— Алёна, ты что, совсем с ума сошла? Выставляешь нас, как каких-то квартирантов неблагодарных?
Я стояла в дверях и смотрела на неё, на Марину Петровну, в моём красном халате, с её вечным стаканом валерьянки, и понимала: вот сейчас, именно в эту секунду, что-то во мне оборвётся окончательно и бесповоротно. И оборвалось.
— Марина Петровна, вы не квартирантка. Вы — наглая баба, которая села мне на шею и свесила ножки.
Она ахнула, схватилась за сердце, но я уже не верила ни одному её жесту. За три месяца я выучила эту азбуку наизусть: сначала вздох мученицы, потом жалоба на здоровье, потом слёзы, и обязательно — сыночку на ушко, какой я монстр.
Стас вышел из комнаты, заспанный, в трениках с отвисшими коленями, и сразу, даже не поздоровавшись, кинулся к матери.
— Мам, тебе плохо? Лен, ты чего опять довела её до приступа?
— Опять? — я усмехнулась так, что у самой зубы заломило. — Стас, ты вообще слышишь, что ты несёшь? Я её довела? Она мне всю квартиру перевернула вверх дном, таскает мои вещи, командует на моей кухне, а виновата опять я?
— Ну не преувеличивай ты всё время, — он поморщился, будто я ему в чай лимон выжала. — Маме тяжело, у неё дом разваливается. Неужели трудно потерпеть немного?
— Немного? — я подошла вплотную. — Три месяца, Стас. Три месяца «немного». А ты мне ни разу не сказал, сколько это «немного» продлится. Месяц? Год? Десять лет?
Он молчал, отводил глаза, и я видела: он и сам не знает. Плывёт по течению, лишь бы его не трогали, лишь бы мама была довольна, а жена — ну, перебесится, куда денется.
— Вот именно, — сказала я тихо. — Ты даже ответить не можешь.
Марина Петровна, увидев, что сын сдаёт позиции, тут же вступила в бой, да так, что у меня в ушах зазвенело.
— Да ты никто в этом доме! Квартира-то общая, семейная! Мой сын тут хозяин не меньше твоего! И я, как его мать, имею полное право жить рядом с ним!
— Общая? — я даже задохнулась от такой наглости. — Вы совсем совесть потеряли, Марина Петровна. Эта квартира куплена мной за три года до вашего драгоценного сыночка. На мои деньги, между прочим, заработанные горбом.
— Ой, да какие твои деньги, — она махнула рукой, как на прислугу. — Бабское дело — оно известно какое, тьфу.
Стас стоял между нами и хлопал глазами, как баран на новые ворота.
— Лен, ну успокойся, ну что ты как неродная…
— Как неродная? — я повернулась к нему. — А кто меня тут родной сделал? Ты? Ты хоть раз за меня заступился, когда она мои кастрюли переставляла и мои полотенца чужими объявляла?
Он потупился и пробубнил что-то неразборчивое, вроде «ну она же старая, ей виднее».
— Виднее? — я всплеснула руками. — А то, что она мне вчера в лицо сказала, будто я мужа недокармливаю и он у меня худой ходит, — это тоже «виднее»?
Марина Петровна гордо вскинула подбородок.
— А что, неправда? Вон щёки впалые, одни глаза остались. Жена должна мужа кормить, а не по кафелям его таскать.
— Я работаю, — сказала я, чеканя каждое слово. — В отличие от вашего сына, который третью неделю ищет себя и не находит.
Стас дёрнулся, будто я его ударила.
— Это ты сейчас к чему? Я вообще-то в поиске, у меня творческий кризис.
— У тебя не кризис, у тебя лень, — отрезала я. — И мама твоя тебе в этом потакает. Ей-то что, она на моей шее сидит.
Тут Марина Петровна запричитала в голос, что вот, мол, дожила, чужая баба её куском хлеба попрекает, а сын, кровиночка, терпит и молчит.
— Молчит, — согласилась я. — Потому что ему так удобно. Мама на кухне хозяйничает, готовит, стирает, а он лежит на диване и думает, что он пуп земли.
— Алёна, прекрати немедленно! — Стас наконец повысил голос, но как-то визгливо, по-бабьи. — Мама тебе не прислуга! Она помогает нам от чистого сердца!
