— У тебя вообще с логикой как, беда?! — Светлана Викторовна влетела на кухню, будто за ней гналась стая бродячих псов, а она только сейчас нашла убежище, но осталась крайне недовольна его планировкой.
Я так и застыла с половником над кастрюлей. Суббота. Восемь утра. Даже пес Филимон, старая такса, вечно дрыхнущая поперек коридора так, что приходилось через нее перешагивать как через поваленное бревно, — и тот с неожиданной для своих лет прытью сиганул в коридор, цокая когтями по ламинату.
— Ма, ты чего так рано? — Кирилл выполз из спальни, протирая заспанные глаза и безуспешно пытаясь нашарить тапки. — Ты ж вчера вроде как после обеда обещалась…
— Обстоятельства поменялись, — отчеканила Светлана Викторовна и так на меня зыркнула, словно это я лично отключила ей горячую воду на веки вечные.
Я без лишних слов налила ей кофе. Авось попустит. Хотя расчет был так себе: Светлана Викторовна относилась к тому редкому подвиду людей, на которых кофеин действует не расслабляюще, а как допинг-контроль, выводящий на чистую воду все твои грехи.
Она приземлилась на табурет, шумно выдохнула — с таким надрывом, будто ей только что вынесли смертельный диагноз, — и выдала:
— Мне нужно срочно купить таунхаус в «Изумрудных Холмах». Не дом, а конфетка. До сентября цена будет смешная, а потом ее взвинтят. Ирочка из бухгалтерии уже съездила, посмотрела — три этажа, свой гараж, лужайка. Просят всего ничего — три миллиона двести тысяч. Для вашего бюджета — тьфу, а не деньги.
Кирилл уткнулся в телефон, делая вид, что изучает курс валют. Я же смотрела прямо на свекровь, ощущая, как где-то внутри начинает звенеть сигнал тревоги.
— Для нашего бюджета? — я аккуратно поставила кофейник на подставку и поджала губы. — Поясни-ка, к чему ты клонишь?
— Ну, тебе же от деда твоего, светлая ему память, двушка в Люблино досталась, — произнесла она с такой интонацией, будто обсуждала просроченный пакет молока. — Вот и выставляй на продажу. Чего ей простаивать без толку? Только коммуналку зря нагораживает. А тут — дело стоящее, семейное гнездо, так сказать, для всех.
Интонационно она так выделила «для всех», словно я была не полноценным членом семьи, а волонтером на полставки, которого допустили к раздаче супа.
Я медленно опустилась на стул. Пальцы стали ледяными, будто я их в морозилку сунула.
— Стоп. Ты сейчас всерьез предлагаешь мне продать жилье, которое мне дед оставил по наследству?
— А в чем проблема-то? — в голосе Светланы Викторовны прорезались начальственные нотки, смешанные с искренним недоумением. — Вы живете здесь, в ипотечной трешке. Зачем тебе лишняя недвижимость? Это, Лера, называется «собака на сене». Сама не гам и другим не дам. Мы же одна семья, нужно делиться. И вообще — ты даже не ценишь, что я к тебе как к родной отношусь. Другая бы на моем месте…
Кирилл оторвался от экрана и промямлил, не поднимая головы:
— Мамуль, может, ну его… с утра пораньше… Нервотрепка эта…
— Что «ну его»?! — она с размаху припечатала ладонь по столешнице так, что ложечка в стакане жалобно звякнула. — Она должна осознать, что частная собственность в браке — это фикция, пережиток феодализма! Вот у тебя, Кирилл, есть что-то свое? Даже трусы — и те я тебе покупаю, потому что у вас вечно времени нет! Хватит! Надо взрослеть, а не крохоборничать!
Я встала. Очень плавно. Очень тихо. Так затихает море перед цунами.
— Светлана Викторовна. Квартира на Белореченской — это наследство моего деда. Он оставил ее мне, потому что я за ним последние полтора года горшки выносила и кашу с ложки кормила. Ты хоть раз за это время к нему заехала? Хоть открытку на девятое мая отправила?
— Ну, Лерочка, ну ты же знаешь… У меня суставы… И давление скакало, — залепетала она, нервно теребя ворот блузки, словно он ее душил. — А потом как-то закрутилась, замоталась, ты ж знаешь эту жизнь…
— А у меня, выходит, здоровья было — вагон и маленькая тележка? И запасная молодость в чулане припрятана? А теперь ты мне диктуешь условия, куда девать память о моем старике?
