Это свекровь сказала мне в субботу, без двадцати девять утра, в моей собственной прихожей. Я только что вернулась с суток. А вдоль стены стояли пакеты из магазина, штук десять, и из крайнего торчал кочан капусты.
– Какие двенадцать человек? – Куртку я так и не сняла.
– Девочки из лаборатории. Проводы у меня, ты что, забыла? Тридцать один год на молочном комбинате, не шутка. – Римма Павловна держала мой фартук на вытянутых руках, как держат пальто для гостя. – К трём придут. Фарш в раковине оттаивает. Капуста на голубцы, свёкла на шубу, селёдку я почистила. Продуктов на восемь тысяч взяла, между прочим, с пенсии. Ну и пирог, если успеешь.
– Если я успею?
– А кто же ещё. У меня руки уже не те, сама знаешь.
Руки у неё и правда были не те. Пальцы по утрам не гнулись, банки с огурцами она последний год носила открывать Стасу. Но я в ту минуту думала не про её пальцы. Я сутки просидела на телефоне в диспетчерской скорой, и пол в прихожей у меня под ногами плыл.
– Римма Павловна, нет. Я не спала. И почему у нас? Почему вы меня не спросили?
– Стасик знает. Я с ним ещё в среду договорилась.
Я ушла в комнату и позвонила мужу. Он в ту субботу дежурил: в управляющей компании кто-то из электриков заболел.
– Жень, ну я думал, ты не против, – сказал он виновато. – Где ей двенадцать человек сажать, в однушке? На табуретках?
– Ты думал. А спросить меня?
– Ну один раз. Она Полинку второй год из школы забирает, кормит, ни разу ничего не попросила.
Тут он был прав, вот что обидно. Свекровь действительно забирала дочку в мои смены, грела ей суп и проверяла прописи. Бесплатно и без напоминаний.
Отменять гостей за шесть часов было поздно, а позорить её перед её же девочками я не хотела. Вернулась на кухню и сказала: ладно. Один раз. Но я сплю до одиннадцати, потом у плиты мы стоим вдвоём, и режет она.
– Конечно, золотце, – сказала свекровь. – Спи, конечно.
Дура я была, что поверила.
В одиннадцать она уже стояла в прихожей в пальто.
– Мне к Свете на двенадцать, голову делать. Я же хозяйка, неудобно лохматой. К двум вернусь, не переживай.
Вернулась она в половине третьего, с кудрями и в новой блузке. Я к тому времени свернула тридцать два голубца, натёрла свёклу и поставила заливной пирог на кефире, потому что на дрожжевой времени уже не было. Полина помогала, резала яйца яйцерезкой и съела, по-моему, половину.
***
Гости пришли ровно в три, шумные, с цветами и тортом в коробке. Стол раздвинули в большой комнате, на кухне бы не поместились. Стас прибежал с дежурства к четырём и сразу сел за стол. Я так и ходила в фартуке, носила тарелки, и кто-то из девочек сказал свекрови:
– Римма, а кухня-то у тебя какая светлая!
Не помню уже, кто именно. Одна из тех, что в бусах. Я тогда даже внимания не обратила, мало ли что люди говорят за столом.
Зато обратила на другое. Когда я внесла пирог, свекровь как раз отмахивалась от комплиментов:
– Да что вы, девочки, ничего особенного. На скорую руку.
– На скорую руку – это на мою, – сказала я и поставила пирог посреди стола. – С одиннадцати утра. Римма Павловна в это время была в парикмахерской.
За столом стало тихо. Кто-то кашлянул. Свекровь засмеялась первой, звонко, будто я рассказала анекдот.
– Женечка у нас шутница. Помогала мне, помогала, картошку чистила. Спасибо, родная.
Картошки в тот день не было вообще. Но спорить при двенадцати чужих женщинах я не стала, развернулась и ушла мыть сковородки. Пусть сидят. Противно было, если честно.
