Пианино «Красный Октябрь» стояло в большой комнате с восемьдесят шестого года. Родители купили его в рассрочку, когда Оле было пять, и полтора года платили за него из маминой зарплаты библиотекаря. Папа тогда шутил, что они единственная семья в подъезде, у которой пианино дороже холодильника. Холодильник был старый, «Саратов», гудел по ночам, как трактор. Новый купили только через два года, когда рассрочку закрыли.
На крышке пианино всегда стояли фотографии. Родители на свадьбе, мама в короткой фате, папа с непривычно серьёзным лицом. Папа в морской форме, ещё до знакомства с мамой. Мама с маленькой Олей на руках, у подъезда этого самого дома. И общая, цветная, уже девяностых: все четверо, с братом Стасом, на даче, за столом с арбузом.
Трёшку на Кутузова родители купили в восьмидесятом, кооперативную, и почти пятнадцать лет выплачивали пай. Платили тяжело. Папа годами работал на двух работах, мама шила на заказ по ночам. Отказывали себе во всём: Оля до восьмого класса донашивала одежду за двоюродной сестрой.
Когда родителям было уже за семьдесят, они решили переехать в мамину родную деревню под Костромой. Папа давно мечтал о рыбалке и тишине, мама о своём огороде. Встал вопрос: что делать с квартирой.
Стас хотел продать и поделить. Говорил, что у него ипотека, двое детей, что ему нужнее. Оля молчала: ей казалось неправильным торговаться с родителями. Спорили почти год. Стас обижался, не приезжал на праздники, однажды кричал на отца по телефону так, что мама потом плакала. В конце концов родители решили сами. Стасу отдали деньги от продажи дачи и свои сбережения, сколько было. Квартиру подарили Оле.
— Ты за нами смотрела, — сказала мама. — Ты к нам каждую неделю ездила. И ты эту квартиру не продашь. Мы знаем.
Оля не продала. Прошло шесть лет. Стас со временем отаял, приезжал на Новый год. Родители звонили по воскресеньям из деревни, папа хвастался уловом, мама рассказывала про помидоры.
С Иваном Ольга познакомилась через год после того, как получила квартиру. Он работал диспетчером в транспортной компании, был спокойный, немного неуклюжий, хорошо готовил плов. Своего жилья у него не было никогда: сначала общежитие техникума, потом съёмные комнаты, потом съёмная однушка с другом. После свадьбы он переехал к Ольге.
— Ничего себе, — сказал он, первый раз войдя в большую комнату. — Это у тебя пианино? Настоящее?
— Мамино. Я на нём в детстве играла. Сейчас уже только «Собачий вальс» помню.
У Ивана была младшая сестра, Катя. Екатерина. На четыре года моложе, двое детей: Миша девяти лет и Соня шести. С первым мужем, отцом Миши, Катя развелась, когда сыну было два года. Тогда родители Ивана и Кати, люди небогатые, продали гараж и старую «Ниву», добавили накопления и купили дочери двушку в панельном доме на окраине. Подарили. Чтобы у неё с ребёнком был свой угол. Через год Катя вышла замуж второй раз, родила Соню. Второй брак продержался три года.
Иван помогал сестре всегда. Сколько Ольга его знала. Сначала по мелочи: починить кран, отвезти детей к врачу, посидеть вечером. Потом деньгами. Пять тысяч до зарплаты. Десять на зимние сапоги Мише. Пятнадцать на коммуналку, потому что бывший муж опять задержал алименты.
Ольга не возражала. Ей самой было жалко Катю: одна, с двумя детьми, маникюр на дому, нестабильный заработок. Она и сама помогала. Покупала детям одежду к школе, к садику. Оплачивала Мише бассейн, а Соне танцы. На дни рождения дарила хорошие подарки: велосипед, планшет, большой конструктор. Иногда забирала племянников на выходные к себе, водила в кино, в зоопарк, кормила блинами.
Катя благодарила. Обнимала, говорила: «Оля, ты золото, что бы я без тебя делала». Но каждый раз, приходя в гости, она ходила по квартире и вздыхала.
— Господи, какие у тебя потолки. Три метра? А у меня два с половиной, хоть головой бейся. И три комнаты. Вас двое, а комнат три. А мы втроём в двушке, Мишка с Сонькой в одной комнате, дерутся каждый вечер. Мне самой спать негде, я на диване в зале.
— Катя, ну вы же можете поменяться на большую, с доплатой.
— С какой доплатой, Оля? У меня денег нет. Вот у тебя повезло. Родители подарили.
