– А за вами кто? – спросила санитарка и заглянула мне за плечо.
– Никто. Такси вызвала.
Она поджала губы, сунула мне пакет с выпиской и ушла внутрь, а я осталась на ступеньках с сыном в конверте и сумкой, оттянувшей плечо. Внизу у крыльца шла настоящая ярмарка. Больше десятка машин с шарами на зеркалах, отцы в белых рубашках, бабушки с тортами в пластиковых коробках, чей-то дед с плюшевой жирафой выше его самого. Кто-то плакал, кто-то снимал на телефон, кто-то уже раздавал шоколадки санитаркам.
Я работаю флористом. Половина этих букетов вышла из моих рук, и я знаю каждый в лицо: розовые пионы для девочек, зелёные хризантемы для мальчиков, так у нас в лавке заведено. Для себя я такой не собирала. Мне сорок четыре, сын поздний, ждали мы его долго, и я была уверена, что на такое событие явятся все.
Не явился никто.
Под ногами лежала голубая атласная лента, слетевшая с чьего-то букета. Я подняла её, сама не знаю зачем, и сунула в карман куртки. Потом достала телефон. Три раза я напоминала мужу про эту пятницу, в среду, в четверг и вчера вечером, и каждый раз он отвечал одним словом: «Помню». Сейчас на экране не было ни звонка, ни сообщения.
Женщина в голубой кофте, чья-то свекровь или мать, тронула меня за локоть.
– Девушка, вам помочь? Вы одна?
– За мной едут, – сказала я. – Пробка.
Села на лавочку у шлагбаума, где обычно сидят те, кого забыли, и набрала Вадима. Ему сорок семь, он слесарь в автосервисе и на работу не опаздывает никогда. Он взял на седьмом гудке.
– Ларка, ну ты чего, я же не для себя, – сказал он вместо «алло». – Бригада приехала, материал надо принять. Мама одна не справится.
– Ты обещал быть в одиннадцать.
– Такси есть, чего ты как маленькая.
– Давай по порядку. Ты где? Какая бригада?
– В Берёзовке. Вечером расскажу, не по телефону.
Отключился. Я смотрела на экран, пока тот не погас. Мимо прошёл чужой муж, на плече у него висела сумка жены, а в руках он нёс дочь так бережно, словно та была из стекла. Поймал мой взгляд и отвёл свой.
Такси я вызвала с той же лавочки. Старый усатый водитель донёс сумку до подъезда и спросил:
– Муж-то где?
– На работе, – соврала я.
Лифта в нашей пятиэтажке нет. До четвёртого этажа я добиралась в несколько приёмов: сына на руки, сумку на ступеньку, передохнуть, и снова. На втором пролёте он заплакал, и я села прямо на лестницу, на холодный бетон, и укачивала его, пока не затих. Коляски дома не было. Ту, что мы выбирали вдвоём, Вадим должен был купить с карты, которую я отдала ему за две недели до родов вместе с бумажкой, где был записан пин-код. «Заказ задерживается», говорил он. Я верила.
***
Вернулся он в десять вечера. От куртки несло горячим битумом и сигаретами, в щетине застряла древесная пыль. Посмотрел на сына, тронул пальцем крохотную ладонь и сказал: «Ну здорово, мужик». Сыну было пять дней. Он не ответил.
– Какая бригада? – спросила я.
– Мама крышу меняет. У неё каждую зиму течёт, она тазы по всему дому расставляет.
– На какие деньги?
– На мамины. Я только помогаю.
– А завтра ты где?
Он сел, потёр лицо ладонями.
– В Берёзовке. Кровлю нельзя бросать посреди работы. Ты же дома, ты справишься.
– Нет. Завтра ты никуда не едешь. Мне нельзя поднимать тяжёлое, я ванночку-то с трудом наклоняю. Ты обещал встретить меня, и тебя не было. Я стояла там одна, у всех на виду.