— Помогает? — я горько рассмеялась. — Тогда почему её «помощь» всегда заканчивается тем, что я чувствую себя чужой в собственном доме? Почему после её «помощи» мне хочется выть в подушку?
Марина Петровна поджала губы и сказала с этакой ядовитой кротостью:
— Значит, я тебе мешаю. Так и скажи. Не юли. Мешаю — уйду. На улицу. Под забор. Так ведь тебе и надо, да?
— Не передёргивайте, — я постаралась взять себя в руки. — Я вам не враг. Я вам русским языком говорю: идите в администрацию, требуйте расселения. Дом аварийный, вам обязаны дать жильё. Но вы не хотите. Вам проще меня извести, чем бумажку написать.
— Ах, вот оно что! — она всплеснула руками. — Значит, я ещё и виновата, что крыша у меня течёт!
— Виноваты вы в том, что сели мне на голову и свесили ноги, — повторила я, уже не выбирая выражений. — И я это терпеть больше не намерена.
Стас, видя, что мать сейчас вцепится в него, шагнул ко мне.
— Лен, ну давай по-хорошему. Мама останется, ладно? Ну куда она пойдёт? Давай как-нибудь притрёмся, привыкнем…
— Притрёмся? — я уставилась на него, как на идиота. — Стас, ты меня слышишь вообще? Я не хочу привыкать. Я не хочу притираться. Я хочу жить в своей квартире так, как мне нравится. Без чужого запаха валерьянки по утрам и без чужих нотаций по вечерам.
— Ну это же моя мать, — беспомощно развёл он руками.
— Вот и живи с ней, — сказала я и сама удивилась, как спокойно это прозвучало. — А я устала. Устала быть крайней во всём. Устала от того, что мой дом — это поле боя. Устала от твоих вздохов и её слёз.
Марина Петровна поняла, что дело пахнет жареным, и пустила в ход последний козырь.
— Стасик, сынок, а как же прописка? Ты же обещал, что пропишешь меня. Мне без прописки ни к врачу, ни на пенсию, никуда. Неужели ты позволишь этой… этой женщине выгнать меня на улицу?
Я замерла и посмотрела на мужа. Вот он, момент истины. Сейчас он скажет.
Стас покраснел, засопел, но всё-таки выдавил:
— Лен, ну правда, надо маму прописать. Это же формальность. Ты же понимаешь…
— Понимаю, — сказала я медленно. — Теперь всё понимаю.
Я развернулась и пошла в спальню. За спиной Марина Петровна торжествующе шептала сыну: «Вот видишь, видишь, она сдалась». Сдалась. Как же.
Я вернулась с его спортивной сумкой и бросила её на пол перед Стасом.
— Собирайся. И мама твоя пусть собирается. Сейчас же.
— Ты что, серьёзно? — он побледнел.
— Абсолютно. Я не собираюсь прописывать в своей квартире человека, который меня ни во что не ставит. И жить с мужчиной, который меня не защищает, тоже не собираюсь. Всё. Хватит.
Марина Петровна заголосила на весь дом, что вот, мол, выгоняют, убивают, а Стас заметался между нами, как заяц.
— Лен, одумайся! Ты же потом локти кусать будешь! Куда я пойду с мамой?
— Куда хочешь, — сказала я, распахивая входную дверь. — Хоть на все четыре стороны. Ты взрослый мужик, Стас. Пора уже понять: мама — это мама, а жена — это жена. И если ты выбираешь маму, так и живи с ней. А меня оставь в покое.
Он схватил сумку, что-то пробурчал, но перечить не стал. Марина Петровна, причитая и хватаясь за сердце, поплелась за ним, напоследок бросив мне через плечо:
— Господь тебя накажет, Алёна. Попомни моё слово.
— Пусть наказывает, — сказала я и захлопнула дверь.
Тишина. Такая, что уши заложило. Я прошла на кухню, вылила остатки её валерьянки в раковину, распахнула окно. Свежий воздух ворвался в квартиру, как будто вымел весь этот дурман.
Я села на табуретку и заплакала. Не от жалости, а от облегчения. А потом вытерла слёзы и налила себе кофе. Наконец-то мой. В моей кружке. В моей квартире.
Конец.
«Была мамина, а теперь половина моя!» — заявила невестка, вложив 4 миллиона в ремонт квартиры свекрови, и подала в суд. Но на заседании выяснилось, чьи деньги она на самом деле потратила…