– Слезай с дивана, барыня. Окна сами себя не помоют.
Свекровь стояла в дверях комнаты с тазом и пачкой старых газет. Сидела я, между прочим, не на диване, а за рабочим столом, и на линии у меня висела женщина из Рыбинска, которой в аптеке выдали чужой заказ.
Нажала «без звука».
– Римма Аркадьевна, у меня смена до трёх. Я работаю.
– Работает она. Сидит в наушниках и в экран глядит. Я не в упрёк, я для дела: солнце уйдёт, разводы останутся.
– Десять минут ваши разводы подождут?
– Десять минут у тебя с утра тянутся.
Я оператор поддержки в аптечной сети. Принимаю звонки из дома, шесть часов в день, за смену выходит разговоров сорок, иногда больше. Мне двадцать девять, шестой месяц беременности, до декрета чуть больше месяца. Гарнитура у меня казённая, тяжёлая, с серыми подушками на ушах и микрофоном на гибкой ножке, выдали под расписку. Свекровь зовёт её «твои наушники» и уверена, что я слушаю в них музыку.
Живёт она у нас девятую неделю. Приехала в начале сентября с двумя сумками и фикусом: в её доме меняют стояки, воду перекрыли, «недельки на две, Улечка, не больше». Ей шестьдесят один, на пенсии, до этого полжизни заведовала складом на швейной фабрике и привыкла, что все вокруг стоят по местам. Привёз её Глеб, мой муж. Сам занёс фикус, сам поставил на кухонный подоконник.
Квартира, к слову, бабушкина. Двушка в Брагине досталась мне по наследству за три года до свадьбы.
Женщина из Рыбинска ждала. Я потянулась к кнопке, и тут свекровь подошла и сняла с меня гарнитуру. Двумя пальцами, за дужку, как снимают с ребёнка шапку.
– Хватит. Глаза посадишь, и ребёнку вредно.
Я встала. Стул отъехал и стукнулся о батарею.
***
– Так, стоп. Отдайте.
Забрала, надела, включила звук, извинилась перед клиенткой за ожидание. Договорила. Оформила возврат, поставила статус «перерыв» и только после этого повернулась.
Свекровь никуда не ушла. Стояла с тазом, ждала.
– Римма Аркадьевна, давайте один раз и навсегда. С девяти до трёх меня нет. Я на работе, хоть и в соседней комнате. Ещё раз тронете меня во время звонка, я поставлю на дверь щеколду.
– От матери мужа запираться? Ну-ну.
– От кого угодно. Меня за брошенный звонок штрафуют.
– Я в твои годы на восьмом месяце картошку копала, и никто мне за сидение не платил. Я не в упрёк.
Она ушла мыть окна сама. Газетами, с уксусом, хотя в шкафу лежит стопка нормальных салфеток. Скрип стоял на всю квартиру, и два следующих клиента спросили, что у меня там происходит.
Есть у меня, кстати, один постоянный, дед из Тутаева. Звонит по четвергам узнать, завезли ли его пластырь, и каждый раз рассказывает про козу, которая научилась открывать калитку. Я этой козе уже почти родня. Впрочем, не о том речь.
В три я закончила и пошла на кухню. Свекровь сидела ко мне спиной и говорила по телефону со своей сестрой, тётей Зоей. Та старше её на пять лет и живёт под Ростовом.
– Да какая помощь, Зой. Она у нас лежачая. Я и за плитой, и за тряпкой, и окна сегодня одна.
Я обошла стол, чтобы она меня видела.
– Лежачая зарабатывает пятьдесят две тысячи в месяц. И платит за свет, воду и за всё, что в этом холодильнике.
Свекровь прикрыла трубку ладонью.
– Некрасиво подслушивать, Уля.
– Некрасиво врать сестре. Скажите ей, что я работаю.
– Скажу, скажу. Иди приляг, работница.
– И про окна. Я бы помыла их в субботу, мне не трудно. Но не посреди смены.