— Тебе тоже родители подарили.
— Ну да. Двушку. На окраине.
Года через два Иван начал повторять за сестрой.
— Оля, ну правда, у Кати тесно. Ты бы видела, как они там живут. Дети в одной комнате, она на диване. А у нас третья комната вообще пустая стоит. Кабинет твой. Ты в нём раз в неделю бумажки свои смотришь.
— Ваня, я в нём работаю. Сметы считаю по вечерам.
— Можно и на кухне посчитать.
Он стал сравнивать вслух. Количество комнат, метры, этажи. Однажды за ужином сказал:
— Вот смешно. Вас у родителей двое было, тебе трёшка досталась, Стасу деньги. А нас двое, Кате двушку подарили, мне ничего. Я вообще без всего.
Ольга не знала, что на это ответить. Она начала чувствовать себя виноватой. За потолки, за третью комнату, за пианино. Как будто это она что-то у кого-то отняла.
В конце октября Катя позвонила вечером.
— Оля, у меня беда. У соседей сверху трубу прорвало, у меня в ванной весь потолок рухнул, плитка отвалилась. Надо всё переделывать. Можно мы у вас неделю поживём? Пока мастера делают? С детьми жить в этой пыли невозможно.
Ольга даже не успела ответить. Иван, который слушал разговор с дивана, уже кричал в трубку:
— Конечно, Катя! Приезжайте! Места хватит!
Катя с детьми приехала на следующий день. Три больших сумки, два детских рюкзака, самокат, коробка с игрушками.
Ольга отдала им свою спальню, детям. Сами с Иваном перешли в кабинет, на раскладной диван. Катя расположилась в большой комнате, на диване у пианино.
Неделя прошла. Потом вторая. Катя говорила, что мастера тянут, что плитку не ту привезли, что сантехник запил. Ольга ждала.
Через месяц квартиру было не узнать. В спальне, где Ольга спала с тех пор, как родители уехали в деревню, теперь были разбросаны детские вещи, на обоях появились наклейки с единорогами. В большой комнате стояла сушилка с бельём, на подоконниках лежала косметика Кати, на журнальном столике её лампа для маникюра. По вечерам у Кати бывали клиентки: она делала ногти прямо в гостиной. В ванной пахло ацетоном.
Иван ничего не замечал. Он радовался. Играл с племянниками в приставку, по выходным ходил с ними в парк, готовил всем плов. Говорил: «Как хорошо, когда большая семья».
Ольга возвращалась с работы и не узнавала свой дом.
Однажды в декабре она пришла раньше обычного. В большой комнате никого не было, Катя повела детей на танцы. Ольга прошла к пианино, чтобы взять с крышки ноты, которые хотела показать Соне.
Фотографий на крышке не было.
Вместо них стояла огромная коробка с конструктором и лежали кукольные платья. Ольга застыла. Обошла комнату. Фотографий не было нигде. Ни свадебной, ни папиной в форме, ни мамы с маленькой Олей у подъезда.
Она нашла их через десять минут, на балконе. В картонной коробке из-под Мишиных кроссовок, вперемешку с какими-то пакетами. Свадебная фотография лежала стеклом вниз. На рамке с папой в морской форме была трещина.
Когда вечером вернулась Катя, Ольга вышла ей навстречу с коробкой в руках.
— Катя. Зачем ты убрала мамины фотографии?
Катя пожала плечами.
— Ой, Оля, ну Соньке надо было куда-то кукольный домик поставить. На полу неудобно. А на пианино как раз место. Я аккуратно убрала, не переживай.
— Аккуратно? Рамка треснула. Они на балконе лежали, в коробке, на холоде.
— Ну извини. Я не знала, что они тебе так важны.
Иван вышел из кухни, вытирая руки полотенцем.
— Что случилось?
— Катя убрала фотографии моих родителей на балкон. В коробку из-под обуви.
— И что? — Иван посмотрел на неё с недоумением. — Оля, ну это же просто фотографии. Детям надо было место. Ты чего на ровном месте истерику устраиваешь? Поставишь обратно, когда они уедут.
— Когда они уедут, Ваня?
— Ну, когда ремонт закончат.
Ольга поставила коробку на пол. Повернулась к Кате.
— Катя. Назови мне дату. Точную. Когда закончится ремонт в твоей ванной.
Катя посмотрела на брата. Потом на Ольгу. Потом вдруг вздохнула и махнула рукой.
