– Твои родители – твои проблемы, – сказал Стас и сунул ключи от машины в карман куртки.
Головы даже не поднял. Стоял в прихожей, поставив ногу на обувницу, и затягивал шнурок двойным узлом. Пятьдесят семь лет мужику, а узлы вяжет, как в армии научили.
Мама позвонила в четверг вечером. Папу увезли на скорой в кунгурскую больницу с давлением, обошлось, но неделю продержат. Мама осталась в деревне одна. Ей семьдесят пять, ноги у неё плохие, колонка через дорогу, и по снегу она ходит к ней, держась за забор. От нашего Паркового до их деревни сто с небольшим километров. На машине – полтора часа.
Я вышла из кухни с полотенцем в руках.
– Стас, давай по порядку. Мне сегодня надо к маме и к папе в больницу. Отвези. К вечеру вернёмся.
– У меня планы.
– Какие?
– Мои. Не начинай, Инна.
– Начну. На кого записана эта машина? И кто дал на неё двести тысяч, когда нам не хватало?
Он выпрямился. Шнурок так и повис незатянутым.
– Записана на тебя. Езжу я. А отец твой мне эти деньги при каждой встрече припоминает. – Стас помолчал, глядя на вешалку. – Я ему на свадьбе руку протянул, а он отвернулся к гостям. Почти тридцать лет прошло. Ничего не поменялось.
– Он в больнице. Ему сейчас не до твоей руки.
– Вот и съезди. Права у тебя есть.
Права у меня были, с тридцати двух лет. Лежали в шкатулке с пуговицами, и менять их по сроку я ходила как за паспортом, лишь бы документ не пропал. За руль я не садилась лет десять: сначала некогда, потом боязно, потом Стас стал повторять, что машину я угроблю за неделю.
– Ты же сам меня к рулю не подпускаешь.
– И правильно.
Хлопнула дверь. Из кухонного окна я видела, как наша серебристая «Веста» выезжает со двора, сигналит соседской «Ниве», чтобы та подвинулась, и сворачивает к проспекту.
Налог на эту машину каждый год приходил мне на госуслуги, и платила его я, со своей зарплаты. Мелочь, конечно. Но в то утро я про неё вспомнила, и обидно стало до злости.
На пассажирском сиденье у нас лежала подушка. Мама связала её, когда мы купили машину: серо-синюю, с белой полосой по краю, из папиного старого свитера. Сказала тогда, что это чтобы отцу мягко было, когда мы повезём его в гости. За три года папа на ней ни разу не сидел.
Я собрала сумку: тёплые носки ему, мамины таблетки, банку куриного бульона, обмотанную полотенцем. И пошла на остановку.
***
Автобус до Кунгура уходил с автовокзала рано, ещё затемно. Я работаю контролёром на пригородных маршрутах, всю неделю хожу по салонам с терминалом и проверяю билеты, а тут сама купила билет в кассе и села у окна. Чудно было.
У водителя на приборной панели качал головой пластмассовый тигр, а рядом стояла маленькая иконка в золотой рамке. Тигр кивал на каждой кочке, иконка не шевелилась.
Этой дорогой папа возил меня в детстве на ледяную пещеру. Мне было лет девять, я замёрзла в гроте до икоты, и он отдал мне свои варежки, а потом всю обратную дорогу дул на пальцы. Впрочем, не о том речь.
Папа лежал у окна. На подоконнике кто-то разложил на газете апельсиновые корки, и вся палата пахла Новым годом.
– Ты чего примчалась? – спросил папа. – Не барин, полежу.
– Поесть привезла.
– А Стас где?
– Работает.
Папа посмотрел на меня, потом в окно.
– Ну-ну.
Ему семьдесят девять, всю жизнь он проработал на железной дороге, и врать ему я не умею лет с пяти. Но и правду говорить не стала.
Медсестра на посту, худая, с уставшими глазами, полистала журнал.
– В пятницу выпишем. Только одних их зимой в частном доме не оставляйте. Он ещё слабый, а она не донесёт.
Я кивнула.
