплотнителя. Щёлкнул новый английский замок, врезанный прямо в полотно из массива сосны.
Я нагнулась, подняла с земли отсыревший пуховик, вытерла рукавом серую глину и подхватила детский чемодан. На крыльце времянки под яблонями лежал серый силикатный кирпич. Под ним лежал ржавый ключ от навесного замка.
Внутри пахло соляркой, сухой побелкой и старым железом. На узком подоконнике возле деревянной форточки валялся длинный латунный ключ с шестигранной головкой и выбитой заводской маркировкой «Ш-1». Муж две недели назад сунул его под рассохшуюся створку, чтобы рама не стучала от ветра.
— Мам, а мы домой не пойдём? — Катя села на старый диван с продавленными пружинами, не снимая варежек.
— Мы дома, Катюша, — я провела ладонью по холодной щеке дочки. — Просто снимем сапоги здесь.
Цена чужой щедрости
В комнате было зябко, хотя в дальнем углу за фальшстеной тихо и ровно гудел газовый котел. Я нащупала выключатель на распределительной коробке. Под потолком вспыхнула яркая светодиодная лампа, выхватившая серые трубы, манометры и стройные ряды кабелей в металлических гофрах.
Тамара Степановна искренне считала эту постройку старым дедовским сараем для лопат и пустых банок. Вадим, когда отец монтировал здесь насосную станцию и узел распределения тепла, даже не заходил внутрь — сидел в машине, слушал радио и курил.
Я сняла с Кати мокрые ботинки, достала из чемодана шерстяные носки и включила маленький обогреватель «Ветерок», оставшийся от строительной бригады.
— Мам, а папа правда теперь с той тётей дружит? — дочка смотрела на крутящуюся спираль прибора.
— Не думай об этом сейчас. Ложись под плед, я согрею воды.
В дверь постучали. Сначала тихо, потом настойчивее, железом по дереву.
Я шагнула к выходу и повернула задвижку. На пороге стояла тётя Зина — младшая сестра свекрови. В драповом старомодном пальто, с шерстяным платком на плечах. Она держала в руках надколотую эмалированную миску, накрытую серым кухонным полотенцем.
— Юля, вот… пирожки с картошкой, — пробормотала она, старательно отводя взгляд в сторону компостной кучи под яблоней. — Тамара не видела, я в карман сунула. Девчонке отдай, она ж после врача.
— Спасибо, тётя Зина, — я миску не взяла, оставив руки в карманах куртки. — Сами ешьте. Как вам в спальне устроилось? Кровать удобная?
Женщина втянула голову в плечи, посмотрела на серые доски крыльца и тяжело вздохнула:
— Да разве ж я знала, Юленька… Тамара сказала, что вы разводитесь полюбовно, что ты квартиру в городе забираешь, а Вадику этот участок отдала, потому как он его сам поднял. Мы ж с Клавой только утром с поезда сошли, сумки приволокли… А тут эта… Олеся.
— И вы поверили, что Вадим за два года заработал на двухэтажный кирпичный дом с эркером?
— Ну так он матери заливал, что на шиномонтажке долю выкупил, что в день по двадцать тысяч поднимает на перебортовке фур, — тётя Зина нервно поправила край платка. — Тамара всем в деревне растрезвонила: мой Вадька — миллионер, особняк отгрохал, меня на старости забирает! Она ж тридцать лет на ногах у прилавка простояла, в сырой угловой хрущобе с тараканами горбилась, двоих парней без мужа на ноги ставила. Хоть перед пенсией хочет в тепле пожить, на просторе. Сын, говорит, обязан матери угол дать. Разве ж я знала, что тут отцовское всё?
— Знали, — отрезала я. — Когда отец мой на своём прицепе вам в деревню цемент возил на забор, вы прекрасно знали, чья это машина и чьи деньги. Просто удобно было молчать.
Тётя Зина судорожно перехватила миску обеими руками и уставилась на свои стоптанные сапоги:
— Она ж сестра старшая. Разве ей поперёк хоть слово скажешь? Она как на крик изойдёт — святых выноси.
За её спиной на дорожке захрустел гравий. Послышалась тяжёлая поступь свекрови. Тамара Степановна шла тяжело, переваливаясь с ноги на ногу, кутаясь в мой второй шерстяной кардиган, который я держала на даче для прохладных вечеров.