— Да закончился он давно. Ещё три недели назад. Мастера всё сделали, плитку положили. Там у меня теперь красиво. Просто… Оля, ну честно? Не хочу я туда возвращаться. Там тесно, там дети друг у друга на головах. А тут просторно. Детям хорошо. Мне хорошо. Ваня рядом.
Ольга молчала.
— Оля, — Иван подошёл, взял её за плечо. — Ну подумаешь. Ну пусть поживут ещё. Месяца три. До весны. Детям тут правда лучше. Им в школу отсюда ближе, я уже узнавал. Ну потерпи.
— Нет, Ваня.
— Что «нет»?
— Нет, я не буду терпеть ещё три месяца. Это квартира моих родителей. Не общежитие. Я тут живу. Я хочу спать в своей спальне. Я хочу, чтобы фотографии моих родителей стояли там, где они стоят сорок лет. Катя, у тебя есть своя квартира. С новой ванной. Возвращайся туда.
Катя переглянулась с братом. Что-то в этом взгляде Ольге не понравилось. Слишком быстро, слишком понимающе.
— Ладно, — сказала Катя. — Раз так, давай по-честному. Я тебе предложу. Давай обменяемся квартирами, тебе и двушки хватит! А у меня дети, мне твоя трёшка нужнее! Вас двое, нас трое. Это же справедливо. Ты переезжаешь ко мне, я к тебе. Оформим через нотариуса, мену. Всё законно.
Ольга не сразу поняла, что услышала.
Она посмотрела на Ивана. Он стоял рядом, у двери на кухню, с полотенцем в руках. Не возмутился. Не засмеялся. Не сказал: «Катя, ты что, с ума сошла?» Он смотрел в пол.
И Ольга поняла. Они это обсуждали. Давно. Без неё.
— Ваня, — сказала она тихо. — Ты знал?
Иван поднял глаза. Помолчал. Потом сказал, медленно, будто давно готовил эти слова:
— Оля, ну а что такого? Я считаю, это правильно. Нас двое, нам двушки хватит. Детей у нас нет. А у Кати двое. Им нужно больше места. Это же справедливо. Ну подумай. Тебе эта трёшка досталась просто так. А Катя одна детей поднимает.
— Просто так?
— Ну да. Тебе подарили. Ты ничего за неё не платила.
— Мне её подарили родители. Которые за неё пятнадцать лет пай выплачивали. Папа на двух работах. Мама ночами шила. И Кате, между прочим, тоже подарили квартиру. Ваши родители. Гараж и машину для этого продали.
— Ну так у Кати двушка. А у тебя трёшка. Разница-то есть.
— Сколько вы это обсуждаете?
Катя ответила за брата, спокойно, без всякого смущения:
— С лета. Я Ване ещё летом сказала: Оля добрая, она поймёт. Надо только правильно подать. Ну вот я и пожила тут, чтобы ты посмотрела, как нам тесно у себя будет. Чтобы сама предложила.
Ольга засмеялась. Смех вышел короткий, неприятный, ей самой не понравился.
— Значит, ремонт в ванной. Труба у соседей. Неделя.
— Ну, трубу правда прорвало, — обиделась Катя. — Я не врала.
Ольга ушла в кабинет и закрыла за собой дверь.
Она села на раскладной диван, на котором спала уже два месяца, и долго смотрела в стену. Вспоминала. Велосипед Мише на день рождения, двенадцать тысяч. Планшет Соне. Бассейн, каждый месяц по три тысячи. Танцы. Зимние куртки, которые она сама выбирала в торговом центре, чтобы были тёплые и красивые. Выходные с племянниками, блины, зоопарк. Деньги, которые Иван переводил сестре, а потом говорил Ольге: «У меня до зарплаты не хватает». Она ни разу не сказала нет. Ни разу не посчитала.
А они, оказывается, считали. Её потолки, её комнаты. Её пианино. С лета.
Иван пришёл в кабинет поздно вечером, когда дети уже спали. Сел на край дивана.
— Оля. Ну хватит дуться. Ты ведёшь себя как эгоистка. Ты думаешь только о себе. О своих фотографиях, о своём пианино. А там дети. Живые дети. Можно хоть раз подумать не о себе?
Ольга посмотрела на него.
— Ваня. А ты сам чем пожертвовал? Хоть раз? Для Кати, для меня, для кого угодно?
— В смысле?
