– Шестнадцать человек, – Герман крутанул на пальце ключи от машины, и брелок звякнул о связку. – Мать, тётя Фаина, Колька с Ириной и пацанами, Светка с мужем, Захар. Остальных сама знаешь. Записывай, Ульяна.
Я записывала в телефон, стоя у плиты. Одной рукой набирала имена, другой мешала зажарку для завтрашнего супа. Пахло луком и подсолнечным маслом, из комнаты Таисии доносилось шуршание фломастеров.
Юбилей у Валентины Сергеевны, матери Германа, выпадал на субботу. Семьдесят пять лет. Праздновали, конечно, у нас, а если честно – у меня. Трёшку на Волоколамском проспекте я выкупила ещё после первого развода и закрыла ипотеку в девятнадцатом году, за год до свадьбы с Германом. У свекрови однушка, у его сестры Светки двушка с тремя котами. Так и повелось: все застолья – ко мне.
Шесть лет брака. Дважды в год родня собиралась у нас: день рождения свекрови в октябре и Новый год. Пока резала лук, я посчитала. Суббота будет тринадцатым застольем.
– Значит, нас двадцать, – сказала я. – А мест восемнадцать, если раздвинуть стол и приставить книжку.
– Ну и что? – Герман пожал плечами. – Твои – на кухне. Как всегда.
Твои. Он ни разу за все эти годы не сказал «наши». Платону тогда было восемь, Таисии четыре, а Герман уже говорил о них так, будто в прихожей стоит чужой чемодан, который неудобно выбросить. Отец детей жил в Питере, звонил на дни рождения, алименты переводил исправно. А Герман возил Платона на футбол три раза в неделю, чинил Таисии велосипед, поменял мне смеситель в ванной. И я каждый раз думала: ну не злой же человек. Просто такой.
– А Захар тоже на кухне? – спросила я.
– Захар взрослый. Ему семнадцать, он к бабушке едет. Из Воронежа, между прочим, четыре часа на поезде.
Захар – его сын от первого брака. Мать мальчика осталась в Воронеже, а сам он приезжал на праздники, садился рядом с Валентиной Сергеевной и весь вечер сидел в наушниках. Я против него ничего не имела. Мне только хотелось понять, почему одному ребёнку место за столом находится, а двум другим нет.
– Я ещё весной купила два раскладных стула, – сказала я. – Стоят на балконе. Поставим во главе, рядом с твоей мамой. Я мерила, встанут.
Герман перестал крутить ключи.
– Уль, не начинай. В зале и так не продохнуть. Твои поедят после, ничего с ними не случится. Меня тоже в детстве со взрослыми не сажали, и вырос.
Вырос, подумала я. Это уж точно.
Шестой год я считаю стулья. Шестой год делаю вид, что это просто вопрос мебели. А если не мебели, то чего?
Вечером я собрала корзину в приложении. Свиная шея, говядина, картошка, шампиньоны, сыр, сметана, три вида колбасы на нарезку, красная рыба, фрукты, торт на заказ. Отдельной строкой шли двадцать глиняных горшочков: в старом сервизе на всех не хватало, а нас выходило шестнадцать гостей и четверо своих.
Герман заглянул мне через плечо, пахнуло его одеколоном и табаком с балкона.
– Детям горшочки не надо, – сказал он. – Им макароны сваришь. Чего добро переводить.
Тут завибрировал телефон. Звонила Валентина Сергеевна.
– Уля, ты там сильно не суетись, – голос у неё был тихий, чуть сиплый. – Мне много не надо, я своих повидать хочу. А Тасенька как? Рисует?
– Рисует, – сказала я. – Целыми днями.
– Ты ей передай, бабушка Валя ждёт.
Я положила трубку. Герман уже щёлкал пультом в зале и ничего не слышал.
А потом он крикнул оттуда, не отрываясь от экрана:
– И икру возьми нормальную, крупную! Мать мелкую не ест.