— Лер, не начинай, а… — Кирилл попытался вклиниться, вставая между нами, словно рефери на ринге, забывший свисток в раздевалке. — Мам, ты реально через край хватила…
— Я через край хватила?! — глаза Светланы Викторовны наполнились влагой, но я слишком хорошо знала этот блеск. Это была не скорбь, это был боевой гимн перед атакой. — Да если бы не мой горб, ты бы, сыночек, до сих пор в общежитии с тараканами в карты играл! Я на тебя всю жизнь положила, света белого не видела, мужиков ради тебя разогнала, а теперь мне даже мечты о собственном кусочке земли не иметь?!
Филимон, осмелев, протопал обратно на кухню и плюхнулся у моих ног, виновато постукивая хвостом по полу. Мол, хозяйка, я с тобой, но ты уж не подведи.
— Лера, — тембр Светланы Викторовны сменился с командирского на елейно-заботливый, отчего захотелось немедленно умыться. — Ну подумай своей головушкой… На что тебе та хрущоба? Она же на отшибе, до метро на перекладных, кругом одни алкаши да «Пятерочка». Одна морока. А там — свежий воздух, мангал, вишенка своя… Мы бы по выходным шашлычок жарили, внуков бы туда вывозили, ты только представь. Разве это не прекрасное будущее?
Я слушала этот монолог и понимала, что передо мной сидит совершенно чужой человек, маскирующийся под добрую родственницу. Рано постаревшая, с неудачным опытом браков, с несбывшимися амбициями и огромной дырой в душе, которую она пыталась залатать моими квадратными метрами.
— Предельно ясно, — резюмировала я, ощущая металлический привкус во рту. — Ты предлагаешь мне пустить с молотка квартиру, в которой вырос мой отец, в которой каждые обои пахнут моим детством, ради вишни. Сладкой, сочной вишни.
— Ну зачем ты опять все передергиваешь? — она картинно закатила глаза к потолку, будто призывая высшие силы в свидетели моего идиотизма. — Я призываю тебя мыслить рационально, а не эмоциями, как баба на базаре.
— А я призываю тебя, Светлана Викторовна, крепко-накрепко запомнить: я тебе ничем не обязана. Особенно квартирой.
— Ах, вон оно как запела?! — она резво вскочила, опрокинув табурет. — То есть, по-твоему, я тут лишний рот? Нахлебница?
— Ты сама только что заявила, что мое — это наше. А твое, как выяснилось, — это только твои хотелки. Это, знаешь ли, попахивает не семейным уютом, а откровенным вымогательством.
— Кирилл! — взвизгнула она на ультразвуке. — Ты будешь стоять как истукан с острова Пасхи?! Твоя благоверная поливает меня грязью, а ты в рот воды набрал?! Ты, в конце концов, чей сын: мой или этой фурии?!
Кирилл побелел. Я видела, как дернулся у него кадык, как покрылась испариной переносица. Муж за считанные секунды превратился в испуганного мальчика, которого отчитывают за разбитую вазу.
— Я… я просто против скандалов. Мам, это, если честно, и по документам Лерино имущество. Ну, с юридической точки зрения…
— Юридическая точка зрения! — передразнила она, хватая с вешалки плащ. — Начитались умников в интернете! Вот я твоему отцу так же верила, когда он мне про «гражданский кодекс» пел, перед тем как нашу общую машину на свою любовницу переоформить! А потом я сидела у разбитого корыта с ипотекой и больной поясницей!
Она вихрем вылетела в прихожую, на ходу запахиваясь и судорожно дергая молнию на сапоге. Входная дверь бахнула так, что в серванте зазвенели подвески на фужерах.
Тишина повисла такая плотная, что, казалось, ее можно резать ножом и намазывать на хлеб.
Кирилл рухнул на диван и потер переносицу.
— Лер… Ну серьезно… Ты же ее характер знаешь. Могла бы как-то дипломатичнее, обтекаемее…
Я обернулась к нему всем корпусом, чувствуя, как в груди поднимается волна ледяного бешенства.
— Ты только что это произнес?
Он стушевался, завозился, словно на гвоздь сел. Взгляд бегал от моих тапок к батарее, но не ко мне.
