Последний платёж по ипотеке Анна внесла в сентябре, в обеденный перерыв, прямо из бухгалтерии. Двадцать четыре тысячи триста. Нажала «оплатить» и долго смотрела на экран. Через минуту пришло сообщение от банка: «Кредитный договор закрыт. Благодарим вас».
Она перечитала его раз пять. Потом вышла в коридор, к окну, откуда был виден заводской двор с ангарами и серым осенним небом над Волгой. И стояла так, пока не подошла Света из соседнего отдела.
— Анна, ты чего? Плачешь, что ли?
— Нет. — Анна вытерла глаза. — Ипотеку закрыла. Десять лет. Всё.
Света ахнула и обняла её. Потом весь отдел пил чай с тортом, который кто-то сбегал купить в столовой, и Анна впервые за много лет смеялась на работе просто так.
Ей было тридцать восемь. Десять лет назад она купила двушку в Заволжье, в новом тогда доме на Ульяновском проспекте. Первый взнос дал бабушкин дом в селе под Сенгилеем: бабушки не стало, дом достался Анне по завещанию, она продала его за шестьсот тысяч. Остальное взяла в ипотеку на десять лет. Квартиру оформили в марте, а в июне они с Олегом расписались.
— Ипотеку вместе потянем, — сказал тогда Олег. — Я буду каждый месяц половину скидывать. Не переживай.
Он тогда работал менеджером в торговой фирме, неплохо получал. Скидывал половину ровно четыре месяца. Потом поругался с начальником и уволился.
— Найду лучше, — сказал он. — Там всё равно было болото. Месяц-два, и найду.
Нашёл через год и десять месяцев. Всё это время Анна платила ипотеку сама, покупала продукты сама, оплачивала коммуналку, интернет, его телефон, его бензин, его стоматолога. Олег ходил на собеседования, возвращался недовольный: зарплата маленькая, коллектив странный, ездить далеко. Потом перестал ходить. Сидел дома за компьютером.
Анна работала бухгалтером-расчётчиком на авиационном заводе. А по вечерам брала частных клиентов: вела отчётность для двух маленьких магазинов и одного автосервиса. Делала это на кухне, за обеденным столом, сдвигая в сторону тарелки. Вторая комната у них стояла почти пустая: Анна мечтала сделать там кабинет. Стол у окна, шкаф с папками, хорошая лампа. Но на мебель денег не было.
Потом Олег устроился кладовщиком на оптовую базу. Тридцать пять тысяч. Анна обрадовалась: теперь хоть немного полегче.
Полегче не стало. Олег приносил зарплату и тратил её на себя. Сначала купил новый компьютер, «игровой, а то на старом всё тормозит». Сто сорок тысяч в кредит. Потом записался в страйкбольный клуб. Форма, привод, очки, разгрузка, патроны, поездки на игры по выходным в лес под Димитровград. Каждые пару месяцев что-то новое.
— Это моё хобби, Анна, — говорил он. — Я же мужик, мне надо как-то разгружаться. Я на складе целый день коробки таскаю.
— А ипотека?
— Ну ты же платишь. У тебя же получается. Вот повысят меня, я тебе всё верну. Обещаю.
Его не повысили ни разу.
Последние три года ипотеки были самыми тяжёлыми. Подорожало всё. Клиенты Анны один за другим закрывались, оставался только автосервис. Она перестала покупать себе одежду. Отпуск проводила дома, отсыпалась. Подруги звали в Казань на выходные — отказывалась. Сапоги носила пятую зиму. Олег за эти три года съездил на две большие игры: в Самару и под Пензу. Каждая стоила тысяч по пятнадцать.
И вот всё. Последний платёж. Анна ехала с работы на автобусе и думала: теперь можно наконец что-то для себя. Сделать кабинет. Откладывать на отпуск. На море. Она ни разу в жизни не была на море. Можно купить новые сапоги, не думая.
Дома Олег встретил её в прихожей. Без цветов, но довольный.
— Ну что, закрыла?
— Закрыла.