Я поменяла банку. Итог в корзине прыгнул с двадцати одной тысячи до двадцати трёх четырёхсот. Я смотрела на эти цифры, и у меня горела шея под воротом блузки, как будто кто-то стоял сзади и дышал на неё. Моя зарплата администратора в стоматологии – шестьдесят две тысячи. Больше трети уходило на чужой юбилей, где моим детям не нашлось стула.
Я поправила ворот двумя пальцами. Привычка с работы: когда пациент кричит у стойки, я трогаю воротник и считаю до пяти. Потом нажала «Оплатить» со своей карты.
И сразу открыла банковское приложение.
Запрос по СБП, получатель Герман, одиннадцать тысяч семьсот рублей. Комментарий: «Юбилей Валентины Сергеевны, половина». Отправить.
Через минуту он стоял в дверях кухни с телефоном в руке.
– Это что?
– Половина продуктов. Твоя мама, твоя родня, твоя половина. Всё честно.
– Ты мне счёт выставила? Жене-то не стыдно?
– Не стыдно, – сказала я. – Все эти годы я накрываю твоей родне на свои. Посчитай, сколько это будет, если хочешь. Я посчитала.
Он смотрел на меня так, словно я заговорила на чужом языке. Ключи в его руке крутанулись раз, другой, брелок шлёпнул по ладони. Потом он что-то нажал, и мой телефон пискнул: «Поступление 11 700 ₽».
– Довольна? – бросил он и ушёл в зал.
Я осталась одна. На плите тихо шкворчал лук, и я выключила конфорку, пока он не пригорел. Пальцы были холодные, хотя на кухне было жарко. Я прислонилась к холодильнику и вдруг поняла, что впервые за весь брак попросила у него денег на его же мать. И он отдал.
Мелочь. А внутри стало так легко, будто я выложила из сумки кирпич.
В кухню заглянула Таисия, вся в синих и зелёных пятнах фломастеров на пальцах.
– Мам, а у бабушки Вали какое любимое насекомое?
– Стрекоза, наверное, – сказала я. – Она брошку со стрекозой всегда носит.
Таисия расцвела, кивнула и убежала, на ходу пряча за спину большой альбомный лист, сложенный пополам.
***
В пятницу я вернулась с работы в начале восьмого. В подъезде пахло чьими-то котлетами, лифт опять не работал, и на четвёртый этаж я поднималась с двумя пакетами зелени и минералки.
Дверь мне открыла Таисия. Глаза красные, нос распух, на щеке зелёная полоса от фломастера.
– Мам, – сказала она и больше ничего не смогла.
Я поставила пакеты прямо на коврик.
На кухне Герман раздвигал стол-книжку, готовил место под завтрашние салаты. Подоконник и столешница были пустые и чистые, как в магазине. А в мусорном ведре, поверх картофельных очистков и мокрой заварки, лежал альбомный лист, сложенный раскладушкой.
Я его вытащила. Он был влажный с одного края и пах сырой картошкой. Внутри, по всему развороту, летали стрекозы. Синие, зелёные, с прозрачными крыльями в мелкую клетку. Таисия обвела каждую серебряной ручкой. Сверху крупными буквами: «Бабушке Вале 75 лет! 75 стрекоз!» Я не стала пересчитывать. Я знала, что их ровно семьдесят пять.
– Это что? – спросила я.
Герман даже не обернулся.
– Детсад какой-то на столе валялся. Я убирал. – Он подвинул столешницу, та скрипнула. – И вообще, Уль. Какая она ей бабушка? Мать перед Колькой и Светкой позорить этими каракулями? Пусть твоя рисует, но дома.
За спиной у меня всхлипнула Таисия.
– Она неделю рисовала, – сказала я. – Каждый вечер после уроков.
– Ну и порисует ещё.
Таисия дёрнула меня за рукав. Я наклонилась.
– Мам, – прошептала она мокрым горячим шёпотом прямо мне в ухо. – А мы им кто? Прислуга?
