Олег открыл дверь в фартуке. Ирина последний раз видела этот фартук лет шесть назад: синий, с выцветшей надписью «Шеф всегда прав», его подарили на сорокапятилетие сослуживцы. Она так и застыла на пороге с пакетом мандаринов, который купила по дороге, чтобы не идти с пустыми руками.
– Проходи, проходи, у меня рыба на подходе, – Олег забрал пакет и заглянул внутрь. – О, мандарины. Как на Новый год.
На столе в гостиной стояли две тарелки, салатник и бутылка белого. Сибас лежал на противне, обложенный лимонами, ровно так, как Ирина любила и как Олег за двадцать два года брака готовил ей от силы три раза. После развода они виделись на Олиных днях рождения и один раз на поминках его тетки. Этот дом они до сих пор называли «квартира», будто у нее не было адреса.
– Это по поводу Оли? – спросила Ирина, садясь. – Она мне про свадьбу ничего толком не говорит. Я спрашиваю, когда, а она: «Мам, потом».
– По поводу Оли, да, – Олег разложил рыбу, подлил ей вина. – Ешь, пока горячее.
Она ела и ждала. Он рассказывал про машину, которую надо везти на сход-развал, про соседа сверху, который опять сверлит по воскресеньям. Ирина кивала и чувствовала, как напрягается шея. Олег всегда сначала долго говорил о пустяках, когда собирался сказать что-то главное. Она эту манеру знала лучше собственной подписи.
– В общем, Ир, мы с Олей все решили, – он потянулся за салатом. – Квартиру оформляем на нее. Тебе надо будет до конца месяца комнату освободить.
Ирина положила вилку. Потом снова взяла.
– Что, прости?
– Комнату. Твою. Там Олины вещи встанут.
– Олег, ты сейчас серьезно? Это наша общая квартира. Мы ее в браке покупали. Я за нее кредит восемь лет платила наравне с тобой.
– Ключи оставь на тумбочке, квартира теперь Олина, – сказал он спокойно и положил себе еще огурцов.
У Ирины загорелись щеки. Она смотрела, как он жует, как аккуратно отделяет вилкой кожу от рыбы, и ей хотелось вырвать у него тарелку.
– Когда ты успел получить согласие дочери? – голос у нее поднялся сам. – Когда?! Я с ней разговаривала в пятницу, она мне ни слова!
– Мы давно все обсудили. Оля сама предложила, – Олег пожал плечами. – Ира, ну хватит уже. Тебе пятьдесят один год. Сколько можно держаться за эти стены? Устраивай свою жизнь, честное слово.
– Мою жизнь? – она засмеялась так громко и некрасиво, что сама испугалась. – Ты мне будешь рассказывать про мою жизнь? Ты рыбу для этого запекал, да? Чтобы я подобрела?
– Не начинай.
– Это ты начал! – Ирина хлопнула ладонью по столу, бокал качнулся, вино плеснуло на скатерть. – Покажи документы. Какие бумаги вы собираетесь подписывать?
Олег перестал улыбаться. Он вытер рот салфеткой, сложил ее вчетверо и положил рядом с тарелкой.
– Юридическими вопросами я займусь сам.
– Сам, – повторила она. – Конечно. Ты всегда все сам.
Она встала, не доев, и пошла в прихожую. Руки тряслись, молния на сапоге заела на середине, она дергала ее, пока не сломала ноготь. Олег стоял в дверях гостиной, все еще в фартуке, и молчал. Ирина выпрямилась и только тогда увидела дверь. Цепочки на ней больше не было, остались две маленькие дырки от шурупов в косяке. А на тумбочке, рядом с ее перчатками, лежала связка новеньких блестящих ключей с биркой из хозяйственного.
– Ты замок поменял? – тихо спросила она.
– Верхний только. Старый заедал.
Ирина взяла перчатки, а ключи оставила лежать. Дверь за собой она закрыла так аккуратно, что Олег даже не услышал щелчка.
Утром она позвонила Оле в восемь, еще из маршрутки. Дочь ответила не сразу, на пятом гудке.
– Мам, привет, я на планерку бегу.
– Нам надо встретиться. Без отца.