— Прости. Нет. Бред сказанул, — выдавил он через паузу, больше похожую на пропасть. — Прости, сглупил.
Я вышла на лоджию. Нашарила в ящике старую зажигалку и пачку сигарет, которые хранилась там со дня переезда — на случай ядерной войны. Долго чиркала колесиком, ломая спички. Руки тряслись от обиды пополам с отвращением.
Смотрела на многоэтажки, на чужую жизнь, текущую за окнами, на Филимона, который приковылял ко мне и ткнулся мокрым носом в голень, и думала о том, что настоящая война только что объявлена.
Не за деньги, нет. За нечто большее. За право быть хозяйкой своей судьбы.
Я ушла на следующий вечер. Не из дома, нет. Я ушла из иллюзии. Оказалось, что наш с Кириллом брак — это просто совместный быт: общий холодильник, общий пароль от онлайн-кинотеатра и общий пёс. А его настоящая семья — это женщина с наполеоновскими замашками и нездоровой страстью к чужой недвижимости. Я в этой иерархии числилась где-то между кухонным комбайном и роботом-пылесосом. Функционально, но заменимо.
В понедельник всё катилось по накатанной колее. Кирилл умчался в офис, чмокнув меня в висок на бегу — рефлекс, как у собаки Павлова на звонок. Я запустила посудомойку, разобрала хлам в кладовке, поставила вариться борщ. В начале первого запиликал домофон.
— Лерочка, отвори, я пакеты надорвала, пока тащилась!
Голос доносился из динамика бодрый, почти радостный. Словно вчера не было этой безобразной сцены, словно она не желала сжить меня со свету ради шести соток. Я нажала кнопку, морально готовясь ко второму акту марлезонского балета.
Она вплыла в квартиру, груженая сумками, как вьючный мул. Скинула туфли, по-хозяйски повесила кардиган на мой крючок и прошествовала на кухню.
— Притащила тебе фермерской курочки. Не то что в супермаркетах — антибиотик на антибиотике. Сваришь бульончик — золото будет.
— Я уже борщ сварила, — отозвалась я, наблюдая за этим спектаклем с чувством нарастающей брезгливости.
— Ну и славно! — отмахнулась она, выгружая тушку на разделочную доску. — Борщ — сегодня, курочку — завтра. В морозилку спрячь. Хозяйственная ты моя…
Я молча запихнула сверток в морозильную камеру, мечтая, чтобы следом туда отправилась и сама благодетельница. Лет на двести.
— Слушай сюда, красавица, — она присела, закинув ногу на ногу, и заглянула мне в лицо с видом прожженного парламентера на мирных переговорах. — Я вчера сорвалась, признаю. Ты меня спровоцировала своей колючестью, конечно, но все же. Я покрутила ситуацию в голове и нашла гениальный выход. Никаких ссор, никаких обид. Деловой подход.
С этими словами она выудила из сумочки кожаную папку, а из нее — аккуратно подшитую стопку листов. Предварительный договор. Купля-продажа объекта недвижимости по адресу: улица Белореченская.
— Это… — мои руки онемели, я держала бумагу, будто она была пропитана цианидом, впитывающимся через кожу.
— Это черновик, не пугайся, — прощебетала она, пододвигая ко мне ручку. — Кирилл вечером обмолвился, что ты упрямишься, как сто ослов. Но я-то знаю, что ты девушка разумная, современная. Мы же цивилизованные люди. Тут все честь по чести: сумма сделки, твои реквизиты. Средства поступят тебе на карту в тот же день. А уж на них мы и возьмем таунхаус. Впишем всех: меня, Кирилла, твоего драгоценного пса. Будем жить душа в душу. Никакого подвоха, всё по любви.
Пауза затянулась. В голове шумело, будто там прорвало трубу отопления. Я не кричала. Внешне я была спокойна, как гранитное надгробие. Но тектонические плиты моей души уже сместились, порождая разрушительное землетрясение.
— Вы составили документ… без моего ведома? — наконец выдавила я сквозь сжатые зубы.
— Ой, ну не драматизируй! — она кокетливо хлопнула меня по руке. — Это просто рыба договора, заготовка. Ты в этих бюрократических дебрях не разбираешься, зачем тебе голову забивать? А у меня знакомый риелтор — золотой человек, всё подготовил в лучшем виде. Останется только загранпаспорт показать и подписать. Можем прямо завтра к нотариусу подъехать, у меня талончик на утро схвачен.