– У тебя всегда что-то потом. Я не в упрёк, Уля, я тридцать лет вставала в шесть, мне ваше «потом» непонятно.
– А мне непонятно, почему человек с зарплатой у себя дома считается лежачим.
– Работают на работе. А дома живут.
С этим она и вернулась к трубке. Тётя Зоя на том конце, судя по всему, была полностью согласна.
Продукты она и правда покупала сама. По карте, которую я выпустила ей к своему счёту в первую же неделю: она вызвалась готовить, и мне показалось неловко, что пенсионерка будет тратить на нас своё. Дура я была, если честно. Но это я забегаю.
– А стояки вам когда доделают? – спросила я.
– Делают. Бригада там какая-то бестолковая.
Она отвернулась к окну и продолжила про меня уже шёпотом.
Вечером мой телефон звякнул раз десять подряд. В семейном чате мужниной родни появилась фотография. На фотографии была я.
Фото в семейном чате
Снято с порога комнаты. Я сплю на диване после смены, под пледом, рот приоткрыт, одна нога свесилась. Подпись от Риммы Аркадьевны: «Наша труженица. Пятый час дня».
В этом чате двадцать три человека. Тётя Зоя, золовка Инга из Твери, ей тридцать шесть, двоюродные, троюродные, чья-то крёстная, которую я видела один раз на свадьбе. Под фотографией уже висели смеющиеся рожицы. Тётя Зоя написала: «Риммочка, береги себя, ты там одна на всех». Инга прислала: «Мам, ну ты даёшь» и рожицу с высунутым языком.
Одна на всех.
В тот день у меня было сорок четыре звонка, из них два со скандалом. После разговора на кухне я легла, потому что поясницу ломило и сидеть я уже не могла. Проспала от силы полчаса.
Пошла на кухню с телефоном в руке. Свекровь чистила морковь.
– Удалите, пожалуйста.
– Что удалить?
– Фотографию. Я не разрешала снимать меня спящую и рассылать родне.
– Господи, какие мы нежные. А что такого? Правда же. Я не в упрёк, Уля, я с юмором.
– Мне не смешно. Удалите.
– Удалю, а люди спросят, куда делось. Скажут, невестка заставила. Тебе это надо?
– Мне надо, чтобы меня не снимали в моём доме без спроса.
– В твоём, в твоём. Никто не отнимает. Я тут третий месяц на вас стираю и варю, могу я раз в жизни пошутить?
Морковная стружка летела в раковину ровно, без единой заминки. Я постояла, посмотрела на её руки и написала в чат сама: «Это после шестичасовой смены. Я работаю из дома оператором, а не лежу». Отправила.
Ответил один человек. Чей-то дядя поставил большой палец. Кому именно, мне или фотографии, я не поняла.
***
Глеб вернулся в девятом часу. Ему тридцать три, он экспедитор, возит товар по области и домой приходит с одним желанием: чтобы его не трогали. Я дала ему поесть и закрыла дверь на кухню.
– Поговори с матерью. Пусть уберёт фото и перестанет рассказывать, что я лежу.
– Давай не сегодня.
– Сегодня. И ещё. Стояки два месяца не меняют, Глеб. Пусть возвращается к себе, будем ездить в гости, я не против.
Он жевал и смотрел в тарелку.
– Уль, ну ей пока некуда возвращаться.
– Как некуда? У неё однушка на Липовой Горе.
Пауза вышла длиннее, чем нужно для котлеты.
– Ну, ремонт же. Давай не сегодня, а? Я с пяти утра на ногах. Ей и так несладко, я ей восемь тысяч в месяц на лекарства перевожу, сама знаешь.
– Знаю. А ты знаешь, что твоя мать выложила меня спящую на всю вашу родню?
– Видел. – Он поморщился. – Ну, пошутила неудачно. Она же не со зла, Уль.
– Вся родня посмеялась. Твоя сестра в том числе.
– Инга, между прочим, написала «мам, ну ты даёшь».
– И поставила рожицу.
Он отодвинул тарелку, пообещал поговорить завтра и ушёл в душ. Завтра он не поговорил.