В трубке стало тихо. Ирина слышала, как Оля дышит и где-то рядом пищит турникет.
– А что случилось?
– Ты знаешь, что случилось.
– Мам, у меня сегодня завал, правда. Давай вечером? Я сама приеду. На квартиру.
– Оля, ты можешь мне просто сказать…
– Вечером, мам. Все, меня зовут.
Ирина убрала телефон и так сжала поручень, что соседка по сиденью покосилась на нее. Это «вечером, мам» она слышала с Олиных четырнадцати лет. Так дочь говорила, когда получала двойку, когда разбила отцовскую машину на первом году водительских прав, когда бросила музыкалку. «Вечером, мам» означало, что разговора не будет вовсе.
Оля приехала в девятом часу. Ирина открыла дверь своим ключом от старого нижнего замка, который Олег не тронул, и ждала дочь в прихожей. Оля вошла с огромной дорожной сумкой на колесиках и с рюкзаком, набитым так, что не застегивался.
– Это что? – спросила Ирина.
– Я поживу тут. Немного, – Оля стянула шапку, волосы наэлектризовались и встали дыбом. – Мы с Денисом разошлись.
– Как разошлись? А свадьба?
– Никакой свадьбы, мам. Все. Не спрашивай пока, ладно?
Из гостиной вышел Олег, обнял дочь, забрал у нее сумку.
– Я Оле твою комнату отдал. Ира, освободи шкаф, пожалуйста, там ее вещи надо разложить.
– Мою комнату, – Ирина повернулась к дочери. – Ты знала? Что он меня отсюда выставляет?
– Никто тебя не выставляет, – Оля расстегивала куртку и не могла справиться с кнопкой. – Мам, ну пожалуйста. Не сегодня.
– Ты правда собираешься стать собственницей? Да или нет?
– Папа предложил. Я ничего еще не решила.
– Он мне вчера сказал, что ты сама предложила!
– Мам! – Оля сорвала куртку и швырнула ее на тумбочку, прямо на те самые новые ключи. – Я приехала пожить, а не выбирать, кто из вас прав! Можно хоть раз без этого?
– Можно! – Ирина тоже сорвалась на крик. – Только ты должна знать одну вещь. Квартира не принадлежит одному твоему отцу. Половина моя. Моя!
Оля резко развернулась. Глаза у нее покраснели, губы задрожали, и Ирина на секунду увидела перед собой девочку с косичками, которая не хотела идти в садик.
– А почему ты про свою половину вспоминаешь только тогда, когда про деньги речь? – Оля говорила быстро, проглатывая слова. – Когда мне жить было негде после общаги, ты где была со своей половиной? Ты у дяди Вити сидела и рассказывала всем, какой папа плохой! А папа мне хотя бы объяснил, почему вы развелись. Все объяснил. Кто кого бросил и почему.
– Что он тебе объяснил? – Ирина шагнула к ней. – Что он тебе наговорил?
– Ничего! Забудь! – Оля схватила рюкзак и ушла в комнату. Дверь она не закрыла, она ее толкнула так, что та ударилась о стену и отскочила обратно.
Олег стоял с сумкой дочери в руке и смотрел на Ирину с таким видом, будто она только что разбила люстру.
– Довольна? – спросил он.
Ирина взяла с вешалки свое пальто и вышла. В лифте она обнаружила, что так и держит в кулаке Олину шапку, сдернутую с тумбочки вместе с курткой.
К брату она поехала в среду. Виктор возился в гараже со старой «Нивой» и даже не вылез из-под капота, когда она вошла.
– Ну, рассказывай, – буркнул он. – Олежек опять что-то учудил?
Ирина рассказала. Про рыбу, про фартук, про ключи на тумбочке. Виктор вылез, вытер руки ветошью и долго смотрел на нее, щурясь.
– А я тебе что говорил шесть лет назад? Что говорил? – он бросил ветошь на верстак. – Продавайте и делите. Нет, Ирочка не хочет. Ирочке надо, чтобы у дочки было гнездо. Чтобы она могла вернуться после учебы, после работы, после мужика своего. Твои слова?
– Мои. Но мы договаривались пользоваться по очереди, пока Оля на ноги не встанет.