— Зинка! Ты чего тут трёшься? — рявкнула свекровь, не доходя трёх шагов до крыльца. — Иди в дом, там камин растапливать пора, мясо привезли мариновать!
Тётя Зина вздрогнула, сунула мне миску в руки, но я отступила назад, и посудина с глухим стуком упала на ступеньку. Два холодных пирожка покатились по доскам прямо под ноги Тамаре Степановне.
— Брезгуешь, значит? — свекровь прищурилась, тяжело дыша через нос. — Гордая больно. Ничего, до утра посидишь в холодке, спесь-то послетает.
— Тамара Степановна, уйдите отсюда. По-хорошему прошу.
— А то что? — женщина шагнула вперед, обдав меня запахом дешевого табака и копченой колбасы. — Милицию вызовешь? Вызывай! Участковый Коля — племянник моего покойного деверя, мы с ним три часа назад чай пили на кухне. Он посмотрел: чужих нет, муж законный в доме, мать родная в гостях. А то, что вы поссорились — так это семейное дело, суд разберёт через полгода. А до суда мы здесь прописаться успеем, Вадик заявление через Госуслуги уже подал на право пользования.
— На какое право пользования? Земля на отца оформлена.
— А дом — самострой неотмежеванный! — торжествующе оскалилась свекровь. — Твой папаша поленился вовремя техплан в БТИ сдать, сэкономить хотел на налогах! Вот и доэкономился. Кто живет — тот и владеет! А ты на службе сутками пропадаешь, дома холодные макароны, вот мужик и потянулся к той, которая ему в рот смотрит! Олеська ему и рубашки погладила, и ласку дала. А ты сиди теперь со своими чертежами. Баба должна мужа держать, а не трубами командовать!
Она плюнула под порог, подхватила под локоть безмолвную тётю Зину и поволокла её к сияющему окнами особняку.
Я закрыла дверь, повернула железную задвижку и прислонилась лбом к холодному металлу. Сердце колотилось не от обиды — внутри установилась странная, ледяная тишина. Я вспомнила, как два года молчала, когда Вадим на семейных застольях громко стучал кулаком по столу и рассказывал чужой родне: «Я этот проект с нуля поднял, я там всё решаю!». Я молчала, чтобы не позорить его перед матерью. Берегла его самолюбие.
Вот она, цена моего молчания.
Запертая дверь
В девять вечера в большом доме врубили музыку. Из приоткрытых окон террасы доносились пьяные крики, звон рюмок и громкий хохот Олеси. Они праздновали новоселье.
Катя лежала на диване, завернувшись в верблюжье одеяло. Боль после удаления зуба немного утихла, но глаза девочки блестели от жара.
— Мам, — позвала она тонким голоском. — А почему папа нас выгнал? Он больше не любит меня?
Я подошла к ней, села на край продавленного матраса и погладила по спутанным русым волосам:
— Папа просто очень запутался, Катюш. Мы сейчас здесь поспим, а утром дедушка приедет на большой машине.
— А тётя Олеся сказала, что теперь она будет спать на твоей подушке с кружевом, это правда?
Внутри меня что-то окончательно встало на место. Без боли, без крика, без единой слезинки. Просто щелкнул невидимый тумблер, как на рабочей подстанции, когда перекрывают аварийный участок магистрали.
— Нет, Катя. Не будет.
В окно времянки постучали костяшками пальцев. Я подошла к форточке. За стеклом маячило лицо мужа. Он был уже основательно навеселе: куртка нараспашку, щеки красные, шапка на затылке.
— Юлька, открой, — сипло проговорил он в щель. — Поговорить надо.
Я приоткрыла дверь, оставив цепочку на фиксаторе:
— Что тебе надо, Вадим?
— Слушай… ты это… не дуйся, — он переминался с ноги на ногу, пряча глаза. — Ну вышло так. Олеська давно ко мне подкатывала, а тут мать насела: перевози, мол, дом огромный, пять комнат пустуют. Тебе че, жалко? Ну поживите недельку во флигеле, я вам денег дам на первое время. Десятку подкину завтра.
— Десятку? — я посмотрела на его дрожащие от холода пальцы. — Ты отдаешь себе отчет, что ты делаешь? Завтра в восемь утра сюда приедет мой отец с документами на землю и накладными на каждый кирпич.