– Ну и что? – он поднял глаза. – Ну посмотрели люди. Ларка, всем наплевать. А маме двадцать лет обещали эту крышу, и за двадцать лет никто не пришёл.
– А мне ты обещал вчера вечером. По телефону.
Он замолчал. На кухне капала вода из плохо закрученного крана, я встала и закрутила его, потому что слушать эти капли рядом с этим разговором больше не могла. Когда вернулась, он уже спал на диване, не раздевшись, подтянув колени к животу.
Будить я не стала.
Утром его не было. На холодильнике висела записка: «Вернусь в воскресенье. Целую. В.» На плите остывал чайник, который он поставил для меня и забыл выключить.
Лента лежала в кармане куртки. Коляски по-прежнему не было. А в среду он положил на кухонный стол листок и придвинул ко мне кончиками пальцев.
Смета на кухонном столе
Я вытирала руки. Сын спал в комнате, и в квартире наконец стало тихо, если не считать холодильника. На листке столбиком шли слова: обрешётка, профнастил, конёк, работа бригады. Внизу стояла сумма, обведённая синей ручкой, и рядом приписка его почерком: «не хватает». Смету он, видно, переписывал не раз: на полях остались зачёркнутые цифры, и по замазанным местам было понятно, что раньше итог стоял другой.
– Сколько? – спросила я.
– Семьдесят тысяч. – Он говорил, глядя в сторону. – Мамины деньги кончились ровно на половине. Я возьму с той карты. К ноябрю верну, в ноябре у меня премия.
– С какой карты?
– С той самой, с твоей. Ларка, ну ты чего, я же не для себя.
– Это деньги на коляску и кроватку. И на первые месяцы, пока я не вышла на работу. Я их по копейке откладывала с цветов, по букету, по венку, по пятницам.
– Да что там твои цветы, – он дёрнул плечом. – Со своими вениками за два месяца наберёшь.
Я положила полотенце на стол и ещё раз вытерла руки, хотя они были уже сухие. Голос пропал, и следующее я сказала шёпотом, чтобы не разбудить сына:
– Коляски до сих пор нет. Где коляска? Давай по порядку: где карта?
– В куртке, в шкафчике на работе.
– Принеси.
– Принесу, – сказал он и ушёл в ванную.
Не помню уже, сколько он там просидел. Вода шумела, потом стихла, и он вышел с мокрым лицом и сразу лёг. Весь вечер мы разговаривали через сына: «Спит?» «Спит». «Покормила?» «Покормила».
***
В четверг в поликлинику нас вёз он, редкий случай. Участковая назначила первое взвешивание, а у меня после той лестницы ныла спина, и вызывать такси я не хотела: хватит с меня такси. Миша лежал в автолюльке, которую одолжила соседка снизу, и сопел.
Вадим вдруг свернул во двор, заглушил мотор и положил обе руки на руль.
– Я ей эту крышу обещаю который год, – сказал он. – Ей шестьдесят девять. Зимой спит в пуховике и в шапке, чтобы на голову не капало. Ты думаешь, мне не стыдно? Я мужик, я должен был сам, а у меня то машина, то кредит, то ты в декрете.
Голос у него сорвался на последнем слове. Он кашлянул и уставился в лобовое стекло, за которым не было ничего, кроме мусорных баков.
– Помнишь, она нам на первую годовщину носки связала? Серые, колючие. Я их до сих пор не выкинул.
Помнила. Носки были ужасные, но он ходил в них по квартире всю зиму, потому что мать обидится. Мне стало его жалко. Не крышу, не мать, а вот эти его руки на руле, которые не знали, что делать.
– А сама Раиса Степановна что говорит? – спросила я.
– Мама ничего не просит, – он невесело усмехнулся. – Мама вообще никогда ничего не просит. В этом и беда.