– По очереди! – Виктор захохотал и ударил кулаком по капоту. – Ты слышишь сама себя? По какой очереди? Он там живет, а ты как квартирантка приходишь раз в неделю за свитерами! Он ключи себе оставил, он коммуналку платит половину и хвастается этим перед дочерью, он Олю зовет, когда ему удобно. А ты где?
– Я не хотела с ней ссориться! – Ирина вскочила с табуретки. – Она тогда училась, Витя, она от нас обоих зависела! Если бы я начала судиться с ее отцом…
– Ей двадцать семь лет, Ира. Двадцать семь! А ты до сих пор за нее решаешь, когда ей ссориться, а когда нет.
Ирина открыла рот и закрыла. Она взяла с верстака гаечный ключ и стала крутить его в руках, пока не испачкала пальцы машинным маслом.
– Ты мне брат или кто? – спросила она наконец.
– Брат. Поэтому и говорю, – Виктор полез в карман куртки, висевшей на гвозде, достал помятую визитку. – Вот. Людмила Сергеевна, она нам тогда с оформлением помогала. Иди к ней. Хватит через Ольку отношения с ним выяснять. Пусть юрист скажет, у кого какие права. По бумажкам, а не по твоим нервам.
Ирина взяла визитку грязными пальцами, и на картоне остался черный отпечаток.
В субботу она поехала за зимними вещами. Пуховик, сапоги на меху, коробка со свитерами лежали на антресоли в ее бывшей уже, видимо, комнате. Нижний замок открылся, верхний был не заперт. В прихожей стояли чужие ботинки, светлые, на тонком каблуке.
В гостиной незнакомая женщина лет сорока пяти с короткой стрижкой стояла на стремянке и прикладывала к окну рулетку.
– Ой, здравствуйте! – она спустилась, улыбаясь. – Вы, наверное, Ирина? Я Марина. Олег так много про вас рассказывал.
– Да? – Ирина не сняла пальто. – А мне про вас ничего.
Из кухни вышел Олег с двумя кружками кофе, одну протянул Марине.
– Ира. Ты бы хоть позвонила.
– Я в свою квартиру звонить должна?
– Марина помогает Оле разобраться с вещами после переезда, – сказал Олег тоном человека, объясняющего очевидное.
Ирина прошла в комнату. Оля сидела на полу среди пакетов и складывала футболки в шкаф, на полки, где еще неделю назад лежало Иринино постельное белье. Белье теперь валялось комом на подоконнике.
– Оля, – сказала Ирина. – Это кто?
Оля пожала плечами и не подняла головы.
– Девочки, полотенца я в ванной в нижний ящик убрала, – крикнула Марина из гостиной. – А шторы привезут во вторник, Олег, я заказала те, бежевые!
– Шторы, – Ирина вернулась в гостиную. – Вы шторы заказали. В мою квартиру.
– Ира, Марина скоро станет частью семьи, – Олег поставил кружку на подоконник. – Зачем ей тут чувствовать себя гостьей?
– Частью какой семьи?! – Ирина почувствовала, что ее трясет. – Это мой дом! Я тут двадцать лет прожила! Я эти обои клеила с температурой тридцать восемь! А теперь посторонняя баба мне рассказывает, в каком ящике мои полотенца?!
– Ира, выбирай выражения!
– Оля! – Ирина повернулась к комнате. – Ты так и будешь сидеть?
Оля сложила очередную футболку. Потом еще одну.
– Ирина, может, вы часть вещей до следующей недели оставите? – мягко предложила Марина. – Мы вам поможем, сложим аккуратно…
– Я сама разберусь со своими вещами! – рявкнула Ирина так, что Марина отшатнулась.
– Вот! – Олег развел руками. – Вот! Ты все и всегда портишь! Любой праздник, любое событие, Новый год, Олин выпускной, все! Ты не можешь, чтобы людям было хорошо!
– Хватит! – Оля вскочила с пола, лицо у нее было красное и мокрое. – Хватит орать при посторонних! Вы оба! Я не могу больше это слушать!
