Шарф Анна вязала три недели. Серый, мягкий, из хорошей шерсти с кашемиром, на который ушло почти полторы тысячи. Узор «косы», как учила бабушка, по краям аккуратная кайма. Вязала по вечерам, после смены, пока Николай смотрел футбол. Хотела подарить свекрови на Новый год. Галина Петровна как раз жаловалась, что у неё мёрзнет шея.
Свекровь развернула шуршащую бумагу, двумя пальцами достала шарф, подержала на весу.
— Это что, самовязка? — Она повернулась к гостям, сидевшим за столом. — Смотрите, мне Анечка шарфик связала. Как в деревне. Помню, у нас в детском саду нянечка такие вязала.
За столом засмеялись. Двоюродная сестра Николая, Кира, прыснула в салфетку. Николай улыбнулся.
— Мама, ну ничего, тёплый же.
— Тёплый, — согласилась Галина Петровна. — Барону в лежанку как раз.
Барон был её пожилой шпиц. Через неделю Анна увидела свой шарф в собачьей корзинке у батареи в коридоре. Барон спал на нём, свернувшись клубком.
Так было все шесть лет.
Анна выросла в посёлке Красный Яр, в трёхстах километрах от областного центра. Мама работала дояркой на ферме, отца Анна не знала. Растила её в основном бабушка, Валентина Степановна, бывшая сельская учительница. Бабушка научила её читать в четыре года, вязать в шесть, а в шестнадцать отправила учиться в город, в медицинский колледж, хотя мама плакала и говорила, что одну девочку в город не отпустит.
— Отпустишь, — сказала тогда бабушка. — Пусть видит жизнь. А в обиду себя не даст. Я её учила.
Анна стала фармацевтом. Работала в аптечной сети, в аптеке у метро. С Николаем познакомилась там же: он пришёл за таблетками от головной боли, разговорились. Николай был инженером в проектном институте, вежливым, начитанным, из «хорошей семьи», как он сам говорил с лёгкой иронией.
Семья у него действительно была хорошая. По меркам самой семьи. Отец, ныне живущий отдельно с новой женой, был доцентом в политехе. Мать, Галина Петровна, тридцать лет проработала заведующей отделом в областной библиотеке и считала себя человеком высокой культуры. Жила она в большой трёхкомнатной квартире в старом центре, с лепниной и высокими потолками. Квартира принадлежала Галине Петровне единолично.
После свадьбы Николай и Анна поселились у неё.
— Временно, — говорил Николай. — Пока накопим на своё. У мамы три комнаты, места полно. И ей одной скучно.
Галина Петровна разрешила молодым жить у неё, но постоянно давала понять, что это её дом и её правила.
«Временно» длилось шесть лет.
С первого дня Галина Петровна дала понять, что невестка ей не пара. Не говорила прямо. Галина Петровна вообще никогда ничего не говорила прямо. Она говорила с улыбкой, мягко, будто шутя.
— Анечка, а у вас в Красном Яре книги-то были? Или только сельхозкалендарь?
— Анечка, ты эту кофточку на рынке купила? Ну конечно, где же ещё.
— Анечка у нас фармацевт. Таблетки продаёт. Ну, это тоже кому-то нужно.
Гости смеялись. Николай улыбался.
На праздниках Анна обслуживала всю родню мужа. Тётя Нина с мужем, Кира с женихом, двоюродный брат Стас, подруги Галины Петровны по библиотеке. Человек дввенадцать-пятнадцать. Анна готовила с утра: салаты, горячее, пироги. Потом весь вечер бегала из кухни в гостиную: подать, убрать, принести чистые тарелки. Сесть за стол ей удавалось только к десерту. Её место было на табуретке с краю, у двери на кухню. Чтобы удобнее было бегать.
— Анечка у нас хозяйственная, — говорила свекровь гостям. — Деревенская закалка. Мы-то так не умеем.
Однажды, на Восьмое марта, Анна подарила свекрови набор хорошего крема, французского, за четыре тысячи. Галина Петровна повертела коробку и сказала: «Спасибо, Анечка. Мне такое не подходит, кожа чувствительная. Отдам Кирочке». И отдала тут же, через стол.
Анна пробовала говорить с мужем.