Про восемь тысяч я знала, мы так решили ещё весной. А вот «некуда» отложила в голове, как откладывают номер телефона, который пока не нужен.
Ночью встала попить. На кухне, без света, сидела свекровь. Перед ней стоял телефон, прислонённый к сахарнице, и на экране была фотография свёкра, Виктора Павловича, в рыбацкой панаме.
Не помню уже, кто из нас первым заговорил.
– Полтора года, как Вити нет. – Она не подняла головы. – Трёх месяцев до шестидесяти пяти не дотянул. Я у себя спать не могу, Уля. Там его часы идут. Лежу и считаю.
Голос у неё был чужой, без командирской нотки. Она тёрла большим пальцем край клеёнки, туда и обратно, и мне стало совестно за щеколду, за свою запись в чате и за собственную злость.
Я налила нам обеим чаю. Сидели минут двадцать, говорили про Виктора Павловича: как он учил Глеба чистить окуня и как ругался на телевизор. Она даже засмеялась один раз, коротко, в кулак. Легла я с мыслью, что пусть живёт. Человеку плохо одной, чего я, в самом деле.
Утром на холодильнике висел лист в клетку, прижатый магнитом из Анапы. Её почерком, с нажимом: «Ульяна: полы – вторник, пятница. Глажка – среда. Ванная – суббота».
Себя она в список не внесла. Глеба тоже.
– Это что? – спросила я.
– Порядок. Я не в упрёк, я для дела. Двигаться тебе полезно, а я не двужильная.
– Список я не возьму. Что смогу, сделаю после смены и без расписания.
– После смены ты спишь. Все видели.
Я сняла лист, сложила пополам и положила ей на подушку. Спорить было некогда, через четыре минуты начиналась смена.
А в четверг, пока она была в душе, на кухонном столе загорелся её телефон.
Чужая коляска у её двери
Он лежал экраном вверх, в ладони от моей чашки. В руки я его не брала. Сообщение держалось на экране секунд пять, мне хватило.
«Жильцы Кирилл: Римма Аркадьевна, двадцать четыре за ноябрь перевёл. И кран в ванной опять течёт, можно мастера?»
Жильцы.
Экран погас. В ванной шумела вода, свекровь напевала что-то из Анны Герман. Я допила чай, вымыла чашку и ушла на смену. Отработала её плохо: дважды переспрашивала у людей номер заказа, а деду из Тутаева не дала договорить про козу.
В три сняла гарнитуру, сказала, что мне в консультацию, и поехала на Липовую Гору. Сорок минут на автобусе через весь город. Третий этаж без лифта, на каждой площадке я стояла и дышала.
У свекровиной двери стояла синяя коляска с дождевиком. На коврике – маленькие резиновые сапоги.
Открыла девушка лет двадцати пяти с ребёнком на бедре.
– Здравствуйте. Я невестка Риммы Аркадьевны, Ульяна. Вы Даша?
– Даша. Ой, вы насчёт крана? Кирилл как раз писал.
– Насчёт крана тоже. Скажите, вы давно тут живёте?
– С девятого сентября. Договор до конца мая. – Она перехватила ребёнка повыше. – А что, она продавать надумала? Нам ваш муж, когда ключи отдавал, говорил, что до лета точно никто не тронет.
– Глеб отдавал ключи?
– Ну да. Высокий такой, на «Газели». Он и диван помог занести.
Я держалась за перила. Из квартиры пахло жареным луком, в прихожей на гвозде висел прошлогодний календарь с котятами, свекровин, я его помнила.
– А стояки здесь меняли? Осенью?
– Какие стояки? Тут всё пластиковое, хозяйка сама хвалилась, пять лет как поставили.
– А платите вы ей на карту?
– Кирилл переводит, первого числа. Она у вас строгая, день просрочки не простит. – Даша улыбнулась. – Но залог не брала, мы ей за это благодарны.