Ирина полезла на антресоль. Стремянка, на которой стояла Марина, оказалась кстати. Она стаскивала пакеты, пуховик зацепился за крючок и треснул по шву. Никто не помогал. В тишине было слышно, как Марина в прихожей негромко спросила:
– Олежек, так когда мы уже окончательно переедем? Мне хозяйке до пятнадцатого надо сказать.
Олег что-то зашипел в ответ. Ирина замерла на стремянке с коробкой в руках. Она спустилась, прошла в прихожую мимо них обоих, неся коробку перед собой, как щит.
– Окончательно, значит, – сказала она, глядя на Олега. – А Оля тут для чего? Для прописки?
Олег не ответил. Марина отвела глаза и стала очень внимательно разглядывать свои ногти.
Оля пришла вечером того же дня. Ирина жила эти дни у Виктора, в маленькой комнате, где раньше хранились его рыболовные снасти. Дочь стояла на пороге без шапки, с мокрыми от снега волосами.
– Мам, можно?
Ирина впустила ее молча. Оля прошла в комнату, села на краешек раскладушки и долго разматывала шарф.
– Не звони папе. Хотя бы несколько дней. Пожалуйста.
– Почему?
– Потому что вы опять разругаетесь, а он потом позвонит мне и будет час рассказывать, какая ты истеричка. А ты позвонишь и будешь рассказывать, какой он подлец, – Оля скрутила шарф в жгут. – Мам, я правда собиралась пожить в квартире. Пожить. Я никогда не обещала, что он будет там всем распоряжаться. И про Марину я не знала. Честно. Я ее сегодня второй раз в жизни видела.
Ирина села на стул напротив. Стул был складной, скрипучий, и ей пришлось держаться за сиденье.
– Тогда почему ты поддержала разговор про переоформление?
– Потому что он мне весной предложил выкупить его долю, – Оля подняла глаза. – Чтобы у меня свое жилье было наконец. Я сказала, подумаю, у меня таких денег нет. А он сказал, ничего, мама все равно к дяде Вите переезжает, только ждет момента.
– Я?! К Вите?!
– Ты сама так говорила, мам. Раза три. На мой день рождения говорила, что устала мотаться, что переберешься к Вите и будешь огород сажать.
Ирина открыла рот, чтобы возразить, и вспомнила свой голос на Олином дне рождения, после третьего бокала, громкий, жалующийся. Она закрыла рот.
– Я так устала, мам, – Оля вдруг заплакала, громко, с всхлипами, вытирая нос шарфом. – Вы мне оба звоните после каждого разговора. Каждого! Папа пересказывает, что ты сказала, ты пересказываешь, что он сказал. Я уже трубку боюсь брать. Я к вам ездить перестала, потому что любая встреча превращается в разбор полетов. Кто кого обидел в две тысячи девятнадцатом.
– Оленька…
– Вы оба разговариваете со мной так, будто я должна кому-то выдать справку о вашей правоте! – выкрикнула Оля и швырнула шарф на пол.
Ирина наклонилась, подняла шарф, отряхнула от пыли и положила дочери на колени. Оля смотрела на него, а не на мать.
– Значит, ты не соглашалась, – медленно проговорила Ирина. – На то, чтобы квартира целиком стала твоей. Ты просто сказала «подумаю».
– Я сказала «подумаю», – повторила Оля. – А он, выходит, всем сказал, что я согласна.
Ирина встала, взяла с подоконника телефон, посмотрела на экран, где висели три непрочитанных сообщения от Олега, и, не открывая, положила его экраном вниз.
*****
Олег позвонил в девять. Ирина посмотрела, как телефон ползет по подоконнику от вибрации, и сбросила вызов. Оля следила за ней исподлобья, комкая шарф.
– Он теперь до ночи будет названивать, – сказала дочь.
– Пусть звонит.
Ирина пошла на кухню, где Виктор смотрел футбол на маленьком телевизоре, взяла из холодильника вчерашние котлеты и стала разогревать их на сковороде. Она переворачивала котлеты лопаткой, хотя они еще не успели прогреться с первой стороны. Оля пришла следом и прислонилась к дверному косяку. Виктор глянул на обеих, убавил звук и ушел курить на лестницу.
– Оля, – Ирина не оборачивалась. – Я тебе тоже кое-что должна сказать. Помнишь, три года назад ты ипотеку хотела брать? Студию в Мытищах?