— Коля, мне обидно. Твоя мама всё время надо мной смеётся. При всех. Про деревню, про работу, про одежду. Ты же слышишь.
— Аня, ну это же юмор. У мамы такое чувство юмора. Ты слишком всё близко к сердцу принимаешь.
— А шарф в собачьей корзине — тоже юмор?
— Ну, может, ей просто не понравилось. Не будь такой обидчивой.
Она пробовала ещё. Через год. Через два. Николай раздражался, говорил, что она придирается к его матери, что мать пожилой человек и её надо уважать, что Анна «вечно ищет повод». Потом Анна перестала пробовать. Просто перестала ждать.
Единственным человеком, кто всегда был на её стороне, оставалась бабушка. Анна звонила ей каждое воскресенье. Бабушка жила одна в Красном Яре, в старом деревянном доме с огородом. В восемьдесят два года сама копала картошку и солила грузди.
На свадьбе Анны бабушка единственная из её родни сидела за столом рядом с Галиной Петровной. Анна потом узнала, что свекровь сказала ей что-то вроде: «Ну что ж, у Коленьки своя голова, сам выбрал». А бабушка ответила спокойно, на весь стол: «Выбрал, и правильно. Девочка у меня золотая. Только смотрите, чтоб вы её не уронили. Я ведь узнаю».
Галина Петровна тогда покраснела и замолчала. Анна до сих пор помнила это.
Про шарф в собачьей корзинке Анна бабушке не рассказывала. И про табуретку у двери тоже. Не хотела расстраивать. Но бабушка всё равно как-то чувствовала.
— Анюта, — сказала она однажды, на третий год, в воскресенье. — Ты чего голос такой? Опять свекровь?
— Да нет, бабушка. Устала просто.
— Не ври бабке. — Бабушка помолчала в трубке. — Ты вот что запомни. Уважение не выслуживают. Его либо дают, либо нет. Если не дают, сколько ни старайся, не дадут. Только себя потеряешь.
— Бабушка, ну это же семья.
— Семья — это где тебя берегут. А где на тебе едут, там не семья. Там телега.
Анна тогда засмеялась. А потом долго вспоминала эти слова, когда несла с кухни очередное блюдо мимо смеющихся гостей.
Два года назад бабушка продала дом в Красном Яре. Сказала, что ей тяжело одной, и переехала к маме Анны, в соседнюю деревню. Деньги за дом и все свои сбережения, сколько было, положила на вклад. А в банке оформила завещание на этот вклад — на Анну.
— Это тебе, Анюта, — сказала она внучке по телефону. — Я уже распорядилась. На своё жильё. Чтобы ты ни у кого из милости не жила. Ни у свекрови, ни у кого.
Зимой бабушки не стало. Анна ездила к нотариусу, оформляла наследственные права. Весной, после всех процедур, деньги перешли к ней. Два миллиона восемьдесят тысяч.
Анна долго сидела на кухне, держа телефон. Потом пошла в ванную, включила воду, чтобы никто не слышал, и плакала минут двадцать.
Вечером она сказала Николаю. Коротко, без подробностей. Что бабушка оставила ей деньги. Что она хочет купить квартиру. Хоть маленькую. Свою.
Николай слушал очень внимательно. Потом обнял её.
— Аня. Я так тебе сочувствую. Бабушка у тебя была замечательная.
Анна удивилась. Он никогда раньше не говорил о бабушке хорошо. Он вообще никогда о ней не говорил.
Через три дня Галина Петровна позвонила невестке сама. Впервые за шесть лет.
— Анечка, здравствуй, дорогая. Ты в субботу свободна? Я тут пирог с вишней испекла, приходи на обед. Посидим, поговорим. По-семейному.
Анна чуть не уронила телефон. Они жили в одной квартире, но свекровь позвонила ей на мобильный, как гостье. И приглашала на обед, будто в другой город.
В субботу Галина Петровна накрыла стол в гостиной, с хрусталём и салфетками. Усадила Анну не на табуретку у двери, а в мягкое кресло. Подкладывала ей пирог. Спрашивала о работе. Хвалила её кофточку.
— Какой цвет красивый, Анечка. Тебе идёт.
Это была та же кофточка, которую она полгода назад назвала «рыночной».