Муж скривил губы в снисходительной, пьяной ухмылке:
— Да пускай едет твой Андрей Николаевич! Хоть с ОМОНом! У меня мать ветеран торговли, у нее давление двести, она прямо на порог ляжет — и никто её пальцем не тронет. А дом в долях пилить будем через суд. Я чеки на доставку песка показал юристу, он сказал: неотделимые улучшения, половина моя по закону. Так что сиди тихо и не отсвечивай. Завтра тётки оливье доедят, мы подобреем, может, пустим вас в детскую на второй этаж. Если Олеся разрешит.
— Олеся разрешит?
— А чё такого? Она теперь хозяйка. Она мне, между прочим, сына родить обещала, не то что ты со своими вечными выкидышами и дежурствами.
Он развернулся и, покачиваясь, побрел по освещенной фонарями дорожке к яркому крыльцу. На веранде его встретила мать, сунула ему в руку пластиковый стаканчик с наливкой и поцеловала в лысеющий затылок.
Я закрыла дверь и медленно оглядела небольшое пространство котельной.
Стены из белого силикатного кирпича. Справа — главный силовой шкаф в металлическом корпусе под навесным замком. Слева — насосная станция глубокой артезианской скважины с гидроаккумулятором на двести литров. Чуть выше — электронный блок управления газовым котлом и механический привод шиберной заслонки дымохода основного дома.
Отец, когда проектировал коммуникации, усмехался: «Юлька, ты у меня инженер по воде, а я по теплу сорок лет отпахал. Дом должен управляться из одной точки, как корабль. Мало ли какая авария в главном корпусе — перекрыл вентили в котельной, и спи спокойно».
Вадим не знал об этом ничего. Для него трубы были просто кусками крашеного железа, из которых «само течет».
Из трубы большого дома повалил густой серый дым. Они разожгли камин в гостиной. Я видела через окно, как Вадим таскал с заднего двора сырые березовые поленья, сваленные под навесом прямо на мокрую землю. Тяга пока была слабой, пламя только разгоралось.
На часах было без десяти одиннадцать.
Я подошла к подоконнику, взяла в руки длинный латунный шестигранный ключ с выбитым номером «Ш-1». Тот самый, которым муж подпирал рассохшуюся форточку. Холодный металл приятно ожег ладонь.
Дым над коньком
На циферблате электронного щита горели зелёные огоньки: фаза «А», фаза «Б», фаза «В». Основной кабель шел под землей в бронированной оплетке прямо в подвал двухэтажного особняка.
Я накинула куртку, подошла к Кате и тихо сказала:
— Доченька, закрой ушки подушкой и не пугайся. Сейчас будет немного шумно.
— Мама, они там песни поют, — прошептала девочка.
— Больше не поют.
Я подошла к силовому шкафу, открыла дверцу и положила пальцы на три больших чёрных тумблера общего ввода.
Щелк. Щелк. Щелк.
Огромный двухэтажный дом за стеклом мгновенно утонул в непроглядной, чернильной тьме. Погасли панорамные окна гостиной, вырубились гирлянды на веранде, оборвался пьяный вокал из динамиков караоке. На участке воцарилась глухая, плотная тишина, нарушаемая только завыванием ноябрьского ветра в кронах старых яблонь.
В ту же секунду я опустила рубильник питания скважинного насоса. Стрелка манометра плавно поползла к нулю. Воды в системе главного дома больше не было ни капли.
Затем я подняла глаза к верхней части стены, где сквозь кирпичную кладку проходила стальная тяга дымоходного канала. Вставила латунный шестигранник в гнездо механического привода и с силой провернула его по часовой стрелке до упора, пока металл не отозвался глухим щелчком запирающего штифта.
Заслонка-шибер перекрыла жерло трубы на восемьдесят пять процентов.
Сырая береза в огромном камине уже занялась. Едкий, маслянистый, тяжелый дым от сырой коры и мокрой древесины, не найдя выхода в запертую трубу, хлынул обратно в топочную камеру — прямо в просторную гостиную с высокими шестиметровыми потолками и новыми натяжными полотнами.
Прошло ровно три минуты.
Сначала на втором этаже дома распахнулось окно. В темноту высунулась Олеся, истошно заголосившая на весь поселок:
— Пожар! Вадик, мы горим! Где свет?! Где выключатель, сука, ничего не видно!
Следом с грохотом распахнулась дверь террасы. Оттуда клубами, как из паровозной топки, повалил сизый, удушливый дым.