— Молодец. Слушай, а я тут подумал. Раз ипотеки больше нет, давай маму к нам заберём.
Анна разулась и выпрямилась.
— Что?
— Маму. Ну она одна в однушке на Камышинской. Ей шестьдесят три, тяжело одной. А у нас вторая комната пустая. Пусть живёт с нами. А свою однушку будет сдавать. Тысяч двадцать в месяц, ей к пенсии хорошая прибавка.
— Олег. Вторая комната — это мой будущий кабинет. Я десять лет об этом мечтаю. Я на кухне работаю, за обеденным столом.
— Ну кабинет. Подумаешь. Можно и на кухне. Мама важнее.
— А деньги с аренды? Двадцать тысяч. Они куда?
— Ну маме. Это же её квартира.
— То есть она живёт у нас, ест у нас, коммуналку плачу я, а деньги за свою квартиру получает себе.
— Ну а что такого? Это же мама.
— Нет, Олег. Я не хочу превращать свою квартиру в общежитие. Пусть Лидия Петровна живёт у себя. Если ей нужна помощь, мы будем приезжать.
Олег покраснел.
— Ты что, мать мою не уважаешь? Она мне жизнь дала. А тебе кабинет жалко?
— Мне не кабинет жалко. Мне себя жалко, Олег. Я десять лет одна тянула эту квартиру. Одна. Ты мне ни разу не помог. И теперь, когда я наконец выдохнула, ты хочешь поселить сюда маму, чтобы я её тоже содержала.
— Вот ты как заговорила. — Олег схватил куртку. — Я к маме. Поговорим, когда остынешь.
Он вернулся в одиннадцать. Ни слова не сказал. Неделю они почти не разговаривали.
В начале октября, в следующую субботу утром, в дверь позвонили. Анна открыла в халате и остолбенела. На пороге стояла Лидия Петровна в пальто и шляпке. Рядом с ней — два больших чемодана, сумка на колёсиках и коробка, перевязанная бечёвкой. Сзади, на лестнице, Олег тащил ещё одну сумку.
— Здравствуй, Анна, — сказала свекровь и шагнула в прихожую. — Олежек сказал, вы меня ждёте. Я ненадолго. Ну, как получится.
Анна посмотрела на мужа. Он отвёл глаза.
— Олег. Я же сказала нет.
— Анна, ну не начинай. Мама уже здесь. Не выгонять же её. Однушку она уже сдала, с понедельника жильцы заезжают. Ей некуда.
— Уже сдала?
— Ну да. Ещё в среду договорилась.
Значит, всё решили без неё. В среду, когда она сидела на кухне до полуночи над отчётом для автосервиса.
Лидия Петровна тем временем прошла по коридору, заглянула в одну комнату, в другую. Остановилась на пороге пустой.
— Вот эту займу. Тут светло, окно на юг. Олежек, неси вещи сюда.
Во второй комнате стояли только старый книжный шкаф и раскладной стул. Анна два месяца назад купила на распродаже лампу для будущего стола, и она стояла на подоконнике, ещё в коробке. Лидия Петровна взяла коробку, повертела и сунула её Анне в руки.
— Это убери куда-нибудь. Мешается.
Через две недели Лидия Петровна освоилась.
Сначала она переставила всё на кухне. Кастрюли, которые Анна держала в нижнем шкафу, перекочевали наверх, «так удобнее». Специи пересыпала в свои баночки. Ножи переложила. Хлеб теперь хранился в хлебнице, а не в пакете, «потому что в пакете он плесневеет, неряхи так делают».
Потом начались замечания.
— Анна, ты почему суп из пакетиков варишь? Мужу нужен нормальный бульон.
— Я не варю суп из пакетиков. Это был быстрый суп, я в десять вечера с работы пришла.
— Значит, надо было раньше приходить.
— Анна, ты почему посуду не помыла? Я встала, а в раковине две чашки.
— Это Олега чашки, Лидия Петровна.
— Ну и что? Ты жена. Это твоя обязанность.