До деревни взяла такси от больницы. Мама встретила меня у калитки в двух платках и папиной фуфайке.
– Инуся, ты на автобусе, что ли? А машина?
– Машина у Стаса.
Мама ничего не спросила. Поставила чайник, нарезала хлеб, а я до темноты таскала воду с колонки, пока не налила полные баки и ведро про запас. Последний автобус до Кунгура ушёл без меня, пришлось опять вызывать такси. В Пермь я вернулась к десяти вечера. Поездка обошлась почти в три тысячи, и это не считая бульона и носков.
Стас уже спал. «Веста» стояла во дворе под фонарём, чистая, без единого грязного развода.
Я села на кухне, не снимая пальто, открыла заметки в телефоне и написала: «Маленькая комната. Удочки на балкон». На зиму родители поедут к нам. Оставалось сказать об этом Стасу.
Комната с удочками
Маленькая комната в нашей двушке давно стала Стасовой: удочки вдоль стены, ящик для зимней рыбалки, компьютер с роликами про моторы. Двушку мне по наследству оставила тётя Галя, мамина сестра, когда мы с маленькой дочкой ещё ютились в общежитии. Дочь давно живёт своей семьёй в Екатеринбурге.
Во вторник я вынесла их на балкон, все до одной. Ящик задвинула под стол, разложила диван, постелила свежее бельё. Мне пятьдесят четыре года, и раньше я никогда не трогала его вещи без спроса.
Стас пришёл со смены в начале седьмого, встал на пороге комнаты и долго смотрел на пустую стену.
– Это что?
– Давай по порядку. В пятницу папу выписывают. Одних их в деревне зимой оставлять нельзя, так в больнице сказали. Поживут здесь до весны. Продукты и лекарства на мне. С папой я поговорю, он к тебе с разговорами не полезет. От тебя одно: не хлопать дверьми.
– Нет.
– Я не спрашиваю, Стас. Я договариваюсь.
– А я не договариваюсь. Привезёшь отца – уйду к матери. Выбирай.
Он сел на ящик для рыбалки, который я не до конца задвинула, и потёр лицо ладонями.
– Я в этом доме кто, квартирант? Двадцать лет тут живу. Проводку менял, трубы менял, балкон этот своими руками застеклил. А как твоему отцу понадобилось, меня можно на балкон, вместе с удочками.
– Тебя никто не выселяет.
– Ты меня даже не спросила.
Я ждала, что он хлопнет дверью. Он сидел и смотрел в пол.
– Нашу смену режут. – Голос у него вдруг стал глухим, чужим. – С января, может, на четырёхдневку переведут. Я тебе не говорил.
Я опустилась рядом, на край дивана.
– Отец от нас ушёл, когда мне было четырнадцать. Ты знаешь. Я вагоны на станции разгружал, чтобы мать с Риткой не голодали. Нас никто никуда не возил, Инна. Ни разу. Мы картошку с поля на себе носили, в мешках. Я тогда и понял: каждый за своих. Сам. – Он кашлянул и отвернулся к окну. – Отец потом под Чусовым помер. Я на похороны не поехал.
Под воротом рабочей куртки у него на шее билась жилка. На секунду мне стало его жалко, по-настоящему, как жалеют мальчишку, которого никто не забрал из школы. Я даже руку протянула к его плечу.
И убрала.
– Они всё равно приедут.
Стас поднялся и ушёл в большую комнату. Телевизор там включился на полную громкость.
***
В четверг мы с Гульшат работали на краснокамском направлении. Ей шестьдесят два, на этих маршрутах она дольше меня и безбилетника видит ещё с подножки, по тому, как он отводит глаза.
Между остановками я рассказала ей про удочки. Гульшат слушала, пробивая проездной студенту в наушниках, потом повернулась ко мне.
– Кызым, права у тебя есть?
– Есть. Толку-то.
– Ринатка мой, племянник, в автошколе инструктором. За пару занятий руки всё вспомнят.
– Не сейчас, Гульшат.
– Сейчас, кызым. Как раз сейчас.
Я отмахнулась. Дура я была, если честно.