— Воды! Вадька, ведро тащи! — надрывалась Тамара Степановна, вываливаясь на крыльцо в одной ночной сорочке и фланелевом халате. — Кран открой на кухне!
— Нету воды! — донесся хриплый, кашляющий голос мужа из глубины дома. — Сухо в кране! Пусто! Кха-кха… Тётя Зина, окна бейте, дышать нечем!
— Сама бей! — визжала Олеся, выбегая на мерзлую траву босиком, держа в охапке свою леопардовую шубу. — Там чад такой, глаза выедает! Мои вещи, мои сапоги за сорок тысяч сгорят!
Во двор выкатились все пятеро.
Свекровь, перепачканная сажей от подбородка до ушей, судорожно хватала ртом морозный воздух, стоя на четвереньках возле клумбы. Тётя Зина в бигуди и драповом пальто поверх ситцевого халата кашляла так, что сгибалась до самой земли. Тётя Клава прижимала к груди банку с маринованными помидорами, бессмысленно озираясь по сторонам.
Вадим, в одних носках, выскочил последним, волоча за собой дымящийся шерстяной плед, которым безуспешно пытался накрыть топку. Лицо его было черным от копоти, волосы на макушке слегка оплавились.
— Юлька! — заорал он, заметив свет в узком окне времянки. — Юлька, открой! У нас проводка замкнула! Воду дай!
Он подбежал к железной двери флигеля и начал колотить в нее кулаками:
— Открой, тварь! Мать замерзнет сейчас насмерть! Ты че сделала, сука?!
Я медленно подошла к двери, откинула щеколду и распахнула створку настежь.
Я стояла на пороге в теплом свитере, со скрещенными на груди руками. В правой ладони тускло поблескивал латунный шестигранник.
Свекровь, шатаясь, заковыляла ко мне по траве, оставляя на изморози следы босых ног в моих прокопченных тапочках:
— Включи рубильник, гадина… — сипела она, задыхаясь от кашля. — Я тебя посажу… Ты нас сжечь хотела! Убийца!
— Вы же сами сказали, Тамара Степановна, — спокойно произнесла я, глядя прямо в ее слезящиеся от дыма глаза. — Это ваш дом. Вы там хозяева. А я с ребенком во времянке сижу, куда вы нас милостиво выставили. А во времянке печное отопление, тут автономная система. Что там у вас в особняке замкнуло — разбирайтесь сами. Вызывайте пожарных, вызывайте электриков. Платите за вызов.
— Юля, дай ключи от подвала! — взмолился муж, подбегая ближе и дрожа всем телом на ледяном ветру. — Там же перекрыть можно! Там мороз на улице минус два! Дом выстудит за два часа, трубы отопления полопаются!
— Пусть лопаются, — ответила я ровным голосом. — Вы же сказали, что дом ничейный, пока комиссия не приняла. Вот пусть ничейный дом и замерзает. Вам же с дочкой времянки хватало? Ну так нам и сейчас тепло. А вы садитесь в свою кредитную машину, заводите мотор и грейтесь.
— Юленька… — заскулила тётя Зина, трясясь у забора. — Холодно ж как… Пусти Христа ради погреться, ноги зашлись совсем…
— Ключ от машины у Вадима в кармане, — я сделала шаг назад и взялась за край двери. — Там печка работает. До утра досидите.
— Да пошла ты! — взвизгнула Олеся, отряхивая шубу от хлопьев сажи. — Вадик, открывай тачку, я околела! Поехали отсюда в город, к чертовой матери! Нищеброд проклятый, особняк он построил! Даже воды в сортире нет!
Дверь времянки захлопнулась. Я задвинула железный засов.
Через пять минут во дворе загудел мотор старой машины. В узкую щель занавески было видно, как все пятеро набились в тесный салон, прижимаясь друг к другу закопченными телами. Двухэтажный дом стоял в темноте, из открытых настежь дверей террасы медленно вытекал серый березовый дым, оседая черной гарью на свежевыкрашенных белых карнизах.
Чужие следы на снегу
К семи утра ударил настоящий заморозок. Трава во дворе побелела, лужи возле водостока затянуло мутным ледком. Белая машина мужа стояла у забора с заглохшим мотором — бензин в баке кончился еще на рассвете.
Ровно в восемь утра гравий у ворот захрустел под тяжелыми колесами. Во двор тяжело въехал синий грузовик с надписью «Аварийная служба водоканала» на борту, а следом за ним — старенький, но ухоженный темно-зеленый внедорожник моего отца.