Минут через двадцать на кухню пришла одна из гостей, полная, с короткой седой стрижкой. Звали её Зоя Михайловна. На кофте у неё была приколота брошка, божья коровка без одной лапки. Она молча взяла полотенце и стала вытирать тарелки, которые я ставила на сушилку.
– Тесто на пирог как делала? – спросила она наконец. – Напиши мне, а то я заливное никак не освою.
Я написала ей рецепт на обороте чека и свой телефон, на всякий случай. Она сложила бумажку вчетверо и сунула в карман. Потом посмотрела на меня как-то долго, словно хотела что-то сказать. И не сказала.
Разошлись к восьми. Свекровь сложила остатки голубцов в мои контейнеры, а со стола сняла бабушкину скатерть с мережкой.
– Вином залили. Я отстираю, у меня средство хорошее.
Я мыла противень, когда в прихожей она сказала Стасу, думая, что за шумом воды мне не слышно:
– Ну вот. А ты боялся. Я же говорила: поворчит и сделает.
Сто сорок «классов» под голубцами
Скатерть я пошла забирать в четверг. Ну и поговорить, конечно. Скатерть была предлогом, мы обе это понимали.
По дороге к свекрови я зачем-то вспомнила, как в девятом классе мы с подружкой продавали у рынка бабушкину смородину стаканами и как нас обсчитал дядька с безменом. Мы не посмели ему возразить и потом ревели за гаражами. Смородина, кстати, была отличная, крупная. Впрочем, не о том речь.
Живёт Римма Павловна на пятом этаже без лифта, в однушке, где кухня шесть метров, а холодильник стоит в коридоре, потому что на кухне ему места нет. На дверце у него висит магнит из Анапы, на котором облезла половина моря. Сколько лет его помню, столько он облезший.
– Чай будешь? – спросила свекровь. Голос у неё был ровный, но чашки она доставала долго, стоя ко мне спиной.
– Буду. Римма Павловна, я не ругаться пришла. Давайте договоримся на будущее, чтобы больше так не было.
– Как – так?
– Когда люди приходят ко мне домой, а я узнаю об этом в прихожей. Если вам надо собрать гостей – давайте в кафе, я половину оплачу. Помочь – помогу, салат сделаю, торт испеку. Но без спроса больше никого не зовите. Иначе я ключ заберу.
Она поставила чашку, не долив.
– Ключ, значит. Чтобы я Полинку больше не забирала?
– Чтобы вы не заходили без меня. Полину забирайте, я только рада.
Свекровь помолчала. Потом встала, сняла со стены часы, круглые, в золотистой рамке, с гравировкой, и положила передо мной на клеёнку.
– Вот. Профком подарил. За тридцать один год. – Она провела пальцем по стеклу и отвернулась к окну. – Часы, Жень. Как будто мне теперь только время и считать.
На последнем слове голос у неё сорвался. Она тёрла костяшки правой руки, они у неё к вечеру всегда опухают.
– Я тебе на свадьбу торт пекла, помнишь? Три яруса. Всю ночь не спала. А теперь банку открыть не могу, Стаса зову, как маленькая. Думаешь, мне приятно было тебя к плите ставить?
– Тогда зачем вы им сказали, что всё сами?
Она не ответила. Посидела, глядя в окно, где на верёвке у соседей сохли чьи-то синие треники, потом сказала:
– Ладно. Поняла я, поняла. Не буду.
Скатерть, сказала, ещё не отстиралась, пятно упрямое, она её замочила. Я спорить не стала.
Спускалась я по лестнице медленно и думала, что, может, зря я так с ней. Человек на пенсию ушёл, руки болят, одна живёт. А я пришла с условиями, как участковый. Тошно мне было от себя до самого дома, честное слово.
***
В субботу у меня была смена. Часа в три ночи вызовы стихли, такое бывает перед рассветом, и Лариса, моя напарница, потянулась ко мне с телефоном.
– Жень, это не твоя свекровь?
Это была она. Страница в «Одноклассниках», а на ней новые фотографии: наш стол, мои голубцы в чугунной гусятнице, мой пирог с подгоревшим краешком, который я тогда развернула к стене. И подпись: «Проводили меня девочки. Ничего особенного, всё сама, на скорую руку».