– Хорошо. Давай так. Тридцать тысяч дам, из тех, что отложены. Остальное ищи: подработка, рассрочка у бригады, брат твой. Но карту ты вернёшь мне до воскресенья.
– Тридцать – это обрешётка. Крышу тридцатью не крывают.
– Тогда крой по частям.
– Ты не понимаешь. Это мать.
– Я понимаю, что это мать. А у меня сын.
Он завёл мотор, и до поликлиники мы ехали молча. Миша набрал сколько положено, участковая похвалила нас обоих.
В коридоре на подоконнике стоял чей-то забытый букет, хризантемы уже бурели по краям. Профессиональная привычка не отпускает: я вытащила из вазы несколько самых живых и поставила к окну, чтобы дышали. Впрочем, не о том речь. Вадим ждал в машине и не вышел помочь мне спуститься по ступенькам с автолюлькой, потому что разговаривал по телефону с матерью. Я видела это через стекло.
Вечером я написала Вадиму, чтобы осталось письменно: «Карту верни до воскресенья. Тридцать тысяч дам, если решим вдвоём». Он прочитал сразу и поставил палец вверх. Я хотела верить, что это «да».
В воскресенье он вернулся в девять вечера без карты и без коляски. На рукаве куртки засохла белая полоса, то ли известь, то ли краска. Сказал уже в дверях, не раздеваясь: «Забыл в шкафчике, в понедельник привезу». Цепляться я не стала: Миша закричал и кричал весь вечер, и я качала его по коридору, пока не заныли локти. Блокировать карту не стала тоже. Это же Вадим. Блокировка – это уже война, а я ещё надеялась, что обойдётся.
В понедельник утром мне позвонила Раиса Степановна.
Откуда она знала про карту
Раиса Степановна ни разу не приехала к нам после родов: ни в роддом, ни домой. Давление, дорога, крыша. Звонила по воскресеньям, спрашивала про вес и про сон, а заканчивала всегда одним: «Береги себя».
В тот понедельник она позвонила в начале девятого, и голос у неё был другой, тёплый, с придыханием.
– Ларочка, – сказала она. – Крыша стоит. Вчера последний лист положили, ты бы видела, как блестит. Я такая счастливая, что и сказать не могу. Мы с Вадиком всю жизнь тебе будем должны, не шутка, семьдесят тысяч.
Я перестала качать Мишу.
– Какие семьдесят тысяч, Раиса Степановна?
Трубка помолчала. Потом звякнула ложка о блюдце.
– Ой. Ничего. Ты не слушай меня, старую. Он просил молчать, пока ты после родов не оправишься. Только ты ему не говори, что я проболталась. Не позорь меня.
Положила трубку. Я сидела на краю кровати с сыном на локте и думала: я ему ничего не давала. Я отказала ему на этой самой кухне, с этим самым полотенцем в руках. Значит, он взял сам. А мать знала и молчала по его просьбе.
Открыла приложение банка. Уведомления я отключила ещё в роддоме: банк присылал рекламу каждый час, а телефон лежал под подушкой. Код из сообщения вводила дважды, пальцы промахивались мимо цифр.
Карта показывала ноль. Платёж в пятницу, в девять часов утра, в тот самый час, когда меня выписывали и я собирала в палате сумку. Платёж в воскресенье вечером, незадолго до его возвращения. Получатель один: Н. Колесников. Бригадир, надо полагать.
Он не просил у меня разрешения. Он спрашивал, можно ли взять то, что уже взял.
Миша захныкал: я так прижала его, что ему стало больно. Я выключила экран, перевернула смету, которую Вадим оставил на кухне, и написала на обороте столбиком. Ни коляски, ни кроватки. Суббота за субботой без мужа. Вся сумма с карты, до рубля, ушедшая на мамину кровлю. Выходило, что за эти дни он потратил на мать всё, что я копила на сына, и ни разу не спросил.
***
Выяснять отношения в тот день я не стала. Конфликт без бумаги – это крик, а с бумагой – претензия. Крик ему ничего не стоил, а претензию придётся читать.