– Помню. И что?
– Я тебе тогда сказала, что папа отказался помочь с первым взносом.
– Ну. Сказала. Я с ним полгода после этого не разговаривала.
Ирина выключила газ. Лопатку она так и держала в руке, и с нее на плиту капало масло.
– Он не отказывался. Он предлагал. Шестьсот тысяч. Он мне позвонил, а я сказала, что мы справимся сами.
Оля молчала так долго, что у Ирины зачесалась спина от ее взгляда.
– Зачем? – спросила наконец дочь очень тихо.
– Я не хотела, чтобы он потом этими деньгами тебя держал. Чтобы каждый раз напоминал. Он бы напоминал, Оль, ты его знаешь…
– Ты решила за меня! – Оля оттолкнулась от косяка. – Опять! Ты сидела и решала, какие деньги мне можно брать, а какие нельзя! Я в съемной однушке с плесенью три года прожила, мам! Я с Денисом съехалась, потому что одна аренду не тянула! Ты понимаешь вообще?!
– Я хотела как лучше…
– Да все вы хотите как лучше! – Оля схватила со стола вилку, повертела, бросила обратно, вилка звякнула о тарелку и улетела на пол. – Вы оба! И оба мне врете!
Ирина положила лопатку, наклонилась за вилкой. Спина хрустнула. Она выпрямилась и сунула вилку в раковину.
– Ну, кричи. Имеешь право.
Оля опустилась на табуретку, уперлась локтями в колени и закрыла лицо руками. Плечи у нее вздрагивали.
– Я тоже хороша, – сказала она в ладони. – Я с папой последние месяцы такая хорошая была. Звонила каждый день. На дачу к нему ездила, грядки эти дурацкие полола. Потому что знала, что с Денисом все рушится, и думала: если что, папа поможет. Деньгами. Квартирой. Вот так вот. Можешь меня презирать.
Ирина поставила перед дочерью тарелку с котлетой, положила вилку из ящика и хлеб.
– Ешь давай.
– Ты слышала, что я сказала?
– Слышала. Ты собираешься квартиру покупать по-настоящему? Или надеешься, что тебе ее так отдадут?
Оля отломила кусок котлеты, повозила его по тарелке.
– Я не знаю, мам. Честно. Я первый раз в жизни хочу сама решить. Чтобы ни ты, ни он у меня над ухом не стояли.
Ирина села напротив и тоже взяла вилку. Котлета внутри была холодной. Они ели молча, и Ирина ни разу за весь ужин не произнесла имени Олега.
Сообщение пришло в четверг, в обеденный перерыв, когда Ирина стояла в очереди в столовой: «Ира, в понедельник в 11 у нотариуса на Профсоюзной. Бумаги на Олю готовы. Давай закончим без лишних разговоров».
Она поставила поднос обратно на стойку и написала ответ: «Приеду. Сначала проконсультируюсь у юриста».
Телефон зазвонил через сорок секунд. Ирина вышла на лестницу.
– Какого юриста?! – Олег орал так, что пришлось отодвинуть трубку от уха. – Ты что творишь, Ира? Ты сама сто раз говорила, что квартира должна Оле достаться! Сто раз! При Вите говорила, при Оле, при моей матери!
– Достаться Оле и выкинуть меня на улицу – это разные вещи, Олег.
– Никто тебя не выкидывает! У тебя брат есть, у тебя зарплата есть!
– Вот и у тебя есть Марина. С зарплатой.
Он замолчал. Ирина слышала, как он сопит, как где-то у него за спиной шумит дорога.
– Ты сделку сорвать хочешь, – сказал он уже тише. – Просто из вредности. Тебе лишь бы мне нагадить.
– Я хочу посмотреть бумаги. Ты мне их неделю показать не можешь.
– Да подавись ты своими бумагами! – и он сбросил вызов.
Людмила Сергеевна приняла ее в пятницу в тесном кабинете над аптекой. Полная, в очках на цепочке, она читала выписку из реестра, шевеля губами, и постукивала ручкой по столу.
– Ваша половина остается вашей, – сказала она наконец. – Он может подарить дочери только свою долю. Выписать вас оттуда никто не может. Выгнать тем более.