Под фотографиями стояло сто сорок «классов». И комментарии.
«Риммочка, золотые руки!»
«Голубцы как у моей мамы, царство ей небесное».
«Рим, а на день рождения опять у тебя соберёмся?»
И ответ свекрови, написанный без четверти три, то есть минут пятнадцать назад: «Конечно у меня, девочки! В следующую субботу. Сестра из Кузнецка приедет. Будет холодец».
– У тебя – это где? – спросила Лариса. – У неё же однушка, ты рассказывала.
– Не знаю.
Я увеличила фотографию. За голубцами, в углу кадра, было видно окно и штору. Жёлтую, с лимонами. Эти шторы я сама шила прошлой зимой.
Свекровь была в сети. В три часа ночи.
Потом пошли вызовы, один за другим: две бабушки с давлением, роды в Заречном и дед с Садовой, который просто хотел с кем-нибудь поговорить. До семи утра я про телефон не вспоминала. Только про шторы почему-то. Сама шила, сама подшивала на машинке, а теперь они висят у свекрови на фотографии как её собственные.
Сообщение я начала писать уже в автобусе, стёрла, начала снова. Такие вещи на бегу не пишут. Решила, что позвоню днём, когда высплюсь.
Позвонила в воскресенье, в четыре часа дня. Свекровь взяла трубку сразу и заговорила весело, как ни в чём не бывало:
– Да это я так написала, Женечка, для красоты. Девочкам же неважно. Соберёмся у меня, потеснимся, не впервой. Ты не волнуйся даже.
– Точно у вас?
– Ну а где же ещё. Ты же сказала – без спроса нельзя. Я всё поняла.
Я поверила.
Четыре дня.
Список на дверце холодильника
В четверг я пришла со смены в половине девятого. Стас уже отвёл Полину в школу и уехал на работу. В квартире было тихо, пахло вчерашней гречкой.
В коридоре у стены стояли складные стулья. Шесть штук, дачные, с облупленной зелёной краской, связанные бельевой верёвкой. Я постояла над ними, потом пошла на кухню и открыла морозилку.
Морозилка была забита. Свиные ножки, килограмма четыре, в двух пакетах. Фарш. Курица целиком. Наши с Полиной пельмени, которые мы лепили два вечера, кто-то сдвинул в самый угол, и пакет порвался.
А на дверце холодильника, под Полининым магнитом в виде совы, висел листок из тетради в клетку. Почерк свекрови, круглый, аккуратный, хотя учительницей она никогда не была.
Сверху было написано: «Жене». А дальше столбиком: пятница – холодец, с утра, подчёркнуто два раза, и тесто на пирог. Суббота – голубцы, шуба, оливье, пирог с капустой, нарезка и «Наполеон». Ниже: Люба с Геной – в Полинкину комнату, с пятницы, Полинку к вам.
И в самом низу, отдельной строчкой: «Я – хлеб, встречаю гостей».
Я перечитала раза три. Даже не «купить хлеб», а просто «хлеб». Как будто это блюдо.
Стас взял трубку не сразу, у него где-то гудел перфоратор.
– Ты это видел? Стулья, морозилку, листок?
– Видел. – Пауза. – Мама вчера Полинку привела и всё принесла. Я думал, вы договорились.
– Мы договорились, Стас. В четверг, у неё на кухне. Что больше без спроса не будет.
– Жень, ну это же тётя Люба. Она меня каждое лето в Кузнецке откармливала, пока мама на двух работах пахала. Я ей что скажу – разворачивайтесь?
– Она их в Полинину комнату положила. Полину кто-нибудь спросил?
Он не ответил. Сказал, что у него люди и что вечером поговорим.
Свекрови я позвонила два раза. Гудки шли, трубку никто не взял.
Я села прямо в коридоре на эти дачные стулья. Верёвку развязывать не стала, так и села на связку, боком. И сидела, наверное, час.