Я выпрямилась и посмотрела на свою дочь. Десять лет. Косичка набок, пальцы в чернилах. И этот вопрос, который я сама себе не решалась задать с самой свадьбы.
Я ведь пробовала. После первого Нового года, в двадцать первом, когда дети до одиннадцати вечера сидели на кухне над тарелкой с хлебом, я сказала Герману, что так нельзя. Он махнул рукой: «У нас в семье так принято, дети подождут». Через год я предложила накрыть детям отдельно, в комнате Таисии, с соком и пиццей. «Отдельно? Родня решит, что мы брезгуем». А в двадцать третьем я тихонько покормила детей заранее, до прихода гостей. Он заметил и на весь стол объявил, что мои уже наелись, кусочничают, и куда им теперь горячее.
После того Нового года Платон сказал мне в коридоре: «Мам, я к ним больше не выйду». И не выходил. Сидел у себя в наушниках, и я говорила гостям, что у него уроки.
А я терпела. Мне было сорок, когда мы поженились. Первый развод я выносила два года по судам и знала, что такое делить с мужем ложки и вилки. Хотелось, чтобы у детей был мужчина в доме. Чтобы кто-то возил Платона на футбол, кто-то держал Таисию на велосипеде. Чтобы никто не сказал за моей спиной: дважды разведённая, с прицепом, кому она нужна.
Только вот прицеп, выходит, сейчас стоял передо мной с мокрой открыткой.
Я отнесла лист в комнату дочери и положила его на батарею, под толстый словарь, чтобы распрямился, пока сохнет. Таисия шла за мной след в след.
– Высохнет? – спросила она.
– Высохнет. К утру будет как новый.
Потом я вернулась на кухню. Сердце стучало где-то в горле, но руки слушались. Герман стоял ко мне спиной и протирал столешницу.
– Пойди и извинись перед ней, – сказала я.
Он обернулся, тряпка повисла в руке.
– Ты в своём уме? Из-за бумажки?
– Не из-за бумажки. Из-за моей дочери. Ты выбросил в мусор подарок, который она неделю делала твоей матери. Иди и скажи ей, что ты не прав. Сейчас.
– Уля, завтра юбилей. Тебе скандал нужен?
– Мне нужно, чтобы ты извинился перед ребёнком. А скандал будет, если не извинишься.
Он молчал секунд десять. Я слышала, как в комнате Платона бубнит музыка из колонки, как тикают кухонные часы. Потом Герман бросил тряпку в раковину, вытер руки о джинсы и пошёл по коридору.
– Тась, – донеслось из детской. – Ну, это. Не знал я, что это подарок. Извини, ладно?
Таисия что-то ответила, совсем тихо. Хлопнула дверь.
Я стояла посреди кухни и не верила. Первое извинение перед моим ребёнком за всё время. Ноги вдруг стали ватными, и я села на табуретку, прямо на чьё-то полотенце.
Вечером, когда я снимала макияж в ванной, Герман постучал в дверь и встал на пороге, крутя ключи.
– Ладно, – сказал он, глядя куда-то в кафель. – Посажу я твоих на горячее. Тащи свои стулья. Только при матери не начинай, хорошо?
– Хорошо, – сказала я.
Он ушёл. А я смотрела на себя в зеркало, на седину у виска, которую никак не закрашу, и улыбалась. Неужели? Неужели хватило одного раза твёрдо сказать?
Я зашла к Таисии. Она спала, обняв подушку. На батарее под словарём сохли семьдесят пять стрекоз.
Завтра, подумала я. Завтра всё будет по-другому.
Я правда в это поверила.
***
Гости начали подниматься в три. Первой пришла тётя Фаина, сестра свекрови, с банкой маринованных опят и в кофте с люрексом. За ней Колька с Ириной и двумя сыновьями-подростками, потом Светка с мужем, потом соседки Валентины Сергеевны по подъезду, с которыми она дружила сорок лет. Захар приехал с вокзала с рюкзаком и сразу прошёл в зал, кивнув мне на ходу.