Я аккуратно, двумя пальцами, отодвинула договор от себя. Словно это была гадюка, прикинувшаяся клубком ниток.
— Пошла вон.
— Прости, что? — ее улыбка застыла, превратившись в восковой оскал.
— Выйди из моей квартиры. Сейчас же. — Голос звучал ровно, почти буднично. Именно эта будничность испугала ее больше крика.
— Лера… Ты совсем совесть потеряла?! Я ради вас стараюсь, тащу на своем хребте, а ты меня, мать твоего мужа, поганой метлой гонишь?! — она вцепилась в папку, словно это был спасательный круг. — За что?! За попытку сделать всем хорошо?!
— Ты не «хорошо» делаешь, Светлана Викторовна, — я тоже встала, опираясь о край стола, чтобы не вцепиться ей в прическу. — Ты проводишь рейдерский захват под видом семейной заботы. Ты хочешь распилить мое наследство, как бензопилой «Дружба».
— Ах так значит?! Ну спасибо за откровенность, доченька…
Она резко дернула на себя папку, прижала ее к груди, как младенца, и двинулась в коридор. Филимон, до этого мирно сопевший под столом, на всякий случай забился под тумбу для обуви.
— Я передам Кириллу, как ты встречаешь его родную кровь! — прошипела она с порога, втискивая ноги в туфли. — Посмотрим, кого он выберет: чокнутую истеричку или ту, что его родила и вырастила!
Дверь снова грохнула. Я прислонилась лбом к холодному косяку. Сердце колотилось в горле, мешая дышать.
К вечеру вернулся Кирилл. Я только глянула на его каменное лицо — и диагноз был ясен. Маменька уже отзвонилась, сдобрив историю слезами и вымышленными оскорблениями. Он швырнул ключи на тумбу так, что поцарапалась полировка, и, не снимая куртки, прошел в комнату.
— Ты выставилa мою мать за дверь? — спросил он без обиняков, севшим от сдерживаемой злобы голосом. — Она сейчас рыдает в трубку, говорит, что ты ее прислугой обозвала.
— Я не называла ее прислугой, — ответила я, стараясь сохранять ледяное спокойствие. — Я отказалась подписывать дарственную на свою квартиру, которую она мне подсунула, будто талон на бесплатный сыр.
Он молчал. Смотрел в стену. Желваки ходили ходуном, перемалывая мысли.
— Лера… — он наконец сел, обхватив голову руками. — Ты хоть понимаешь, что она глубоко несчастный человек? У нее никого, кроме нас с тобой, нет. Мы — единственная ее отдушина. Она тебя реально дочерью считает. Не чужой же… Ну переклинило ее на этой даче — с кем не бывает? У стариков свои пунктики.
— Ключевое слово — «считает», — отчеканила я. — Это фантомное чувство. Она считает меня дочерью ровно до того момента, как речь заходит о собственности. Как только запахло квадратными метрами, я стала врагом народа. Ты этого не видишь, потому что ты — ее кровь. А я — удобная мишень. Удобная до тех пор, пока подписываю бумаги.
— Она просто испугалась одиночества, — зашептал он, разглядывая узор на линолеуме. — Ей кажется, что ты отдаляешься, что ты не хочешь быть с нами единым целым…
— Я не хочу быть «единым целым» с человеком, который лезет в мои документы без спроса. Это не единство, Кирилл. Это мошенничество.
Он тяжело вздохнул. Повисла мучительная пауза, заполненная только тиканьем кухонных часов. Филимон, осмелев, вылез и положил голову ему на колено. Кирилл машинально погладил собаку.
— Я запутался, Лер. Я правда не знаю, как нас рассудить.
— А нас и не надо судить, — тихо ответила я. — Просто ответь сам себе: ты муж или сын? Взрослый человек или мальчик на побегушках?
Он промолчал. И это молчание было ответом громче любой сирены.
Наутро я собрала вещи. Без истерик, без битья посуды, без громких фраз. Просто сложила в спортивную сумку самое необходимое: ноутбук, документы, косметичку и свитер покойного деда. Филимона забирать не стала — хоть сердце и разрывалось, но я понимала: он привязан к дому и к Кириллу, это его стая. Смена территории его доконает.