Олег всякий раз молчал или говорил: «Анна, ну мама права, что ты». Когда Анна попросила его поговорить с матерью, он ответил:
— О чём? Она пожилой человек. Она по-своему привыкла. Тебе трудно уступить?
Через две недели после переезда Лидия Петровна устроила за ужином «семейный совет». Сама сварила борщ, сама разлила, сама села во главе стола.
— Дети. Надо нам порядок в деньгах навести. Как в нормальной семье. Общий бюджет. Я так считаю. Олежек — мужчина, он должен на будущее откладывать. Пусть его зарплата идёт на накопления. А из Анниной — всё остальное. Продукты, коммуналка, бытовое. Ну и мне на лекарства немножко. Анна же хорошо получает, и ещё подрабатывает.
— А ваши двадцать тысяч за однушку? — спросила Анна.
— А это моё. Это мне на старость. Я женщина пожилая, мне надо о себе думать.
— А мне не надо?
— Ты молодая. Заработаешь.
Анна отложила ложку.
— Нет, Лидия Петровна. Свою зарплату я в общий котёл отдавать не буду. Я десять лет одна платила ипотеку. Десять. Олег за это время не внёс ни одного платежа, кроме первых четырёх месяцев. Я только-только закрыла кредит. Теперь мои деньги — это мои деньги. Я буду откладывать на себя.
Лидия Петровна подняла брови.
— Как это «на себя»? Ты замужем! Какое «на себя»? Олежек, ты слышишь?
Олег ел борщ и не поднимал головы.
— И ещё, — продолжила свекровь, повышая голос. — Раз уж мы заговорили. Я тут уже две недели смотрю, как ты хозяйство ведёшь. Ужас. Олежек вечно голодный. Рубашки неглаженые. Пыль на шкафах. С этого дня так: встаёшь в шесть, готовишь завтрак Олежеку. Вечером приходишь — сразу ужин, чтобы к семи на столе. По субботам генеральная уборка. А вечерами нечего сидеть за своими отчётами. Отчёты твои никому не нужны.
— Мои отчёты — это пятнадцать тысяч в месяц, Лидия Петровна.
— Ну и что? Жена должна мужу служить. А не бумажки перебирать.
Анна посмотрела на Олега. Он сидел, опустив голову над тарелкой, и делал вид, что его здесь нет.
Лидия Петровна поднялась из-за стола.
— Ишь, королевишна нашлась! Зарплату в общий котёл, а сама марш на кухню!
Анна медленно повернулась к мужу.
— Олег.
Он поднял глаза. Посмотрел на неё. Потом на мать.
— Анна, — сказал он устало. — Ну хватит спорить с мамой. Сделай, как она говорит. Чего ты упираешься? Тебе что, сложно?
И снова опустил голову.
Анна смотрела на него. На его опущенную макушку. На ложку, которой он медленно водил по тарелке. И вдруг очень ясно увидела всё. Все десять лет.
Первые четыре месяца, когда он скидывал половину. Год и десять месяцев, когда он «искал работу» за компьютером, а она по ночам сводила чужие балансы. Его игровой компьютер. Его страйкбол. Его «вот повысят, я всё верну». Её сапоги пятую зиму. Её Казань, на которую она так и не поехала.
Десять лет её работа считалась чем-то само собой разумеющимся. Ну платит и платит. Ну тянет и тянет. Получается же. А теперь от неё хотели ещё больше. Чтобы она и деньги отдавала, и вставала в шесть, и молчала. В её собственной квартире.
Анна встала. Ушла в спальню. Открыла ящик комода, где лежали документы, и достала синюю папку. Вернулась на кухню. Положила папку на стол перед Олегом.
— Это что? — спросил он.
— Открой.
Он открыл. Сверху лежала выписка из реестра. Собственник: Анна Викторовна. Дата регистрации — март, десять лет назад. За три месяца до свадьбы.
— Квартира куплена до брака, — сказала Анна. — Оформлена на меня. Первый взнос — деньги от бабушкиного дома. Дом бабушка завещала мне. Не тебе и не твоей маме.