— В прямом. Ты живёшь в моей квартире пять лет. Ты не платил за неё ни рубля. Ни ипотеки, ни аренды. Коммуналку пополам, и то не всегда. Ты Кате помогаешь моими деньгами, когда своих не хватает. Мишин бассейн оплачиваю я. Сонины танцы тоже я. Велосипед, планшет, куртки, всё я. И теперь ты хочешь, чтобы я отдала твоей сестре квартиру своих родителей. Скажи мне, чем ты сам пожертвовал? Хоть чем-нибудь?
Иван открыл рот. Закрыл.
— Ну… Я с детьми гуляю. Я плов готовлю. Я Кате кран чинил.
— Кран.
— Да при чём тут это! — Он вскочил. — Ты всё переворачиваешь! Ты считаешь, как бухгалтер! В семье так не считают! Ты просто жадная, Оля! Всегда была жадная, только прикидывалась доброй!
Он вышел, хлопнув дверью. Ольга слышала, как он ушёл на кухню к сестре и они там долго шептались.
Она не спала до трёх. Потом уснула на неудобном раскладном диване, а проснулась в семь, сразу, как будто кто-то её толкнул.
Утром, когда все сели завтракать, Ольга вышла на кухню одетая, с сумкой на плече.
— Катя. Я тебя прошу освободить мою квартиру до воскресенья. До вечера воскресенья. У тебя есть своя квартира с новой ванной. Ты туда вернёшься.
Катя медленно положила ложку.
— Ты что, нас выгоняешь? С детьми? Под Новый год?
— Ты живёшь у меня два месяца. Ремонт закончился три недели назад. Ты сама сказала. Твоя квартира тебя ждёт.
— Ты жестокая! — Катя вскочила. — Ты бессердечная! У тебя самой детей нет, вот ты и не понимаешь! Ты моих детей на улицу выставляешь!
Миша и Соня перестали есть и испуганно смотрели на мать.
— Катя, не при детях, — сказала Ольга. — Не на улицу, а домой. К себе.
Иван поднялся из-за стола. Лицо у него было бледное, губы сжаты.
— Значит, так, Оля. Если Катя уходит, я ухожу с ней. Навсегда. Я сестру с детьми не брошу. Выбирай.
В кухне стало тихо. Только гудел холодильник, новый, тот, что Ольга купила три года назад, когда отказал старый.
Ольга посмотрела на мужа. Пять лет. Плов. Пианино, на котором он не умел играть даже «Собачий вальс». Слово «просто так».
— Хорошо, — сказала она.
Она прошла в кабинет. Достала из-за дивана его большой чёрный чемодан на колёсиках. Открыла шкаф. Сложила его рубашки, свитера, джинсы, бельё, носки. Ремни. Зарядку. Его бритву из ванной. Потом открыла ящик комода, где лежали документы, и вынула всё, что было его: паспорт, военный билет, трудовую книжку, полис, диплом техникума. Сложила в отдельную папку, положила сверху в чемодан.
Застегнула молнию. Выкатила чемодан в коридор и поставила у двери.
Иван стоял на пороге кухни и смотрел.
— Ты… Ты чего это?
— Ты сказал: выбирай. Я выбрала. Ты уходишь с Катей. Вот твои вещи. Вот документы. В воскресенье, вместе с сестрой.
— Оля… Я же… Я же не это имел в виду.
— А что ты имел в виду?
Он молчал. Ольга видела, как он растерянно смотрит то на чемодан, то на неё, то на сестру. Он явно рассчитывал на другое. Что она испугается. Что заплачет, обнимет, скажет: «Ваня, не уходи, пусть Катя живёт сколько хочет».
Катя тоже молчала. Ольга видела, как сестра мужа что-то быстро соображает. Вот брат с чемоданом. Вот её двушка, сорок восемь метров. Две комнаты, двое детей. И теперь ещё взрослый мужик, которому тоже где-то надо спать.
— Оля, — сказала вдруг Катя совсем другим голосом. — Ну погоди. Ну чего ты сразу. Я же не всерьёз про обмен. Я так, сгоряча. Ну не хочешь меняться, не надо. Давай без этого. Ваня, скажи ей.
Иван ничего не сказал.
— Воскресенье, — повторила Ольга. — До вечера.
Она надела куртку и ушла на работу.
Вечером ей позвонила Галина Ивановна, мать Ивана и Кати. Звонила она редко, по праздникам, и Ольга сразу поняла зачем.
— Оленька. Мне Катя звонила, плакала. Ты уж прости её, дурёху. И Ваньку прости. Может, пусть поживут до весны? Дети ведь.
— Галина Ивановна, у Кати есть квартира. Вы её сами ей покупали.
В трубке помолчали.