Юбилярша вошла последней, под руку с Германом. На блузке у неё блестела брошка-стрекоза.
Через полчаса в зале стоял тот гул, который бывает, только когда двадцать человек, точнее восемнадцать, сидят плечом к плечу и все говорят одновременно. Пахло духами, селёдкой под шубой и мандаринами, которые принесла Ирина. Окна запотели. Кто-то уже звенел вилкой по рюмке, требуя тоста.
Мои дети сидели на кухне.
Герман с утра предупредил, тихо, чтобы мать не слышала: до горячего с общего стола не таскать. «Нарезка на счёт, Уль. Не хватит гостям – стыда не оберёшься». На кухонном столе у Платона и Таисии были хлеб, огурцы и сырок. Я сделала им по два бутерброда с колбасой, пока Герман произносил первый тост, и вынесла тарелку, прикрыв её полотенцем.
Таисия сидела, положив на колени высохшую открытку. Она её так и не выпустила из рук с утра.
– Мам, а когда?
– Скоро. На горячее.
Я вернулась в зал с новой бутылкой морса. Валентина Сергеевна поймала меня за локоть.
– Уля, а дети-то где? Я Тасеньку не видела.
– Они на кухне, мам, – ответил за меня Герман через весь стол, громко и весело. – Им там веселей, у них свои разговоры.
Свекровь посмотрела на меня. Я ничего не сказала. Она поджала губы и погладила свою брошку.
Рядом с ней, во главе стола, сидел Захар. В наушнике, с тарелкой, полной салатов и нарезки. Ему подкладывала тётя Фаина: «Кушай, деточка, ты с дороги». Я смотрела на этого мальчика, ни в чём не виноватого, и думала о своём сыне, который в соседней комнате ест хлеб с огурцом.
Часам к пяти Герман раскраснелся. Он выпил три рюмки за мать, рассказал анекдот про тёщу и решил, что минералка кончилась.
– Платон! – крикнул он в сторону кухни. – Неси воду! И стаканы чистые!
Платон пришёл. Высокий, вытянувшийся за лето, рукава свитера ему уже коротки. В руках поднос, на подносе четыре бутылки и шесть стаканов. Он шёл между стульями, и стаканы тихо звякали друг о друга.
– Знакомьтесь! – Герман поднял руку, как ведущий. – Наш официант. Из прицепа, зато шустрый!
Колька захохотал первым. За ним засмеялась Светка, прикрывая рот салфеткой, и кто-то из соседок. Сыновья Ирины переглянулись и прыснули.
Платон остановился. Я видела, как у него покраснели уши, как дёрнулся кадык. Поднос накренился, один стакан пополз к краю. Мой сын поднял глаза и посмотрел на меня через весь зал. Не обиженно. Хуже. Устало, как взрослый, который давно всё понял.
У меня похолодели ладони. Я встала, задев стулом Светкиного мужа, и подошла к сыну. Взяла у него из рук поднос, прижала к себе. Холодное стекло бутылок упёрлось мне в грудь.
– Платон, иди к сестре, – сказала я. – Спасибо тебе.
Он ушёл. В зале стало тихо, только за стеной у соседей бубнил телевизор.
– Мой сын не официант, – сказала я и поставила поднос на подоконник. – Вода здесь, стаканы тоже. Дотянетесь.
Герман смотрел на меня, и его ключи, лежавшие возле тарелки, вдруг оказались у него в руке.
– Ох, и правда, – засуетилась тётя Фаина. – Ну что мы, сами не возьмём, что ли. Коля, подай-ка бутылочку.
Колька подал. Разговор понемногу пошёл дальше, про дачу, про цены на бензин.
Я вышла на кухню и прислонилась к дверному косяку. Сердце колотилось так, что было больно под рёбрами. Я впервые возразила Герману при его родне. Первый раз за тринадцать застолий. И мир не рухнул, Колька подал бутылку, а тётя Фаина назвала это правдой.