На пятницу я выпросила себе выходной. Утром спросила Стаса ещё раз, хотя ни на что не надеялась. Хотела, чтобы он сказал это мне в лицо второй раз.
– Машина в гараже разобрана, – ответил он, не отрываясь от телефона. – Коробку перебираю. Хочешь – иди толкай.
Значит, снова автобус и снова такси от автостанции. Папа сидел на кровати уже одетый, в шапке, с пакетом на коленях, и смотрел на дверь.
– Пап, поехали ко мне. На зиму.
– В Пермь?
– В Пермь. Комната готова.
Он разгладил пакет на коленях.
– Стас знает?
– Знает.
– И что Стас?
Я не ответила. Папа кивнул сам себе.
– Не поеду, дочка. Где зять мне не рад, там мне делать нечего. Не барин, перезимуем.
– Пап, мама воду не дотащит.
– Вдвоём дотащим.
Спорить с ним при соседе по палате я не стала. Такси довезло нас до деревни, а потом я пошла к Фаине, соседке через два дома. Фаине шестьдесят восемь, у неё куры, корова и сын-вахтовик, который бывает дома наездами.
– Фаина, четыре тысячи в месяц. Утром и вечером заглянуть к моим, воды принести, позвонить мне, если что.
– Да ты что, Инна, я и так забегу.
– И так – это когда вспомнишь. А мне надо каждый день.
Деньги я перевела ей тут же, по номеру телефона, стоя у неё в сенях, где пахло комбикормом и мокрой овчиной.
Обратно опять ехала затемно, второй раз за неделю. На коленях лежала пустая банка из-под бульона, крышка в пакете звякала на поворотах.
Уведомление пришло в среду, в обед. Мы с Гульшат как раз вышли на конечной, и телефон в кармане коротко дрогнул. Госуслуги. Штраф за превышение скорости, пятьсот рублей, вдвое меньше, если оплатить быстро. Транспортное средство «Лада Веста», собственник – я. Дата – прошлая пятница, одиннадцать сорок. Трасса на Краснокамск.
В ту самую пятницу, когда машина стояла в гараже разобранная.
Штраф на моё имя
Вечером я положила телефон на стол перед Стасом экраном вверх. На фотографии была наша «Веста», номер читался чётко, а через лобовое стекло на пассажирском месте виднелась сиреневая шапка.
– Это что?
– Камеры глючат. – Он потянулся за хлебом.
– Номер наш. Машина наша. Шапка твоей мамы, другой такой на Гайве нет. Давай по порядку: где ты был в пятницу перед обедом?
Он отложил хлеб.
– Маму в Усть-Качку возил. Ей путёвку дали в санаторий, на неделю. Как она туда с сумкой на автобусах? Ей восемьдесят.
– А моим как? Папе после больницы как?
– Мама – это другое.
– Почему?
– Потому что мама.
– А зачем ты соврал, что машина разобрана?
Стас поднял на меня глаза, тяжело, исподлобья.
– Чтобы ты не начинала. Вот как сейчас.
Он ушёл курить на балкон, к своим удочкам. Через час мне позвонила Рита, его сестра, на шесть лет младше. Звонила она мне раз в год, на Восьмое марта, с открыткой в мессенджере.
– Инн, ну ты чего, – начала она, не поздоровавшись. – Из-за двух поездок такой шум поднимать? Он же мать родную возил, не чужую тётку.
– Двух? – переспросила я.
В трубке стало тихо.
– Ну, в ту субботу ещё. Картошку с дачи забрать, из погреба. Я одна сорок кило не подниму, ну ты чего.
– В ту субботу, когда я к папе в больницу на автобусе тряслась?
– Я-то откуда знала про твоего папу?
– А про наш скандал откуда знаешь? Я тебе не звонила.
Кто из нас первым нажал отбой, не помню. Может, и я.
Я взяла квитанцию за свет и на обороте посчитала. Две поездки к родителям, обе на автобусах. Почти одиннадцать часов дороги туда и обратно. Девять тысяч шестьсот рублей: билеты, такси, первые деньги Фаине. А «Веста», купленная на папины двести тысяч, за те же дни сначала съездила на Ритину дачу за картошкой, а потом в санаторий. Обе поездки – по дороге, которую я знаю наизусть, потому что по будням проверяю на ней билеты.