Из джипа вышел Андрей Николаевич. В теплой рабочей куртке, в высоких кожаных ботинках, с толстой кожаной папкой под мышкой. Следом из кабины грузовика спрыгнули четверо крепких мужчин в спецовках с монтировками и разводными ключами в руках.
Дверца легковушки со скрипом отворилась. Из нее буквально вывалилась Тамара Степановна. Лицо ее посерело, губы посинели от холода, шерстяной платок сполз на шею.
— Сват! — хрипло закричала она, пытаясь распрямить затекшую спину. — Сват, уйми свою девку сумасшедшую! Она нас чуть угарным газом не потравила!
Отец даже не повернул головы в ее сторону. Он подошел к крыльцу времянки, где я уже стояла одетая, держа за руку умытую и причесанную Катю.
— Живы? — коротко спросил отец, глядя мне в глаза.
— Живы, пап.
— Документы на дом и землю я привез. Выписка из ЕГРН свежая, вчерашним числом зарегистрировали ввод в эксплуатацию по дачной амнистии. Собственник участка — я. Дом оформлен на меня.
Он повернулся к рабочим и махнул рукой в сторону открытой веранды:
— Ребята, зайдите в дом. Все чужие баулы, тряпки, банки — вынести за калитку на обочину дороги. Срок — пятнадцать минут. Хозяев этой помойки предупредите: если хоть один шаг сделают через порог — вызываем наряд Росгвардии по кнопке тревожной сигнализации. Договор на охрану подписан сегодня в семь утра.
— Андрей Николаевич! — из машины выскочил Вадим. Он был в одном носке, вторая нога была обмотана грязной тряпкой. — Вы не имеете права! Я муж! Мы в браке строили!
Отец медленно повернулся к зятю. Достал из папки сложенный вчетверо лист бумаги:
— Вот решение мирового судьи о принятии заявления на развод от Юлии. А вот досудебная претензия о незаконном проникновении со взломом на частную территорию и порче имущества. Ущерб от копоти в доме оценщик предварительно оценил в четыреста пятьдесят тысяч рублей. Будешь орать — повешу на тебя через суд каждую копейку. Твоей зарплаты на шиномонтаже как раз лет на восемь хватит, с учетом вычета алиментов на Катю.
Вадим замер с открытым ртом. Сажа на его щеках пошла пятнами от выступившего пота.
Из машины с визгом выскочила Олеся. Она выхватила свой розовый чемодан, который рабочий уже выставил на траву, и с ненавистью швырнула в лицо Вадиму связку ключей:
— Печник недоделанный! Миллионер картонный! Чтоб я еще раз на твои сказки повелась! Пошел ты к черту со своей мамочкой и особняком прокопченным!
Она застучала каблуками по замерзшей дороге в сторону автобусной остановки, даже не оглянувшись.
Тётя Зина и тётя Клава молча, торопливо подхватили свои клетчатые сумки и поплелись следом, пряча лица в воротники. Тамара Степановна попыталась что-то прокричать им в спину, но закашлялась, схватилась за сердце и повалилась на заднее сиденье машины сына.
— Уезжай, Вадим, — тихо сказала я, глядя на человека, с которым прожила семь лет. — Машину забери. Кредит за нее сам доплатишь.
Он посмотрел на меня, потом на отца, потом на четверых рабочих, которые молча стояли у крыльца с монтировками в руках. Ничего не ответил. Сел за руль, захлопнул дверь и с третьей попытки завел замерзший двигатель. Машина, дергаясь и чихая сизым дымом, выползла со двора и скрылась за поворотом.
В воздухе пахло гарью, морозной хвоей и сырой землей.
Мы зашли во флигель. Отец достал из термоса горячий чай с чабрецом и налил в пластиковый стаканчик.
Катя подошла к порогу, аккуратно сняла свои маленькие резиновые сапожки и поставила их на узкую электрическую сушилку у стены. Нажала маленькую круглую кнопку на корпусе. Загорелась крошечная зеленая лампочка. Прибор тихо зажужжал, отдавая первое тепло.
Девочка повернулась ко мне и улыбнулась беззубым ртом:
— Мам, смотри. Сами сохнут.
— Совсем совесть потеряла? Ты зачем карту маме заблокировала? Она не смогла оплатить счет в ресторане, — негодовал муж