Я оставила на столе в кухне ключи от машины (она была оформлена на него) и записку:
«Я не лот на аукционе. И моя жилплощадь — не семейный приз. Если ты захочешь найти МЕНЯ, а не мои метры — ты знаешь адрес».
Уехала туда, куда так настойчиво советовала мне свекровь «не соваться». В старую двушку на Белореченской. Там пахло сушеными яблоками и дедовым табаком «Золотое Руно». Я распахнула настежь балконную дверь, впуская сквозняк и шум города. Села на продавленный диван, скрестив ноги по-турецки, и вдруг поняла, что дышу полной грудью. Впервые за долгое время.
Меня никто не контролировал. Никто не учил жить. Тишина звенела, и в ней растворялась горечь предательства, превращаясь в чистую решимость.
Прошло девять дней. Я почти физически ощущала вокруг себя вакуум. Кирилл не звонил. Свекровь, естественно, тоже молчала, выдерживая паузу, словно опытный игрок в покер. Я жила в странном режиме: смотрела старые фильмы, мыла окна и разбирала антресоли, находя артефакты своего прошлого. Было больно. Очень. Я скучала по утреннему ворчанию Кирилла, по запаху его шампуня, по тому, как он смешно чихал от перца. Я любила его. Но не того, безвольного наблюдателя, в которого он превращался при звуке материнского голоса.
На десятый день он пришел сам. Открыл дверь своим ключом — оказывается, я забыла забрать дубликат. Он стоял в прихожей, какой-то взъерошенный, осунувшийся, с красными прожилками в глазах, и не решался пройти дальше коврика.
— Здрасьте, — сказал он хрипло. — Войти можно?
Я кивнула. Мы сидели на старых табуретах, между нами, как переговорный стол, возвышалась эмалированная кастрюля с недоваренными макаронами.
— Мать… — начал он, и я уже хотела встать и уйти, но он жестом остановил меня. — Подожди. Выслушай меня без перебиваний.
Он набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную прорубь.
— Она провернула сделку. С твоей квартирой.
Смысл сказанного дошел не сразу. Слова ударили под дых, выбив весь кислород из легких.
— Каким… образом? — просипела я, хватаясь за край стола.
— Помнишь, два года назад ты выписывала ей доверенность на получение дубликатов документов из БТИ? Ты тогда болела ангиной, а сроки по прописке горели. Она уговорила тебя сделать генеральную. На всякий пожарный. Ты подмахнула, не читая.
Внутри меня всё оборвалось. Вспышка памяти: высокая температура, тупая боль в горле, свекровь с градусником и заботливыми причитаниями: «Лерочка, давай ручку, здесь просто формальность, я мигом обернусь, ты даже вставать не будешь». Я тогда еще умилилась, какая она заботливая.
— Нет… — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.
— Да, Лера. Пока ты была здесь, она нашла покупателя. Какого-то мутного товарища через знакомых риелторов. Схема — купля-продажа с обременением или что-то такое… Я не знаю деталей, я пытался вникнуть, но там черт ногу сломит. Факт в том, что квартира больше не твоя. Деньги ушли на покупку таунхауса в «Изумрудных Холмах». Собственник — Светлана Викторовна Берестова.
Я сидела, не шевелясь. Только слезы текли по щекам. Молчаливые, горячие, беспомощные. Я оплакивала не стены. Я оплакивала свою глупость, свою доверчивость к человеку, который целовал меня в щеку на семейных ужинах.
— Где ты был, Кирилл? — прошелестела я. — Где ты был, когда твоя мать воровала мое будущее? Ты лежал с ней в одной лодке или просто боялся сделать веслами?
— Я пытался вразумить ее! — закричал он, ударяя кулаком по подоконнику. — Я орал, угрожал полицией, говорил, что посажу ее! Я разорвал к чертям все черновики, что нашел! Но она меня опередила! Ты же знаешь эту породу — если вцепилась, не оторвешь! Я ушел из дома! Я живу у Лехи на Войковской, сплю на надувном матрасе! Потому что не могу смотреть ей в глаза!
Он плакал. Мой муж, здоровый мужик, ревел, уткнувшись лицом в ладони, и плечи его тряслись. Но во мне это не рождало привычной жалости. Это рождало холодную ярость.