Платон сидел у окна, жевал бутерброд и смотрел в стол. Но когда я проходила мимо, он вдруг на секунду прислонился головой к моему боку. Как в детстве.
Через пару минут на кухню протиснулась тётя Фаина, в своей блестящей кофте.
– Деточка, держи-ка, – она сунула Таисии конфету «Мишка на Севере». – Это моя, я не ем, мне сладкого нельзя. А это у тебя что?
– Открытка. Для бабушки Вали.
– Ох ты, красота какая. Ну, неси скорей, чего прячешь.
– На горячее отдам, – серьёзно сказала Таисия.
Тётя Фаина посмотрела на меня, вздохнула и ушла обратно в зал.
В духовке на двух противнях томились двадцать горшочков. Сквозь стекло было видно, как пузырится сыр под крышками. До горячего оставалось двадцать минут.
Я посмотрела в окно балконной двери. Там, прислонённые к стене, стояли два раскладных стула, синий и серый. Вчера Герман сказал: тащи. Значит, вытащу. Мой дом, мой стол. Он сам пообещал.
– Горячее скоро? – раздалось у меня за спиной.
Герман стоял в дверях кухни. Ключи медленно крутились на его пальце, круг за кругом.
– Через двадцать минут.
– Ну-ну, – сказал он и ушёл.
***
В половине шестого я надела толстые прихватки и вытащила первый противень. Жар ударил в лицо. Запахло говядиной, грибами и запечённым сыром так густо, что из зала кто-то крикнул: «О-о-о, хозяйка, не томи!»
Я поставила на поднос четыре горшочка. Два для детей, два для Валентины Сергеевны и тёти Фаины. Глина обжигала даже сквозь прихватку.
– Тася, Платон, мойте руки, – сказала я. – Идём за стол.
Таисия вскочила так, что чуть не уронила открытку. Платон медленно снял наушник с шеи. Я видела, что он не верит. Но пошёл.
Я внесла поднос в зал. Дети остались в дверях: Таисия впереди, прижимая к груди сложенный лист, Платон за ней, положив ладонь ей на плечо. Я шагнула к балкону, чтобы взять стулья.
И тут Герман поднялся с места. В руке рюмка, лицо красное, глаза блестят.
– Стоп-стоп-стоп. Ты куда их ведёшь? – Он обвёл стол рукой, словно приглашая всех в свидетели. – Уля, мы же договорились. Твои дети поедят после моей родни.
Он сказал это громко. Нарочно громко, чтобы слышал каждый. Кто-то из соседок уронил вилку, и она звякнула о тарелку. Шестнадцать человек смотрели то на него, то на меня. Захар вынул наушник.
Вот оно что, подумала я. Вчерашнее обещание было не для меня. Оно было, чтобы я не начинала при его матери. А поднос с водой он мне не простил и решил вернуть долг при всех.
Я обернулась к дверям. Таисия медленно опустила открытку и спрятала её за спину. Так прячут то, за что сейчас будут ругать. Ей десять лет. И она уже научилась прятать подарки.
Под воротом блузки стало жарко, будто я снова стояла у открытой духовки. Я подняла руку к воротнику и опустила, не дотронувшись. Считать до пяти не стала.
Я поставила поднос на сервант. Прошла мимо Германа к балконной двери, открыла её, впустила в зал холодный октябрьский воздух. Взяла оба стула, синий и серый, и понесла их через весь зал. Гости отодвигались, освобождая дорогу, кто-то поджал ноги. Во главе стола я раскрыла стулья один за другим. Щёлк. Щёлк.
– Валентина Сергеевна, подвинетесь?
Свекровь уже двигалась. Сама, не дожидаясь, перетащила свою тарелку и рюмку на полметра в сторону, тётя Фаина сдвинулась за ней. Восемнадцать мест превратились в двадцать.
– Тася, Платон. Садитесь.