Через неделю свекровь снова позвала на обед. Потом ещё. Потом предложила сходить вместе в театр. Николай вдруг стал приходить с работы вовремя, приносил цветы, мыл посуду, спрашивал, как прошёл день. Кира, двоюродная сестра, прислала Анне в соцсети запрос в друзья.
Анна не понимала, что происходит. И было неприятное, тягучее чувство, что понимать не хочется.
Через месяц, в воскресенье утром, Николай положил перед ней на кухонный стол свой планшет.
— Аня, смотри. «Камри». Новая. Белая. Я на неё три года смотрел.
— Красивая, — сказала Анна осторожно.
— Три миллиона сто. У меня есть девятьсот тысяч — я их лично на машину откладывал, за эти годы. А вместе на квартиру мы так и не накопили, шесть лет. — Николай заглянул ей в глаза. — Аня. Ну если взять из твоих… Ну, миллион восемьсот. А на четыреста тысяч кредит возьму. Это же для семьи. Будем на дачу ездить, к твоей маме в деревню. Я тебя на работу буду возить. Не на метро же.
Анна молча закрыла планшет.
— Нет, Коля. Бабушка оставила мне эти деньги на квартиру. Я не буду тратить их на машину.
— Ну подожди. Квартиру потом купим. Вместе. Накопим.
— Мы шесть лет копим, Коля. У нас ничего нет. Нет. Это бабушкины деньги. И они пойдут на то, на что она просила.
Николай отодвинулся. Лицо у него изменилось. Ласковость слетела, как фантик.
— Понятно, — сказал он. — Жалко, значит.
В тот же вечер Анна слышала через стенку, как он говорит по телефону. С матерью, конечно. Хотя мать была в соседней комнате, он позвонил ей, видимо, чтобы Анна не услышала. Анна всё равно слышала.
На следующий день, в понедельник, когда Анна пришла с работы, Галина Петровна ждала её в гостиной. Николай сидел рядом с матерью на диване. Свекровь не предложила сесть.
— Анна, — сказала она, без всяких «Анечек». — Нам надо поговорить.
— Слушаю вас, Галина Петровна.
— Коля мне всё рассказал. Ты отказала мужу. Отказала в его мечте. Он тебе шесть лет крышу над головой обеспечивал, в моём доме, между прочим. А ты ему машину пожалела.
— Галина Петровна, это мои деньги. Мне их оставила бабушка. На квартиру.
— Твои деньги. — Свекровь усмехнулась. — Ты замужем, милочка. У тебя нет «твоих» денег. Есть семейные. Ты должна отдать наследство Коле. Он лучше знает, как им распорядиться. Он мужчина, он глава семьи.
— Мама права, — сказал Николай.
— Я тебя шесть лет кормила, — продолжала Галина Петровна, повышая голос. — Шесть лет ты у меня жила! В моём доме! На всём готовом! Я тебя в последний месяц как родную принимала, обедами кормила, пироги пекла, в театр водила! А ты мне вот так платишь? Неблагодарная!
— Да, Аня, — добавил Николай. — Мама к тебе со всей душой. А ты…
Анна стояла посреди гостиной. Смотрела на них обоих.
Обеды. Пирог с вишней. Хрусталь. Мягкое кресло вместо табуретки у двери. «Какой цвет красивый, Анечка». Цветы. Вымытая посуда. Запрос в друзья от Киры.
Всё сложилось разом. Как картинка в калейдоскопе, когда наконец перестаёшь его крутить.
Шесть лет они смеялись над ней, а теперь пытались её купить. Пирогом за миллион восемьсот.
— А вы рот на моё наследство не разевайте! — сказала Анна.
Она сама не узнала свой голос. Он был твёрдый, почти чужой.
Галина Петровна вскочила с дивана.
— Что?! Как ты со мной разговариваешь?! В моём доме! Да ты кто такая?! Немедленно извинись!
— Анна! — Николай тоже вскочил. — Прекрати оскорблять мою мать! Сейчас же извинись перед ней!
— Нет, Коля.
— Что значит «нет»?!