Она перевернула лист. Под ним была распечатка из банка: история платежей по ипотеке за десять лет. Сто двадцать строк.
— А это платежи. Все сто двадцать. Смотри, с какой карты. Вот первые четыре месяца, когда ты мне скидывал по двенадцать тысяч. А вот дальше. Всё с моей. Сто шестнадцать платежей из ста двадцати. Два миллиона восемьсот двадцать тысяч, Олег. Это общая сумма выплат по ипотеке за десять лет, вместе с процентами.
Олег смотрел на распечатку. Лидия Петровна вытянула шею, чтобы тоже посмотреть.
— Ну я же тоже… — начал Олег. — Я же тоже зарабатывал. Я же тоже в семью приносил.
— Приносил? Хорошо. Давай посмотрим, что ты приносил.
Анна достала из папки ещё один лист. Она сделала эту выписку ещё прошлой зимой, когда пыталась понять, почему у них никогда ничего не остаётся. Сделала и спрятала. Не решалась показать.
— Это твои траты за последние пять лет. Я по твоей карте подняла, у нас же была общая привязка в приложении. Компьютер — сто сорок тысяч. Кредит за него я, кстати, закрыла, когда тебе нечем было платить, помнишь? Привод для страйкбола — тридцать восемь тысяч. Второй привод — пятьдесят две. Форма, разгрузка, очки, шары — ещё сорок одна. Поездки на игры за пять лет — сто двадцать. Плюс твой бензин, который я оплачивала. Плюс сигареты. Плюс доставка пиццы по ночам, когда ты играл. Плюс прочие мелочи. Всего на тебя ушло за пять лет больше восьмисот тысяч. А в семью ты принёс… — она провела пальцем по строчке. — Ну, вот. Продукты иногда. Тысячи по три в месяц.
Олег молчал. Лицо у него стало красным.
— Так что не надо, Олег, «я тоже приносил». Ты тратил. На себя. А я платила. За тебя.
— Да как ты смеешь! — вскрикнула Лидия Петровна. — В чужом кошельке копаться! Олежек мужчина, ему нужен отдых!
— Лидия Петровна, — Анна повернулась к ней. — Вы сейчас в моей квартире. Не в Олеговой. Не в вашей. В моей. Вы приехали сюда без моего согласия, когда я сказала «нет». Ваш сын привёз вас, не спросив меня. Вы заняли мою комнату. Вы переставили мою кухню. Вы получаете двадцать тысяч за свою однушку и хотите, чтобы я ещё и вас кормила. И теперь вы мне говорите «марш на кухню»?
Свекровь открыла рот, но Анна не дала ей сказать.
— Я хочу, чтобы вы оба освободили мою квартиру до конца недели. До воскресенья.
Наступила тишина. Олег медленно отодвинул тарелку.
— Анна. Ты что? Ты меня выгоняешь?
— Да, Олег. Тебя и твою маму.
— Ну и пожалуйста! — Лидия Петровна вскочила. — Ну и не надо! Олежек, собирайся. Поедешь ко мне! Я своего сына на улице не брошу. Не то что некоторые.
— Мама, а квартира? У тебя же жильцы.
— Расторгну! Скажу, что сын въезжает. Пусть ищут другое.
Олег посмотрел на жену. Будто ждал, что она скажет: «Ладно, останься». Анна молчала.
Олег встал и пошёл в спальню собирать вещи.
Они уехали в следующую субботу. Олег вынес три сумки и свой игровой компьютер, долго возился с ним, упаковывал монитор в одеяло. Лидия Петровна командовала. Анна стояла на кухне и смотрела в окно. Когда дверь за ними закрылась, она прошла во вторую комнату. Там стояли только старый книжный шкаф и раскладной стул. Пахло чужими духами.
Она открыла окно настежь.
В понедельник утром Анна подала совместное заявление о расторжении брака через Госуслуги. Олег подтвердил его через несколько дней. Через месяц ЗАГС зарегистрировал развод. Как рассказала потом общая знакомая, Олег съехал от матери через три недели: они ругались каждый день. Снял комнату в общежитии на Пушкарёва, за двенадцать тысяч. Продал второй привод для страйкбола, чтобы заплатить первый месяц.