– А ключи? Он замок поменял.
– Он не имел права ограничивать вам доступ. Попросите дубликат письменно. Не дадут – заявление в полицию.
Ирина записала все в блокнот, крупно, с нажимом, хотя и так запомнила.
В понедельник у нотариуса Олег сидел в коридоре, нога на ногу, в новом пиджаке. Рядом стояла Марина, она поздоровалась первой и тут же отошла к окну. Оля приехала последней, запыхавшаяся, в расстегнутом пуховике.
Нотариус, сухая молодая женщина, разложила бумаги и стала зачитывать. Договор дарения: Олег передавал дочери свою половину. И все. Про Иринину половину там не было ни строчки.
– Подождите, – Оля подалась вперед. – Пап, а мама? Мамина доля как?
– А мама сама потом решит, – Олег улыбнулся нотариусу, будто извиняясь за родню. – Она же умная женщина. Не будет с собственным ребенком судиться.
– То есть ты отдаешь мне половину, – медленно сказала Оля, – и мама остается со мной в одной квартире. Без тебя. А ты куда?
– Мы с Мариной снимем пока, потом посмотрим.
Марина у окна вдруг повернулась.
– Олег, ты же говорил, что Оля потом продаст и вы деньги поделите. На первый взнос нам. На Коломенской.
В кабинете стало очень тихо. Нотариус сняла очки и положила их на договор. Олег покраснел до самых ушей.
– Марин, выйди, пожалуйста.
– Я никуда не пойду, ты мне сам…
– Выйди!
Марина вышла, громко стуча каблуками. Оля сидела белая.
– Пап. Ты хотел, чтобы я тебе денег отдала? Со своей половины?
– Я хотел, чтобы всем было хорошо! – Олег ударил ладонью по столу, нотариус вздрогнула. – Тебе жилье, мне жилье! Мать твоя бы уступила, она всегда уступает!
– Почему ты прямо не сказал? – спросила Ирина. Голос у нее был спокойный, и она сама удивилась этому. – Хоть раз. Прямо.
– Я не обязан отчитываться перед бывшей женой о своих планах.
– Не обязан, – кивнула Ирина. – Тогда я ничего не подпишу. Ни согласия, ни отказа от преимущественного права, ничего. Пока не договоримся, как пользуемся квартирой, и пока ее не оценят нормальные люди, а не твой приятель из риелторской.
– Ира, ты понимаешь, что ты сейчас делаешь?
– Понимаю. Я тебе говорю «нет».
Олег сгреб со стола свою папку, задел локтем стакан с водой, вода разлилась по договору. Он выругался и вышел, не попрощавшись. Нотариус молча промокала бумагу салфетками. Оля смотрела на мокрое пятно и кусала губу.
Через неделю Оля написала в общий чат, который сама же и создала по такому случаю: «Суббота, 12:00, квартира. Втроем. Без Марины, без дяди Вити. Не придете – решу без вас».
Олег пришел первым, Ирина застала его в прихожей, он стоял и вертел в руках новые ключи. Оля сидела за столом в гостиной с распечатками и ноутбуком. Стол был тот самый, на скатерти еще виднелось бледное пятно от вина.
– Садитесь, – сказала дочь. – И не перебивайте. Пожалуйста. Я десять минут.
Они сели по разные стороны стола. Оля открыла ноутбук, потом закрыла.
– Я была у юриста. У своего, не у Людмилы Сергеевны и не у папиного Гены. Я заплатила сама. В общем, так. Я в подарок ничего не возьму.
– Оля… – начал Олег.
– Пап, ты обещал. Десять минут. Я не возьму, потому что это не подарок. Ты хотел через меня свою квартиру с Мариной купить. И маму выдавить моими руками. Я так не хочу.
– Кто тебя надоумил? – Олег повернулся к Ирине. – Это ты? Ты ей наговорила?
– Мама меня неделю ни о чем не спрашивала, – сказала Оля. – Вообще ни о чем. Первый раз в жизни. Я сама.
Ирина сидела, сцепив руки на коленях под столом, и смотрела на скатерть.