Вот и всё. Никакого ремонта не было. Римма Аркадьевна сдала свою квартиру молодой паре с ребёнком и в ту же неделю въехала ко мне с фикусом. А мой муж знал об этом с первого дня и таскал чужой диван.
Даша пообещала вечером прислать мне снимок договора. Я оставила номер.
***
В автобусе открыла приложение банка и заказала выписку по второй карте, той, что выпустила свекрови. Раньше смотрела только общий остаток, в конце месяца, вполглаза.
Выписка пришла на почту, пока мы стояли на мосту. Рядом ехал мужчина с ящиком рассады, в ноябре, и я всю дорогу гадала, куда он её везёт.
За девять недель по этой карте ушла семьдесят одна тысяча. Продукты, да. Но ещё аптека, магазин пряжи, такси до поликлиники и обратно, рыбная лавка, набор кастрюль с доставкой в Ростовскую область. Раньше мы с Глебом вдвоём проедали вдвое меньше.
Считала я на обороте талона из консультации. С моего счёта семьдесят одна. От Глеба ей шестнадцать «на лекарства». А ей за то же время пришло сорок восемь тысяч от жильцов и две пенсии, которые она, выходит, даже не тронула. За жильё, свет и еду она не заплатила ни рубля. И каждый день объясняла мне, что я лентяйка.
Глеб с утра ушёл в дальний рейс, на Вологду, до пятницы. Говорить с ней без него я не хотела: потом скажет, что выгнала мать у него за спиной. И Дашин снимок хотелось иметь на руках, а не слова с лестничной клетки.
Ночью я сидела на краю ванны, потому что лежать не получалось, и спорила сама с собой. А если я не права? Квартира её, кому хочет, тому и сдаёт, закон не против. Спать она у себя не может, это не враньё, я сама видела ту панаму на экране. Пенсия у неё двадцать одна тысяча, на такую не разгуляешься. Может, пусть остаётся и платит половину за еду? И всё, и без войны?
Я даже набрала это Глебу: «Давай попросим маму скидываться». Посмотрела на слово «попросим» и стёрла.
Просить. В бабушкиной квартире. Человека, который всю осень врал мне про стояки и выставил спящую на смех двадцати трём родственникам.
Зло на себя взяло: то жалею, то считаю чужие кастрюли. Хороша.
Снимок от Даши не пришёл ни в четверг, ни в пятницу. Напоминать я не стала.
В пятницу днём свекровь заглянула ко мне между звонками.
– Полы сегодня твои, не забыла?
– Не забыла.
– Я и говорю. А то опять уснёшь.
В пятницу в десять вечера зашла в приложение, нашла вторую карту и нажала «заблокировать». Одно касание. Выписку распечатала на рабочем принтере, четыре листа, и убрала под клавиатуру.
Глеб приехал за полночь и сразу лёг.
В субботу в девять утра свекровь пошла за сметаной. Вернулась через четверть часа, без сметаны.
Карта не проходит
– Уля, карта твоя не проходит. Два раза прикладывала, очередь за мной стоит, кассирша глазами хлопает. Позорище. Опять деньги положить забыла? Лентяйка ты всё-таки, я не в упрёк.
Она говорила это из прихожей, не сняв плаща. Глеб ел яичницу. Я достала из-под клавиатуры листы, принесла на кухню и положила на стол, рядом с его тарелкой.
– Так, стоп. Карта не сломалась. Я её вчера закрыла.
– Как это закрыла? – спросила свекровь.
– Насовсем. Сядьте, Римма Аркадьевна.
Она не села. Глеб перестал жевать.
– С девятого сентября в вашей однушке живут Кирилл и Даша с ребёнком. Платят вам двадцать четыре тысячи в месяц. Договор до конца мая. Стояки там никто не менял. Я была там в четверг.
Свекровь посмотрела не на меня. На сына.
– Глеб.
– Мам, ну я же говорил: скажи сама.
– Ты им ключи отдавал. – Я повернулась к мужу. – И диван носил.
– Давай не сегодня.
– Сегодня.