В тот же вечер, возвращаясь с мусорным пакетом, я сорвала с двери подъезда объявление: «Юрист. Семейные и жилищные вопросы. Недорого». Отрывной номер был надорван наполовину, остался один. Позвонила, пока Миша спал. Женщина, по голосу пожилая, сказала:
– Приходите в среду, к шести. Паспорт и выписку со счёта.
Ночью я не спала. Сидела с сыном на кухне и перечитывала себя со стороны. У человека мать зимой ходит по дому в пуховике, а я полезу к юристам. Он не пьёт, не бьёт, деньги не на девок потратил. Он отец моего сына. А вдруг я просто мелочная? Не дала лишнего, а теперь устрою суд на всю родню. Дура я, наверное. Разве он мне враг? И написала Алине, моей дочке от первого брака, которой двадцать один год и которая учится в другом городе: «Может, пусть?»
Она перезвонила через минуту.
– Мам, без драм, – сказала Алина. – Он у тебя спросил разрешения на то, что уже сделал. Это не просьба. Это объявление.
– Он отец Миши.
– А ты мама Миши. Спи.
Я не уснула, но в пять утра, когда сын запросил есть, решила: иду.
Во вторник простояла в банке полчаса, с Мишей на руках, ради печати на выписке: платежи, получатель, время. Девушка предложила сразу заблокировать карту, и я отказалась: пока бумага не у меня, пустая карта ничего не докажет.
В среду юристка приняла меня в комнате с геранью на подоконнике. На столе лежала чужая детская варежка, одна, красная, и я весь разговор не могла отвести от неё глаз. Юристка посмотрела выписку и постучала ногтем по строчке с фамилией.
– Карта ваша, деньги ваши, платежи без вашего согласия. Пишите претензию: вернуть всю сумму в срок. Не вернёт – иск о взыскании. Квартира у вас какая?
– Бабушкина. Досталась мне за восемь лет до замужества.
– Значит, личная, при разводе не делится. Замок в своём жилье вы менять вправе. Но слушайте внимательно: вещи его не выбрасывать, сложить и отдать; ребёнка не прятать; видеться с отцом не запрещать. Иначе из правой станете виноватой.
Вечером я написала претензию от руки, на листе из школьной тетради, и оставила на кухонном столе: вернуть всю сумму до субботы. Вадим прочитал её в четверг утром, стоя, с чашкой.
– Ты бы ещё иск подала, – засмеялся он. – Цветочница, а не прокурор. Ларка, это моя мать!
– Подам, – ответила я. – Если до субботы не вернёшь.
Он не поверил. Ушёл на работу, оставив листок рядом с чашкой. В пятницу вечером мастер по замкам назвал цену и время: завтра с утра.
Ключ, который не подошёл
Мастер пришёл ровно в девять, пожилой, немногословный, с чемоданчиком, пропахшим машинным маслом. Работа заняла около часа. Он положил мне на ладонь связку новых ключей, и старый, тот, что лежал в кармане у Вадима, превратился в железку.
Алина приехала накануне вечером, на попутке, с рюкзаком, на котором болтался резиновый утёнок, и усталым лицом. Мы вместе собирали вещи, и она сказала:
– Мам, без драм. Сложим аккуратно. Всё до последней ложки, как юристка велела.
Получились сумки и ящик с инструментами. Рубашки, джинсы, бритва, зарядка от телефона. Серые колючие носки, которые когда-то связала Раиса Степановна, я положила сверху нарочно, и сама понимала, что это мелочно.
В воскресенье в обед пришло сообщение: «Едем с мамой, она хочет увидеть внука. Будем к вечеру». Ни «как вы», ни «прости». Я стояла у окна, когда его машина въехала во двор и с пассажирского сиденья выбралась Раиса Степановна, в светлом платке, с банкой, обмотанной полотенцем. Я вынесла сумки на площадку, вернулась, закрыла дверь и повернула новый замок до упора. Дальше слушала.