***
Ночью я не спала. Лежала на краю кровати, Стас похрапывал, отвернувшись к стене, а я спорила сама с собой. Ну возил он мать. Не любовницу же. Санаторий, сумки, старый человек. Может, я из-за папиной гордости и той свадебной истории раздуваю из мухи слона? Может, надо было самой сразу сказать: отвези сначала её, потом меня? Хватило бы этого?
В третьем часу я встала, прошла на кухню, налила воды из-под крана. Выпила половину, остальное вылила в фикус. Фикус достался мне вместе с квартирой от тёти Гали и с тех пор не вырос ни на сантиметр.
Потом достала из шкатулки права. Пластиковая карточка, на фотографии я в синей кофте, которую давно отдала соседке. Заглянула и в коробку от «Весты» на антресоли, где всегда лежал второй ключ. Ключа там не было.
Утром я позвонила Гульшат.
– Давай телефон Рината.
– Вот, кызым. Давно бы так.
Ринату двадцать восемь, он неразговорчивый, широкий в плечах, в машине у него пахнет хвойной вонючкой, а на заднем сиденье лежала детская книжка про трактор. На первом занятии я заглохла на светофоре, и сзади мне засигналил автобус. Наш, пригородный, водителя я узнала. На втором я уже не глохла. На третьем Ринат вывез меня за город.
– В зеркала почаще смотрите, Инна Николаевна. Остальное само придёт.
В пятницу вечером я вписала себя в страховку. Полис был оформлен на меня, водителем в нём числился один Стас, и в приложении страховой это заняло минут пятнадцать и небольшую доплату. Потом позвонила папе.
– Пап, завтра я за вами приеду. На машине. Сама за рулём.
– Ты? – Папа закашлялся. – За руль?
– Собирайтесь.
– А Стас что?
– Стас меня спрашивать перестал. И я его тоже.
Папа помолчал. Потом я услышала, как он говорит в сторону, мимо трубки:
– Мать, доставай большую сумку.
А мама выхватила у него телефон:
– Инуся, ты там осторожно, слышишь?
В субботу Стас отсыпался после ночной смены. Ключи висели на крючке в прихожей. Я сняла их и вышла. Мамина подушка валялась на заднем сиденье, примятая. Я переложила её вперёд.
До Кунгура я ехала в правом ряду, на девяноста, и фуры обходили меня с таким рёвом, что я каждый раз вжимала голову в плечи. Сто с небольшим километров туда, столько же обратно. Папа сел назад, рядом с мамой.
– Мне тут спокойнее. Мало ли, с непривычки по тормозам дашь.
Домой мы вошли в седьмом часу. Стас стоял в коридоре в трико и майке. Папа снял шапку.
– Здравствуй, Станислав.
Стас посмотрел на папины валенки у порога, на маму в платке, на клетчатую сумку. Развернулся и ушёл в большую комнату, не сказав ни слова. Дверь он закрыл аккуратно, без хлопка.
А в четверг утром свекровь, Зинаида Фёдоровна, поскользнулась у своего подъезда.
Слова, которые я запомнила
Родители прожили у нас пять дней. Папа починил кран в ванной, который капал с весны, и подклеил отошедший плинтус в коридоре. Мама варила суп на всех и оставляла Стасу тарелку под крышкой. Стас ел в большой комнате перед телевизором и с ними не разговаривал. Даже на папино «доброе утро» не отвечал.
О том, что свекровь упала, я узнала только вечером, вместе со всем остальным. Рита дозвонилась ему ещё утром на работу: наледь у подъезда, перелом запястья, гипс на месяц.
Звонок в дверь раздался в восьмом часу. На площадке стоял Стас с большой спортивной сумкой через плечо, а рядом – Зинаида Фёдоровна в своей сиреневой шапке, правая рука в гипсе.
– Мама поживёт у нас, – сказал Стас.