Римма Аркадьевна наконец опустилась на табуретку, прямо в плаще. Взяла верхний лист, отодвинула подальше от глаз, пошевелила губами.
– Ну и что? – Голос вернулся, складской. – Имею право. Жильё моё, кому хочу, тому сдаю. У меня пенсия двадцать одна тысяча, ты на такую жила? Я на старость откладываю, чтобы у вас же потом не клянчить. И кормила вас всё это время, и окна, и полы.
– На мои деньги кормили. Тут пряжа, такси и кастрюли для тёти Зои. И лентяйкой при этом была я.
– Я для семьи старалась! Глеб, ты слышишь, что она говорит?
– Слышу, мам.
– И молчишь?
Он молчал.
– Вы здесь в гостях. Квартира бабушкина, вы в ней не прописаны. До завтрашнего вечера соберите вещи, Глеб отвезёт.
– Куда отвезёт? У меня там люди до мая! Ты вдову в ноябре на улицу гонишь? Беременная, а сердца нет.
– У вас деньги от жильцов и две целые пенсии. Комната на Липовой Горе стоит десять тысяч. Или к Инге в Тверь.
Она открыла рот и закрыла. Глеб смотрел в яичницу.
Я достала телефон. Открыла семейный чат, пролистала до своей спящей фотографии, она так и висела. И при них обоих набрала: «Римма Аркадьевна с начала осени сдаёт свою квартиру, а живёт у нас и покупает по моей карте. Про ремонт стояков неправда. Завтра она переезжает. Выписка ниже». Сняла первый лист, прикрепила, отправила.
В кармане её плаща звякнуло.
Она вытащила телефон, прочла. Положила его на стол экраном вниз. Потом взяла кухонное полотенце и стала складывать: вдвое, вчетверо, ещё раз.
– Там же Зоя, – сказала она в полотенце. – Там же все.
– Там все и фотографию видели.
– Я пошутила. А ты меня воровкой выставила.
– Я написала, как есть. Ни одного слова сверху.
Глеб встал, вышел на балкон и закрыл за собой дверь.
***
Снег лёг на двенадцатый день после той субботы.
Римма Аркадьевна сняла комнату у бывшей кладовщицы со своей фабрики, в соседнем доме от собственной однушки. Кирилл с Дашей живут, как жили, деньги ей идут. Уехала она в воскресенье к шести вечера, с теми же двумя сумками. Фикус оставила. Мне с тех пор не позвонила и не написала, в чате не появляется, но из чата не вышла.
Фотографию, кстати, никто не удалил. Висит над моим сообщением. Под моим нет ни одного значка, зато в личные мне пришло от тёти Зои одно слово, и повторять его я не буду.
Глеб ездит к матери по воскресеньям, один. Возит ей продукты, переводит теперь двенадцать тысяч вместо прежних, из своих, и я в это не лезу. Дома он вежливый. Спрашивает, как я себя чувствую, выносит мусор, ужинает стоя у подоконника и уходит в комнату с телефоном. Кроватку мы собирались ставить вместе, коробка вторую неделю стоит в коридоре.
И с ребёнком мне теперь помогать некому. Моя мама в Воркуте, приедет хорошо если на неделю. А та, что жила через стенку и вставала варить бульон в шесть утра, передаёт мне приветы через сына. Вернее, не передаёт.
Ключ от нашей двери она не вернула. Просить я не стала. Замок менять тоже пока не стала, сама не знаю почему.
Вчера Глеб наконец заговорил об этом сам, глядя в окно:
– На кухне надо было, Уль. Втроём. Закрыла карту, и хватило бы. А ты её перед всей роднёй выставила. Она мне мать, а не квартирантка.
Я не ответила. Смена начиналась через пять минут.
Гарнитуру после работы я теперь кладу на кухонный подоконник, рядом с её фикусом, и поливаю его по четвергам, когда звонит дед из Тутаева.
Муж врал родне, что я рада их кормить, пока я пахала на кухне, но сегодня я накрыла стол только из печенья и правды!