Поднимались они долго: она отдувалась на каждом пролёте, он бубнил себе под нос. Потом ключ заскрёбся в скважине, вошёл наполовину и встал.
– Ларка! – Вадим постучал. – Замок заедает, открой.
– Не заедает. Замок новый. – Я говорила через дверь. – Давай по порядку. Первое: на площадке твои вещи, всё, что у тебя здесь было. Второе: ключ получишь, когда вернёшь деньги с карты, всю сумму. Третье: сына увидишь в следующее воскресенье, в двенадцать, во дворе на лавочке. Я выйду с Алиной.
– Ларка, я же не для себя! – голос у него сломался. – Это мой сын. Ты мне сына через лавочку?
– Поэтому по воскресеньям, а не «никогда», – ответила я. – Видеться я тебе не запрещаю.
– Господи помилуй! – закричала Раиса Степановна на весь подъезд. Внизу скрипнула дверь, этажом выше ещё одна. – Мужа с матерью на лестнице бросила! Не позорь меня, Вадим, скажи ей хоть слово! Люди слышат!
– Пусть слышат, – бросила я. – Вадим, спроси у мамы, почему она в понедельник просила меня не говорить тебе, что она проболталась.
За дверью стало тихо. Не сразу, но всё-таки. Я слышала, как он что-то спросил у матери, коротко, и как она ответила: «Ой, не лезь». Потом сумка на площадке скрипнула: он опустился на неё всем весом. Больше он не кричал. Раиса Степановна ещё раз сказала про позор, уже тише, и замолчала сама.
Они ушли около восьми. Хлопнула внизу дверь, завёлся мотор. Я села на пол в коридоре, спиной к двери, и Миша, который до этого сопел в комнате, заплакал. Алина молча принесла мне воды. Когда за окном стихло совсем, я приоткрыла дверь и втащила с коврика банку, обмотанную полотенцем. Огурцы.
***
В следующее воскресенье, ровно в двенадцать, он сидел на лавке у подъезда на самом краю, будто боялся занять лишнее место. Я вышла с Алиной и Мишей в новой коляске: заказала её сама, с остатка, и она приехала накануне. Вадим встал, посмотрел на сына в капюшоне, потрогал пальцем край одеяла.
– Как он? – спросил он.
– Ест.
– Мама три дня с постели не вставала. Давление. – Он не смотрел на меня.
– Передавай привет.
Больше мы не говорили. Через пятнадцать минут он отдал мне пакет яблок из Берёзовки, надел куртку и пошёл к остановке пешком, хотя машина стояла у соседнего подъезда. Денег он не вернул. Живёт у матери, на работу ездит через весь район. А я всю неделю до субботы носила сына по лестнице на руках, просыпалась ночью одна и некому было сказать «подержи», потому что коляска пришла только накануне. По вечерам в квартире теперь слышно было холодильник и сына, и больше никого. Ужин я всё ещё накрывала на двоих и каждый раз ловила себя на лишней тарелке.
Жёлтый комбинезон, который Алина привезла Мише из своего города, пропал в первую же неделю. Я перерыла все ящики, обшарила антресоль. Не нашла. Не знаю, куда он делся.
У подъезда меня поджидала Раиса Степановна, в том же светлом платке, с пустыми руками.
– Цирк из-за крыши устроила, – сказала она, глядя мимо. – Не себе же он брал.
Голубую ленту с того крыльца я продела в ушко нового ключа. Один ключ теперь висит у меня на шее, второй у Алины.
А вы пустили бы отца ребёнка обратно в дом, пока он не вернул деньги, или тоже встретили бы его только на лавочке во дворе?
«Накрывай на стол и уходи» – сказала свекровь, ожидая гостей. Я накрыла стол и ушла, закрыв их на ключ снаружи