Лидия Петровна позвонила Анне один раз, в декабре.
— Довольна? Мой сын теперь в общаге живёт. Из-за тебя.
— Нет, Лидия Петровна. Из-за того, что вы его вырастили. И из-за того, что ваши двадцать тысяч вам дороже.
Свекровь бросила трубку. Больше не звонила.
Во вторник, сразу после отъезда Олега и Лидии Петровны, Олег позвонил.
— Анна. Привет. Слушай… Может, я вернусь?
— Зачем?
— Ну. — Он помолчал. — Тут такое дело. Мама жильцов выселять не стала. Они ей за полгода вперёд заплатили, неудобно возвращать. Мы с ней остановились у её знакомой Светланы, я там на раскладушке на кухне сплю. А мама говорит: раз живёшь, плати. Пятнадцать тысяч в месяц за угол и продукты. И чтобы посуду сам мыл. Говорит, я взрослый мужик, она меня содержать не обязана.
Анна молчала.
— Анна, ну ты слышишь? У меня зарплата тридцать пять. Пятнадцать маме, пять за кредит на новый привод для страйкбола, ещё бензин. Мне вообще ничего не останется. А аренду её однушки она себе откладывает. Говорит, на старость.
— Олег, — сказала Анна. — А помнишь, как десять лет назад ты обещал скидывать половину ипотеки? Помнишь, как говорил: «Вот повысят, я всё верну»? Помнишь, как неделю назад сказал мне: «Тебе что, сложно? Сделай, как мама говорит»?
— Анна…
— Твоя мама говорит, что ты взрослый мужик и она тебя содержать не обязана. Она права, Олег. Я тоже не обязана.
— Ну куда мне идти?
— Не знаю. Это твоя проблема. Впервые за десять лет — твоя.
Она отключилась. Посидела немного с телефоном в руке. Ей было жалко его, и от этого было противно. Но она знала: если сейчас пожалеет, всё повторится. Ещё на десять лет.
После Нового года Анна наконец занялась второй комнатой.
Первым делом вымыла окно. Потом пол. Потом выкинула старый раскладной стул. Купила стол. Не дорогой, но хороший, из массива, с широкой столешницей и двумя ящиками. Поставила к окну, как и мечтала. Достала из шкафа коробку с лампой, которую Лидия Петровна велела «убрать куда-нибудь». Распаковала, прикрутила к столу. Купила кресло на колёсиках, удобное, с поддержкой для спины. Повесила на стену полку для папок. Получилось скромно, но ровно так, как она представляла десять лет.
В первый вечер она села за свой стол, включила лампу и закончила отчёт для автосервиса за час вместо трёх. Без тарелок, без кастрюль, без чужого голоса за спиной.
Деньги теперь оставались. Без ипотеки, без Олегова бензина, без доставки пиццы по ночам. Анна открыла отдельный вклад. Назвала его «Море». Каждый месяц клала туда по двадцать тысяч.
В марте она зашла в магазин в торговом центре. Просто мимо проходила. В витрине стоял чемодан. Небольшой, на колёсиках, ярко-красный, с жёсткими стенками. Такой, который не перепутаешь на ленте в аэропорту.
Анна постояла у витрины. Потом зашла и купила.
Дома она поставила его в угол кабинета, рядом со столом. Пустой. Пока. До лета оставалось три месяца. Она уже выбрала куда: Анапа, первая неделя июля, маленький гостевой дом в десяти минутах от моря. Билеты купит в апреле, когда на «Море» будет достаточно.
Вечером, сидя за столом под лампой, она иногда поднимала глаза от отчётов и смотрела на красный чемодан в углу. Десять лет назад в этот угол она мечтала поставить шкаф с папками. Полгода назад здесь стояли чужие чемоданы с чужими вещами. А теперь стоял её. Маленький, красный, пустой.
И ждал.
– Твой кофе – отрава! – буркнул муж при маме. Мой иск выселил тунеядца.