Они сели. Таисия рядом с бабушкой, Платон рядом с сестрой. Я взяла с подноса первые два горшочка, сняла крышки и поставила перед детьми. Пар поднялся над сыром, Таисия зажмурилась.
Только потом я повернулась к столу.
– Это мой дом, – сказала я. Говорила тихо, но в зале было так тихо, что меня слышали даже соседки на дальнем краю. – Квартира куплена до брака, продукты на этом столе куплены в основном на мои деньги, горшочки я набивала с шести утра. Так вот, в моём доме дети едят первыми. Потом гости. Захар, тебе тоже сейчас принесу, ты ведь тоже ребёнок.
Захар растерянно кивнул.
– Ты меня позоришь при родне, – сказал Герман. Ключи были у него в кулаке, сжатые так, что звенья впились в пальцы.
– Нет, Герман. Это ты шесть лет позорил моих детей при своей родне. Каждое застолье. Сегодня я просто перестала тебе помогать.
Он открыл рот. И тут заговорила Валентина Сергеевна.
– Сядь, Гера.
Она сказала это негромко, но так, что Герман сел. Потом свекровь положила свою крупную руку с кольцом на ладонь Таисии.
– Я у отчима за столом последней ела, – сказала она, глядя не на сына, а в свою тарелку. – Пока все не встанут, нам с сестрой садиться не велено было. Семьдесят лет прошло, а я каждый тот обед помню. Правильно ты, Уля. Правильно.
Тётя Фаина молча придвинула к Платону хлебницу.
Таисия вытащила из-за спины открытку, развернула её и положила перед бабушкой.
– Это вам. Тут семьдесят пять стрекоз. Я считала.
Валентина Сергеевна посмотрела на лист, потом коснулась своей броши и долго молчала. Я видела, как у неё задрожал подбородок.
– Ну, Гер, – неловко сказал Колька. – За маму давай, что ли.
Герман не ответил. Он встал, сгрёб ключи и вышел на балкон, прикрыв за собой дверь. Никто не пошёл за ним.
Я принесла второй поднос. Первый горшочек поставила свекрови, второй тёте Фаине, третий Захару. Остальные разносила по кругу, и гости брали их у меня из рук, говорили «спасибо, Уля», и это «спасибо» было совсем не таким, как на прошлых праздниках.
Платон снял крышку, подул, попробовал.
– Вкусно, мам, – сказал он и впервые за весь вечер улыбнулся.
***
Герман уехал в тот же вечер. Повёз мать домой и не вернулся, остался у неё. На следующий день Валентина Сергеевна позвонила сама.
– Уля, он у меня. Я ему всё сказала, что думаю. Ты Тасеньку с Платошей в воскресенье ко мне привезёшь? Я пирог испеку.
Через три недели Герман пришёл за зимней курткой и встал в прихожей, крутя ключи.
– Может, хватит уже? – спросил он. – Домой хочу.
– Скажи «наши дети», – ответила я. – И возвращайся.
Он долго смотрел на ботинок Платона у порога. Потом сказал: «Не могу я тебе врать». Забрал куртку и ушёл. В декабре мы развелись через ЗАГС. Общих детей у нас не было, делить нечего: квартира моя, добрачная.
А свекровь так и приходит к нам по воскресеньям. С пирогом и с открыткой Таисии в сумке, она её всем соседкам показывает.
На Новый год у нас было тихо. Я, дети, Валентина Сергеевна и тётя Фаина. Захар позвонил из Воронежа и долго поздравлял Платона с чем-то своим, мальчишеским. Таисия и Платон сидели за столом на обычных стульях, а синий и серый, сложенные, стояли на балконе, прислонённые к стене.
Я поймала себя на том, что за весь вечер ни разу не тронула ворот блузки.
Валентина Сергеевна взяла нож и разрезала пирог. Первый кусок она положила Таисии.
“Откуда у вас эта фотография?” Увидев снимок, главврач словно окаменел.