— Ты ушел из дома? Молодец, — я кивнула, вытирая щеки тыльной стороной ладони. — Только поздно. Ты должен был уйти оттуда в тот момент, когда она впервые заикнулась про продажу. Ты должен был стать стеной. А ты был дверью — хлопал туда-сюда, пропускал сквозняки.
— Лер, я все исправлю. Я найму лучшего адвоката по имущественным спорам. Мы оспорим сделку, признаем доверенность недействительной, закопаем ее в судах. Дача уйдет с молотка. Всё вернется. Я клянусь тебе. Я выбрал. Я выбрал тебя.
— «Мы», — я горько усмехнулась, — ты опять говоришь «мы», Кирилл. Но пока ты будешь судиться, твоя мать будет звонить тебе по вечерам, плакать и рассказывать, какая она одинокая старуха. И однажды ты сломаешься. Потому что ты не боец. Ты хороший парень, но не боец. А мне сейчас нужен тот, кто будет стоять насмерть.
Он смотрел на меня опухшими глазами. В них плескалась такая мука, такое искреннее раскаяние, что у меня на секунду дрогнуло сердце. Но я заставила себя вспомнить тот холодный ужас, когда я узнала про доверенность. Ошибки должны приносить боль. Иначе они не лечат.
— Уходи, Кирилл. Сейчас уходи.
— Лера, дай мне шанс…
— Это и есть твой шанс, — перебила я, вставая и давая понять, что разговор окончен. — У тебя есть шанс доказать делом, а не соплями, что ты мужик. Подавай в суд, воюй, разорви этот чертов таунхаус на куски. Но возвращайся не ко мне. Возвращайся с результатом. А пока ты — лишь винтик в механизме, который меня переехал.
Он ушел. Тихо прикрыл за собой дверь, оставив после себя запах табака и отчаяния.
Спустя три недели курьер принес заказное письмо. Обратный адрес: Светлана Викторовна Берестова. Я разорвала конверт. Внутри лежала открытка с нейтральным пейзажем и листок, написанный от руки, прыгающим старческим почерком, но с явным привкусом адвокатской подсказки:
«Валерия, я осознала свою неправоту. Меня ослепила мечта. Признаю, что поступила не по-божески. Во избежание судебной волокиты и сохранения семейной репутации, готова передать таунхаус в вашу собственность и компенсировать моральный ущерб. Давай решим дело миром. С надеждой на прощение, С.В.»
Я комкала это письмо медленно, с наслаждением, представляя, как она, скрепя сердце, выводила слово «таунхаус». Значит, пронюхала, что Кирилл нанял юриста, и испугалась реального срока за мошенничество. Крыса бежит с корабля, прихватив свое же сало.
Я поднесла зажигалку к бумаге. Огонь жадно сожрал лживые строчки, оставив лишь пепел в блюдце.
— Ничего, Светлана Викторовна, — сказала я в потолок, — у тебя там теперь целый особняк. Вот в нем и кукуй.
Через месяц состоялся суд. Без истерик, без телевидения, сухо и деловито. Сделку признали ничтожной из-за превышения полномочий доверенного лица. Прокуратура занялась вопросом возбуждения уголовного дела. На свекровь было страшно смотреть: она визжала в коридоре суда, что я «разрушила семью». Кирилл стоял рядом, бледный, но держал мою сторону. Впервые в жизни.
Но наша семья уже была разрушена. Не мной. Я лишь подписала акт капитуляции.
Квартиру я вернула. Сделала там косметический ремонт, выбросила старый хлам и купила герань на подоконник. Приютила Филимона — Кирилл сам привез, сказал, что без меня пес тоскует.
Мы не развелись. Но и не живем вместе. Странное пространство между «прости» и «уходи» затянулось годами молчаливых переговоров. Кирилл снимает студию, пытается заново завоевать мое доверие по кирпичику.
А через полтора года я поставила в той самой спальне, где когда-то ночевал дед, детскую колыбель. Потому что, несмотря на все пепелище, жизнь пробивается. И теперь у меня растет сын.
Я научу его отличать манипуляцию от любви. И клянусь, ни одна живая душа, будь она хоть трижды родственницей, не заставит его чувствовать себя виноватым за то, что у него есть свой дом.
Конец.
Отомстила мужу