Я отступила и пропустила их в прихожую. Свекровь опустилась на банкетку у обувницы, медленно, придерживая гипс левой. Я принесла ей чаю в большой кружке с толстой ручкой, такую удобно держать и одной.
– Спасибо, Инночка, – тихо поблагодарила она.
– Значит, так. – Стас перехватил ремень сумки повыше. – Своих в субботу отвезёшь обратно, ты теперь у нас сама водишь. Маме – маленькую комнату. У тебя график два через два, в свои дни будешь с ней сидеть, а в выходные я подменю.
Свекровь подняла на него глаза.
– Стасик, ты бы хоть Инну спросил.
Папа стоял в дверях маленькой комнаты, в очках, с газетой в руке. Мама выглядывала у него из-за плеча.
Я посмотрела на Стаса. На свекровь, которая дула на чай. На папу.
– Твои родители – твои проблемы, Стас.
Стыдно признаться, но мне понравилось, как это прозвучало. Ровно, спокойно. Его же словами.
Стас коротко хохотнул и осёкся. Ремень сумки сполз у него с плеча.
– Ты серьёзно? Ей восемьдесят лет, у неё рука сломана!
– А папе семьдесят девять, и он только что из больницы. Ты мне в ноябре всё объяснил. Я запомнила, слово в слово.
– Я со злости тогда ляпнул.
– А я сейчас без всякой злости.
– Инна, это моя мать!
– А это мой отец. Он живёт в маленькой комнате. И будет жить до весны.
Свекровь смотрела в кружку. Папа медленно сложил газету пополам, потом ещё раз.
Стас шагнул к крючку, где всегда висели ключи. Крючок был пустой. Ключи с утра лежали у меня в кармане кофты.
– Машину дай. Маму в травмпункт возить.
– Машина записана на меня. В понедельник я везу папу в Кунгур, к его врачу. – Я достала телефон. – Такси вам вызову. До Гайвы.
– Не начинай, Инна, – выдохнул он.
– Это ты не начинай.
Приложение показало машину через семь минут, четыреста двадцать рублей. Оплатила я со своей карты.
Свекровь поставила кружку на обувницу и встала, держась за стену.
– Стасик, поехали. Не буду я тут.
Стас открыл рот и закрыл. Пошёл в большую комнату, вытащил из шкафа свою дорожную сумку и стал кидать в неё рубашки вперемешку с носками.
– Я у мамы поживу. Пока гипс.
Я не ответила. В прихожей он прошёл мимо папы, задел его плечом и не обернулся. Папа даже не качнулся. Только снял очки и долго протирал их краем майки.
Мама потянула меня за рукав.
– Инуся, может, зря ты так?
– Не зря, мам.
***
Под Новый год ударили морозы, во дворе у машин заиндевели зеркала. Встречали мы втроём, на кухне, с мамиными шаньгами.
Стас живёт у матери на Гайве. По воскресеньям заезжает за чистыми рубашками и переводит мне ровно половину коммуналки, без единого слова в сообщении. Разговариваем мы теперь только о счётчиках.
Свекровь рассказала про меня всему своему подъезду. Дочь позвонила из Екатеринбурга, выслушала меня до конца.
– Мам, вы там сами. Меня только не втягивайте.
А папа под бой курантов поднял рюмку, подержал и поставил обратно.
– Из-за нас ты, дочка, семью свою поломала.
Мама толкнула его локтем. Я промолчала. В марте они уедут в деревню, папа уже считает дни по отрывному календарю, и мне иногда кажется, что считает он их не из-за грядок.
Второй ключ от машины так и не нашёлся. На антресоли его нет, Стас говорит, что не брал, и я почему-то ему верю.
Рита прислала мне одно голосовое, последнее, перед тем как удалить меня из семейного чата:
– Мать в гипсе на такси выпроводила. Ну ты чего, Инна. Это ж кем надо быть.
А мамина подушка лежит теперь на переднем сиденье, и по понедельникам на ней сидит папа, когда я везу его в Кунгур к врачу, медленно, в правом ряду.
– Квартира оформлена на меня. И только я решаю, кто тут будет жить! – прикрикнула я на свекровь