Думала: а может, проще сделать? Ну что такое один холодец. Один «Наполеон». Человек банку открыть не может, сестра едет, стыдно ей перед сестрой. Отстою субботу, и забудем. Она ведь правда два года Полину кормила. Я даже пошла и включила чайник, будто уже согласилась.
А потом вспомнила «поворчит и сделает». И выключила.
***
Вечером, когда я уже уложила Полину, позвонил незнакомый номер.
– Женечка? Это Зоя Михайловна. Которой ты рецепт пирога писала.
Голос у неё был неуверенный, будто она ошиблась номером.
– Мы в субботу к Римме собираемся. Хотела спросить, что принести, неудобно второй раз с пустыми руками. – Она помолчала. – И ещё. Ты только не обижайся на неё, ладно? Она девочкам говорит, что квартира эта её. Что это вы со Стасом у неё живёте.
Я не сразу поняла.
– Как это – её?
– А так. Двушка, говорит, на Чкалова, молодые у меня, внучка у меня. Я-то знаю, я с ней в одном подъезде двадцать лет живу, я на третьем, она на пятом. Девочки-то у неё дома не бывали ни разу, она к себе не зовёт. А я молчу. – Зоя Михайловна вздохнула. – У Гали дача и внуки в Праге. У Нины муж живой. А у Риммы что? Однушка, давление и часы от профкома. Ей стыдно, Жень. Ты её только не позорь.
– А сестра? Любовь Павловна тоже так думает?
– Вот не знаю. Может, и сестре так сказала. С неё станется.
– Позорить я её не буду, – сказала я. – Но и к плите больше не встану.
– Ой, Женя. Она тебе этого не простит.
Так вот откуда «кухня у тебя светлая». Вот откуда «конечно у меня». Свекровь собирала гостей не в моей квартире. Она собирала их в своей, придуманной, где у неё двушка, золотые руки и невестка на подхвате.
А квартира эта бабушкина, Анны Степановны. Досталась мне по наследству шесть лет назад. Бабушка прожила в ней сорок лет и на этой самой кухне учила меня месить тесто.
Спать я не могла. Ходила из комнаты в комнату, постояла над Полиной, она спала поперёк кровати, раскинув руки. Около полуночи села на кухне и написала свекрови. Писала долго, а вышло коротко:
«Римма Павловна, праздника у нас не будет, ни в пятницу, ни в субботу. Тёте Любе я ничего не обещала. Продукты и стулья заберите завтра до двух, я весь день дома. В три придёт мастер менять замок. Девочек, пожалуйста, предупредите сами».
Сообщение она прочитала в четырнадцать минут первого. Ответа не было ни ночью, ни утром.
Шесть дачных стульев на площадке
До двух никто не пришёл. В три пришёл мастер.
Молодой, худой, с рыжей бородой, и пахло от него почему-то мандаринами, хотя до Нового года было ещё три месяца. Он вынул старую личинку, вставил новую, проверил, как ходит ключ, и выдал мне четыре одинаковых ключа на колечке.
– Старую вам оставить?
– Не надо.
Он сунул её в карман куртки. Зачем она ему, я так и не спросила.
Полину я в тот день забрала из школы сама и сказала учительнице, что со следующей недели дочка будет ходить на продлёнку. Учительница подняла брови, но расспрашивать не стала.
Стас пришёл в шесть. Увидел новый замок, повертел ключи, которые я ему отдала, сразу два.
– Ты серьёзно?
– Я ей вчера написала. Она прочитала.
– Поезд в половине десятого. Я тётю Любу встречаю, я обещал. Что мне ей сказать на вокзале?
– Правду. И вези к маме.
– Мама сказала везти сюда. – Он посмотрел на меня с какой-то надеждой. – Жень. Ну, может, на одну ночь?
Я не ответила. Он постоял в прихожей и уехал.
Продукты я ещё днём переложила обратно в свекровины пакеты, а ножки – в свою сумку-холодильник, чтобы не потекли. Поставила всё у двери. Рядом стулья, так и связанные верёвкой. Полина уснула в половине десятого, в своей комнате, на своей кровати.