— То и значит. — Анна смотрела прямо на мужа. — Шесть лет, Коля. Шесть лет твоя мама надо мной смеялась. При всех. Про Красный Яр. Про мою работу. Про мою одежду. Про мой шарф, который я три недели вязала, а она бросила собаке. Про крем, который она тут же отдала Кире. Шесть лет я сидела на табуретке у двери и бегала с тарелками, пока вы все ели. А ты смеялся вместе с ней. Каждый раз. Я тебе говорила. Много раз. Ты говорил, что я обидчивая. Что это юмор.
Голос у неё дрогнул, но она договорила.
— Мне было больно, Коля. Каждый раз. Шесть лет.
Николай поморщился.
— Аня, ну это всё пустяки. Шарф какой-то, крем. Нашла что вспоминать. Ты из мухи слона делаешь.
— Пустяки, — повторила Анна.
— Коля! — Галина Петровна побелела от злости. — Ты слышишь, что она себе позволяет?! В моём доме! После всего, что я для неё сделала! Выгони её! Немедленно! Чтобы её тут не было!
Николай повернулся к жене. Лицо у него было жёсткое, чужое.
— Аня. Значит, так. Либо ты сейчас извиняешься перед мамой и отдаёшь деньги на машину. Либо мы разводимся. Выбирай.
Он сказал это уверенно. Так, как говорят, когда знают ответ заранее. Анна видела: он был уверен, что она испугается. Куда ей идти? В Красный Яр? В аптеку на свою зарплату? Без мужа из хорошей семьи, без квартиры с лепниной?
— Хорошо, — сказала Анна. — Давай разводиться.
Николай моргнул.
— Что?
— Я согласна. Разводимся.
Он открыл рот и закрыл. Посмотрел на мать, как будто ждал подсказки.
Галина Петровна первой пришла в себя. Она расхохоталась. Громко, нарочито.
— Ой, напугала! Разводится она! Да куда ты денешься? Через неделю приползёшь обратно. На коленях. Прощения просить. Кому ты нужна, деревенщина, со своими миллионами? Тебя первый же жулик обдерёт!
Анна не ответила. Она прошла в их с Николаем комнату. Достала из шкафа чемодан, большой, синий, с которым приехала когда-то из Красного Яра в колледж. Положила его на кровать.
Николай вошёл следом.
— Аня. Ты что, серьёзно? Ну хватит. Ну извинись перед мамой, и всё. Ну что тебе стоит? И деньги… Ну ладно, пусть не миллион восемьсот. Миллион. А остальное — миллион двести — кредитом возьму.
Анна молча складывала вещи. Свитера. Джинсы. Рабочие блузки. Бельё. Документы из ящика стола: паспорт, диплом, свидетельство о праве на наследство, договор вклада.
— Аня, я с тобой разговариваю! Извинись перед мамой!
Она не ответила.
Пока она складывала вещи, ей вспоминалось всё сразу. Как она в первый год учила рецепт любимого свекровиного заливного, чтобы угодить. Как перекрасила волосы, потому что Галина Петровна сказала, что рыжий «выглядит дёшево». Как ходила с ней по библиотечным вечерам и делала вид, что ей интересно. Как читала классиков, чтобы было о чём поговорить за ужином. Как выучила, в какой последовательности накрывать на стол, какие бокалы под вино, какие под воду. Шесть лет она старалась заслужить уважение в этом доме. И за шесть лет ни разу не получила его. Ни разу.
А сейчас, с миллионами, получила за месяц. Обеды, пироги, кресло. Потому что дело было не в ней. Ни тогда, ни теперь. Дело было в том, что с неё можно взять.
Анна застегнула чемодан.
На полке в шкафу, в самом углу, лежал её вязальный мешочек: спицы, клубки, недовязанный носок. Она взяла и его. Бабушка учила.
Потом сняла с пальца обручальное кольцо. Положила на тумбочку у кровати. Рядом с будильником Николая.
— Аня…
Она вышла в коридор. Галина Петровна стояла в дверях гостиной, скрестив руки, и смотрела на неё с усмешкой.
— Ну иди, иди. Посмотрим, как ты запоёшь через неделю.
— До свидания, Галина Петровна, — сказала Анна. И закрыла за собой дверь.
Первую неделю она жила у Тани, коллеги по аптеке. Потом сняла маленькую студию неподалёку от работы.
В первый же вечер у Тани Анна позвонила маме в деревню. Рассказала всё. Про шесть лет, про шарф, про машину, про «рот не разевайте».