— Покупали, — сказала свекровь тише. — Гараж продали, «Ниву» продали. Отец до сих пор жалеет, на автобусе на дачу к куме ездит. — Она вздохнула. — Я ведь ей говорила, Оля. Ещё летом, когда она про обмен этот завела. Говорила: не лезь в чужое, у тебя своё есть. Не послушала. И Ванька за ней. Он с детства за ней, как привязанный.
— Вы знали?
— Знала. Думала, поговорят и забудут. — Галина Ивановна помолчала. — Ладно, Оля. Поступай как знаешь. Я тебе не указ.
Три дня в квартире было тихо, как в библиотеке. Катя собирала вещи, Иван ходил мрачный и почти не разговаривал. Дети вели себя примерно, Соня один раз пришла к Ольге в кабинет и молча положила ей на колени рисунок: дом, солнце, четыре человечка. Ольга посмотрела на рисунок и убрала его в ящик стола.
В воскресенье днём приехало такси с большим багажником. Иван вынес Катины сумки, детские рюкзаки, самокат, коробку с игрушками. Потом свой чемодан. Миша на пороге оглянулся.
— Тётя Оля, а можно мы к тебе ещё в гости придём?
Ольга присела, поправила ему шапку.
— Посмотрим, Миша. Беги, такси ждёт.
Иван уходил последним. Остановился в дверях, долго смотрел на неё.
— Ты пожалеешь. Ты одна останешься. В своей трёшке.
— Ключи, Ваня.
Он положил ключи на полку и вышел.
Вечером Ольга вернулась в свою спальню. Сняла с кровати детское бельё с машинками, постелила своё. На обоях у изголовья осталось семь наклеек с единорогами. Она подцепила ногтем первую, потянула. Наклейка отошла вместе с полоской бумажного слоя обоев. Ольга подумала и оставила остальные. Ремонт в этой комнате давно напрашивался.
Через неделю Иван позвонил.
— Оля. Можно я вернусь? Я тут у Кати на кухне сплю, на раскладушке. Дети орут, Катя орёт. Её клиентки по вечерам приходят. Я так не могу. Я всё понял. Я больше в твою квартиру лезть не буду. И про Катю ни слова. Честно.
— Ваня, я в понедельник подала заявление на развод.
— Что?
— На развод. В суд. Ты получишь извещение.
— Оля… Ты серьёзно? Из-за квартиры?
— Из-за «просто так», Ваня.
Он долго молчал в трубке. Потом сказал: «Ну и сиди там со своим пианино». И отключился.
Развели их в феврале. Делить было почти нечего: квартира являлась личным имуществом Ольги, полученным в дар от родителей задолго до брака, машины не было, общих накоплений тоже. Иван на заседание пришёл, сидел у стены, на Ольгу не смотрел. На вопросы судьи отвечал коротко: «Не возражаю».
После заседания Ольга поехала домой на метро. В подъезде пахло чьими-то пирогами. Она поднялась на третий этаж, открыла дверь.
В квартире было тихо. Ни телевизора, ни приставки, ни голосов. Ольга разулась, прошла в большую комнату. Пианино стояло пустое, со стёртым в одном месте лаком, там, где Соня ставила свой кукольный домик.
Коробка с фотографиями всё ещё стояла в кабинете, в углу. Ольга не трогала её с декабря. Всё как-то не было сил. Теперь она принесла коробку в большую комнату и села на пол.
Достала свадебную фотографию. Протёрла рукавом стекло. Поставила на крышку пианино, слева, где она стояла всегда. Потом маму с маленькой Олей у подъезда. Потом общую, с арбузом, все четверо. Папу в морской форме она долго держала в руках, разглядывала трещину на рамке. В субботу надо будет заехать в багетную мастерскую на Садовой. Ольга поставила его на место, рядом с мамой, прямо так, с трещиной.
Потом подняла крышку клавиатуры. Клавиши были желтоватые, одна, «ре» второй октавы, западала ещё с её детства. Ольга села на круглый табурет, который мама когда-то обтянула бордовым бархатом, и неловко положила пальцы на клавиши.
Из всего, что мама с ней разучивала, руки помнили только «Собачий вальс». Ольга сыграла его один раз, медленно, с двумя ошибками. Потом второй раз, почти без ошибок. Западающее «ре» глухо стукнуло, как в восемьдесят шестом.
Она сыграла и в третий раз. Просто так.
— Совесть у вас есть? Себе по третьей порции накладываете, а ребёнка накормить забыли? — мать подруги с грохотом поставила тарелку