В двадцать минут одиннадцатого в замке заскрежетал ключ. Старый. Покрутился, застрял, выдернулся. Потом позвонили.
Я открыла.
На площадке стояли все. Свекровь в новом пальто, со свежей укладкой, уже примятой беретом. Рядом тётя Люба с тортом в коробке, перевязанной бечёвкой. Дядя Гена с чемоданом на колёсиках. Стас позади всех, с большой сумкой через плечо.
– Женя, у вас замок заело, – сказала свекровь громко и бодро.
– Не заело. Я его поменяла. Сегодня в три. Я вам писала.
– Женечка, здравствуй, золотко. – Тётя Люба шагнула вперёд и улыбнулась. – Римма сказала, ты нас сама позвала. Мы ведь не напрашивались, ты не думай.
Тут было два пути. Можно было сказать: замок сломался, мастер придёт завтра, езжайте пока к Римме Павловне. И всем было бы удобно. Свекровь смотрела на меня именно так, будто просила об этом.
– Я вас не звала, Любовь Павловна, – сказала я. – Я про вас узнала из записки на холодильнике.
Тётя Люба перестала улыбаться. Медленно повернулась к сестре.
– Рим?
Свекровь молчала. Потом посмотрела на меня, и голос у неё стал тихий, совсем чужой.
– Женя. Пусти. Одну ночь. Я тебя прошу.
Рука у меня сама легла на ручку, чтобы открыть дверь шире. Я её убрала.
– Я вызову вам такси до вашего дома. Оплачу. Вот ваши продукты, вот стулья.
– Не надо нам твоего такси.
Свекровь взяла сумку-холодильник и пошла вниз первая, держась за перила. Тётя Люба постояла, посмотрела на меня, потом на торт у себя в руках и пошла за ней, ничего не сказав. Дядя Гена молча поднял стулья, все шесть, и понёс, стукая ими по перилам на каждом пролёте. Пакеты забрал Стас.
Он остался на площадке, с пакетами в обеих руках.
– Ты могла хотя бы при тётке промолчать, – сказал он.
– Могла.
Он кивнул, будто именно этого и ждал, и пошёл вниз за ними.
***
Холодец они всё-таки сварили. Зоя Михайловна потом рассказала: посидели у Риммы, в тесноте, на тех самых дачных стульях. Тётя Люба с мужем спали на раскладушке и надувном матрасе, а свекровь ночевала на кухне. Про меня Римма за весь вечер не сказала ни слова. Ни плохого, ни хорошего.
Девочкам она объяснила, что у молодых прорвало трубу.
Прошёл месяц. Я ушла с суток на дневные смены, с восьми до четырёх, иначе Полину из продлёнки забирать некому. Ночных доплат больше нет, это минус одиннадцать тысяч в месяц. Полина продлёнку терпеть не может, там кормят запеканкой и не дают рисовать. Первую неделю она каждый вечер спрашивала, обиделась ли на неё бабушка. Потом перестала спрашивать.
Стас ездит к матери по воскресеньям, один. Со мной он вежливый, как сосед по купе. Однажды ночью, когда я думала, что он спит, он сказал в темноту:
– Ты была права. Я знаю. Только тётя Люба мне больше не звонит.
Я не нашлась, что ответить.
А в прошлый четверг меня остановила у раздевалки учительница.
– Бабушка ваша по четвергам приходит, – сказала она, понизив голос. – Стоит у забора минут десять. Полину не зовёт, ничего не передаёт. Постоит и уходит. Я подумала, вам надо знать.
Я не знаю, что с этим делать. Правда не знаю.
Бабушкина скатерть с мережкой ко мне так и не вернулась. Спрашивать я не стала. Моё сообщение у свекрови до сих пор висит прочитанным, без ответа.
Вот и скажите мне честно: вы бы открыли им дверь в ту пятницу? Хотя бы на одну ночь, ради тёти Любы, которая ни в чём не была виновата?
«Мы взрослые люди!» — когда родительский контроль превращается в одержимость