Мама долго молчала. Потом сказала:
— Ох, Анька. Бабушка бы тобой гордилась.
— Думаешь?
— Знаю. Она мне ещё на свадьбе твоей сказала: «Эта свекровь девку нашу сломать захочет. Не сломает. Не на ту напала». Вот и не сломала.
Анна положила трубку и впервые за много дней уснула сразу.
Через неделю после ухода Анна подала заявление на развод. Николай его подтверждать отказался. Пришлось через суд.
Он звонил каждый день. Сначала кричал, что она разрушила семью. Что она неблагодарная. Что мама из-за неё не спит. Потом обвинял, что она «специально всё подстроила», чтобы уйти с деньгами. Потом жаловался, что мама «пилит его с утра до ночи» и что «дома стало невыносимо».
Анна брала трубку через раз. Слушала молча.
Через месяц, накануне заседания, Николай позвонил другим голосом. Тихим, почти нежным.
— Аня. Давай встретимся. Поговорим. Я многое понял.
Они встретились в кафе у её аптеки. Николай пришёл с цветами. Сел напротив, взял её руку.
— Аня, я дурак. Я был неправ. Мама тоже была неправа. Давай начнём сначала. Я тебя люблю. Правда люблю. Давай снимем квартиру, будем жить отдельно от мамы. Только вдвоём. Как ты всегда хотела.
Анна смотрела на него. Он говорил искренне. Или почти искренне.
— А деньги? — спросила она.
Николай замялся.
— Ну… Аня. Я подумал. Если мы будем жить вместе, то ведь всё общее. Давай купим квартиру. Вместе. На твои деньги, а я ипотеку добавлю. И оформим на двоих. Это же честно, да? Мы же семья. И машину потом, со временем…
Анна аккуратно высвободила руку из его ладони.
— Коля. Я поняла.
— Что поняла?
— Что ты не изменился. Ни капельки. Ты просто теперь хочешь получить деньги по-другому.
Она встала, положила на стол двести рублей за свой кофе. Цветы оставила.
— Аня! Подожди!
Она не обернулась.
Развели их в сентябре. Николай на заседание не пришёл.
В октябре Анна купила квартиру. Однокомнатную, тридцать четыре метра, в кирпичной пятиэтажке на тихой улице, в двух остановках от аптеки. Третий этаж, окна во двор, где росли старые липы и стояла скамейка со сломанной спинкой. Миллион девятьсот. Из оставшихся ста восьмидесяти тысяч Анна оплатила оформление сделки, а остальное ушло на кухонный стол, диван и новые занавески.
Квартиру приобрела после расторжения брака, на унаследованные средства, и оформила исключительно на себя. Одна. Без «на двоих».
Через знакомую из аптеки, у которой подруга жила в одном доме с Галиной Петровной, Анна узнала, что Николай так и живёт с матерью в её трёхкомнатной квартире. Что «Камри» он так и не купил. Что Галина Петровна теперь проверяет, во сколько он приходит с работы, и выбирает ему рубашки. Что Кира опять вышла замуж, и на свадьбе, говорят, Галина Петровна весь вечер жаловалась, что «невестки нынче пошли неблагодарные».
Анна выслушала и кивнула. Больше не спрашивала.
В первый вечер в новой квартире она долго сидела на диване, ничего не делая. Просто сидела и слушала тишину. Никто не смеялся над ней из соседней комнаты. Никто не звал подавать тарелки. Никто не говорил «Анечка» с той особой интонацией, от которой хотелось провалиться под землю.
Потом она достала вязальный мешочек. Недовязанный носок отложила. Достала новый клубок: шерсть с кашемиром, серая, мягкая, такая же, как на тот шарф. Купила вчера, не удержалась.
Набрала петли. Узор «косы», по краям кайма. Как учила бабушка.
Она вязала весь вечер и полночи. Потом ещё два вечера. На четвёртый день шарф был готов. Анна примерила его перед зеркалом в прихожей. Обернула вокруг шеи дважды, как носила бабушка. Посмотрела на себя.
Шарф ей шёл.
На следующее утро она надела его на работу.
— Мы семья, а значит твоё наследство должно работать на наше общее счастливое будущее