– Если вы когда-нибудь договоритесь продавать, – продолжала Оля, – или кто-то кому-то будет долю продавать, я, может быть, куплю. Когда будут деньги. По нормальной цене. А пока я снимаю квартиру. На год. Сама плачу. Уже нашла, в Медведково, двадцать минут от работы.
– Снимать? – Ирина подняла голову. – Оля, это же деньги на ветер. Тридцать пять тысяч в месяц, это за год…
– Мам.
– Я просто говорю, можно же тут пожить, пока…
– Мам! – Оля положила ладонь на стол. – Не начинай. Вот сейчас не начинай, как мне правильно жить. Пожалуйста.
– Дочь, мама в чем-то права, – Олег подался вперед. – Зачем чужим людям платить, когда…
– Пап, мне двадцать семь лет. Я сама могу решить, кому платить.
Олег открыл рот, закрыл. Встал, подошел к окну, где еще висели старые шторы, Маринины бежевые так и не повесили. Подергал шнур. Ирина смотрела на дочь и видела, как у той дрожит подбородок, а голос при этом ровный. Она протянула руку через стол, хотела коснуться Олиного запястья, но на полпути передумала и взяла с края стола распечатку договора аренды.
– Можно посмотреть?
– Смотри, – Оля пододвинула. – Только без комментариев.
Ирина прочитала и положила обратно. Без комментариев.
Через две недели они встретились снова, в той же гостиной. Риелтор, которую нашла Людмила Сергеевна, оставила на столе листок с оценкой и ушла. Олег сидел в куртке, не раздеваясь, и барабанил пальцами по подлокотнику дивана. Под глазами у него были мешки, щетина отросла неровно.
Оля заехала на полчаса, в рабочей одежде, с бейджем на шее.
– Я ключи от Медведково получила, – сказала она с порога. – Переезжаю в среду. Вещи заберу во вторник вечером.
– А Денис? – вырвалось у Ирины. – Вы все-таки из-за чего…
– Мам. Папа. Давайте договоримся. Вы не будете выяснять, кто там виноват. Ни у меня, ни друг у друга. Хорошо?
Олег кивнул, не глядя. Ирина кивнула тоже.
– Ну что, – сказала она, поворачиваясь к Олегу. – Выставляем?
Олег потер лицо ладонями.
– Ир. Слушай. Может, не будем торопиться?
– В смысле?
– Ну… Марина передумала переезжать. Сюда. Вообще. Говорит, жить в квартире, где все вещи бывшей жены, она не будет. А без продажи моей доли я ничего купить не могу. Давай пока оставим как есть. Как раньше. Пользуемся по очереди, ты приходишь, когда надо…
Ирина смотрела на него и вспоминала, как шесть лет назад сама сидела на этом диване и спрашивала, когда он наконец решит, жить им вместе или разводиться. Он тогда тоже говорил: «Давай не будем торопиться».
– Нет, Олег, – сказала она.
– Ира, ну по-человечески…
– По-человечески у нас шесть лет было. Как раньше. Ты жил тут, распоряжался, менял замки, водил кого хотел. А я приходила за свитерами. Хватит. Продаем.
– Тебе что, трудно? – голос у него сорвался вверх. – Подождать полгода трудно? Я в такой ситуации, а ты…
– Пап, – сказала Оля от двери. Она уже натягивала ботинок, прыгая на одной ноге. – Перестань. Ты говоришь так, будто мама обязана тебя спасать каждый раз, когда ты что-то не то решил.
Олег побагровел.
– Ты слишком много себе позволяешь, дочь. Я всю жизнь пахал, чтобы у тебя было нормальное будущее. Всю жизнь!
Ирина привычно открыла рот, чтобы вступиться, и закрыла его. Оля застегнула второй ботинок, выпрямилась.
– Я знаю, пап. Я вам обоим за многое благодарна. Правда. Но я больше не хочу платить за ваши разборки своими нервами. Все. Звоните мне, когда захотите узнать, как у меня дела. А не чтобы рассказать, что сделал другой.
Она вышла. Дверь закрылась мягко. Олег еще посидел, глядя на нее, потом взял со стола листок с оценкой, сложил и сунул во внутренний карман.
– Ладно, – сказал он. – Звони своей риелторше.
Квартиру выставили в феврале, продали в конце апреля. Покупатели нашлись не сразу: молодая пара с ребенком торговалась за каждую трещину в плитке, Олег дважды срывался на них по телефону, и Ирина дважды перезванивала и извинялась. Она к тому времени сняла, а потом решилась и взяла в ипотеку небольшую двушку в пятиэтажке, в десяти минутах пешком от своей аптеки. Половину окон там надо было менять, в ванной отваливалась плитка, но по утрам она ходила на работу пешком и возвращалась в квартиру, где на двери висела цепочка, которую она прикрутила сама.
Олег снял однушку с Мариной на Коломенской. Ирина знала об этом от риелтора, а не от Оли. Дочь звонила по воскресеньям, рассказывала про нового начальника, про соседку, которая кормит голубей прямо с балкона, спрашивала, как запекать индейку. Однажды Ирина начала: «А папа тебе не говорил, как там у них с Мариной…» – и Оля сказала: «Мам». И Ирина замолчала. В следующий раз она остановилась сама, на слове «а папа», и перевела разговор на индейку.
В день сделки они с Олегом встретились у нотариальной конторы на Профсоюзной. Было тепло, Олег стоял без шапки, курил, хотя бросил еще до развода. Он похудел и выглядел старше своих пятидесяти четырех.
– Ну вот, – сказал он, когда все подписали и вышли на крыльцо. – Вот и все. Надо было нам с тобой раньше нормально сесть и договориться. Спокойно. Без всего этого цирка.
– Надо было, – Ирина застегнула сумку. – Мы и раньше могли разговаривать, Олег. Только каждый раз кто-то из нас пытался выгадать за счет другого. То ты, то я.
Он хмыкнул, полез в карман куртки и вытащил связку старых ключей. Нижний замок, почтовый ящик, домофон. На кольце болтался брелок: деревянная рыбка, раскрашенная гуашью, с кривой надписью «ПАПА И МАМА». Оля выпилила ее лобзиком в пятом классе на трудах и подарила на Восьмое марта им обоим сразу, потому что денег на два подарка не хватило.
– Новым хозяевам отдал свои, – сказал Олег. – А эти твои, они у меня в куртке завалялись. Держи.
Ирина взяла связку и потрогала рыбку. Краска на хвосте облупилась.
– Оле отдам. Если захочет, пусть на память забирает.
– Опять за нее решаешь? – Олег усмехнулся, но устало, без злости.
– Она сама решит, что с ними делать.
Ирина бросила ключи в сумку, кивнула ему и пошла к остановке. Вечером Виктор ждал ее на новоселье: обещал прийти с дрелью и наконец повесить в коридоре полку.
Оля позвонила на следующий день, в обед.
– Мам, слушай. У тебя фотографии остались? Со старой квартиры? Где я на балконе с котенком, помнишь, рыжий такой был, у соседей?
– Остались. Целая коробка. Хочешь, в субботу привезу?
– Давай, – Оля помолчала. – И еще. Говорят, у папы рыбка моя была. На ключах. Деревянная. Ты не знаешь, куда он ее дел?
Ирина посмотрела на свою сумку, висевшую на спинке стула.
– У меня она. В сумке лежит. Заберешь в субботу.
– Заберу, – сказала Оля, и Ирина услышала, что она улыбается.
После звонка Ирина открыла список контактов, долистала до «Олег» и задержала палец над его именем. Раньше она звонила ему после каждого Олиного звонка, сообщить, что дочь сказала, что дочь собирается делать, на что та жаловалась. Она закрыла контакты и пошла дописывать заявку на поставку.
Вечером, когда она резала хлеб к ужину, пришло сообщение. Олег: «Ир, я там на антресоли коробку с документами забыл. Синюю, из-под принтера. Там гарантии, техпаспорт старый, всякое. Сможешь забрать? Ключи же у тебя».
Ирина положила нож, вытерла пальцы о полотенце и набрала ответ: «Договаривайся с новыми хозяевами. Ключей от той квартиры у меня больше нет».
Она отправила сообщение, перевернула телефон экраном вниз и вернулась к хлебу.
Как без домкрата поменять колесо.