– Шубу в первую очередь, Антонина. Потом мультиварку и плед верблюжий. Остальное по списку.
Свекровь положила на тумбочку в прихожей двойной тетрадный лист, исписанный с обеих сторон. Почерк круглый, аккуратный, у каждого пункта номер и точка. Тридцать лет нормировщицей в цехе, это не проходит. Я пробежала глазами до конца. Двадцать три пункта, от шубы до набора прищепок.
Олег стоял у неё за плечом, в куртке и в ботинках. Привёз мать на своей машине через мост, значит, всю дорогу от Зашекснинского они это обсуждали. Вдвоём.
– Зоя Никитична, подарки назад не просят, – я положила лист обратно на тумбочку. – Ни по-людски, ни по закону. Я узнавала.
– А ключи у свекрови отбирать по-людски? – она поправила берет. На берете сидела брошка-стрекоза, у которой не хватало одного камушка. – Я считать умею, Антонина. Раз я в этом доме чужая, пусть мне моё вернут.
Ключи я забрала у неё в прошлую среду. Накануне пришла с работы, а на кухне всё переставлено: крупа пересыпана в чужие банки, мамины прихватки в мусорном ведре, подоконник голый. И нет папиной сапожной лапы. Чугунная, на три рожка, килограмма на четыре. На ней папа набивал мне набойки на школьные туфли, на ней я потом сама училась, когда ещё не знала, что полжизни просижу в будке у остановки с чужими сапогами на коленях. Папы нет давно, а лапа стояла у балконной двери. Свекровь сказала по телефону, что отнесла «ржавое старьё» на помойку. Я в тот же вечер бегала к контейнерам с фонариком. Пусто.
– Нет, – сказала я. – Шубу не отдам. Список оставьте, я посмотрю, что тут вообще ваше.
– Всё моё. Всё, что дарила.
– Стиральную машину мы покупали пополам. Это как – ваша?
– Пополам, а выбирала я.
Олег наконец снял кепку и стал мять её в руках. Ему пятьдесят семь, у него бригада на комбинате, а при матери он до сих пор мнёт кепку.
– Тонь, давай без этого. Отдай маме, что она просит, и разойдёмся по-хорошему. Ей семьдесят восемь. Она ночь не спала.
– А я спала? Она в моей квартире хозяйничала, пока меня не было.
– Она убраться хотела.
– Папину лапу на помойку – это убраться?
Свекровь подняла подбородок.
– Шуба твоя два раза на люди выходила. За четыре года. Я её с похоронных денег брала, а она у тебя в чехле висит, моль кормит.
Это была правда. Шубу она подарила мне на пятидесятилетие, норковую, до колена, и я надевала её на свадьбу племянницы и один раз в театр. Всё. В будке в шубе не посидишь, в автобусе в ней жарко, а машина у нас одна, и ездит на ней Олег. Я как-то обмолвилась, что шуба для меня нарядная. Свекровь запомнила. Она всё запоминает.
– Список оставьте, – повторила я. – Шуба остаётся у меня.
Она ушла, не попрощавшись. Олег спустился за ней, отвёз её домой и вернулся в одиннадцатом часу.
***
Он ел холодные котлеты прямо со сковородки, стоя у плиты, и смотрел в чёрное окно. Я сидела за столом, передо мной лежал её список.
– Тонь, она старая. Ей обидно. Ты у неё ключи забрала при соседке, как у воровки.
– Она папину лапу выкинула.
– Железку.
– Это как – железку?
Он не ответил. Положил вилку в раковину.
Я предложила по-хорошему. Скажу ей, что зря забрала ключи при соседке, за это извинюсь. Но ключей не верну, пусть приходит со звонком, как все люди. Подарки обратно не отдаются, они давно мои. Если ей так нужна мультиварка, куплю ей новую, на свои.
– Давай без этого, – он поморщился. – Тебе трудно кастрюлю отдать? Отдай и забудь.
– Там стиралка, Олег. Там ковёр из большой комнаты. Там твой плед, под которым ты спишь.
– Плед новый купим.
– Ты на чьей стороне?
Он вытер руки о кухонное полотенце, хотя я сто раз просила этого не делать, и ушёл в комнату.
Я осталась с этим листом. И зачем-то вспомнила нашу свадьбу. Кафе на Ленина, которого давно нет, винегрет в салатницах, Олег в коричневом костюме с чужого плеча. Свекровь встала с рюмкой и сказала на весь зал: «Тоня, дарю тебе своего сына. Береги». Все хлопали. А через неделю, когда мы собрались прописать Олега ко мне, в двушку, которая досталась мне от мамы за год до свадьбы, она не дала: «Прописку не трогай, сынок. Мало ли что. Угол у мужика должен быть свой». Я тогда посмеялась. Так он и остался прописан у неё, за мостом, на все эти годы. Не помню уже, кто из нас первым пошутил, что это у неё запасной аэродром.
В понедельник я отвела шестилетнего внука в садик, потому что у дочери была смена, и опоздала на работу на сорок минут. В автобусе пискнул телефон. Писала Гульнара, у неё рядом со мной лоток с носками и колготками: «Тонь, тут твоя свекровь у будки стоит. С бумажкой. Людям читает».
Чтение у будки
Будка у меня маленькая: окошко, табуретка для клиента, полки с чужой обувью до потолка. Сбоку к стенке прислонены Гульнарины коробки с колготками. Когда я выскочила из автобуса, у окошка стояли трое: мужчина с зимним сапогом в пакете, девушка с туфлей без каблука и свекровь в своём берете со стрекозой. Свекровь читала вслух.
– Пункт шестой: сервиз «Мадонна» на двенадцать персон. Пункт седьмой: ковёр бельгийский, – она подняла глаза на мужчину с сапогом. – Вот так, молодой человек. Всю жизнь носишь в дом, носишь, а тебя за порог.
Мужчина посмотрел на неё, потом на меня, сказал, что зайдёт в другой раз, и ушёл. Сапог унёс. Девушка осталась, ей было интересно.
– Зоя Никитична, – ключ у меня два раза соскочил с замка, пока я открывала будку. – Зайдите внутрь. Поговорим без людей.
– А мне от людей скрывать нечего. Это ты скрываешь. Шубу мою скрываешь.
Гульнара высунулась из-за своих колготок. Она моложе меня лет на пять и за словом в карман не лезет.
– Я тебе так скажу, Зоя Никитична. Шли бы вы домой, а? Холодно же.
– Где хочу, там и стою.
Девушке я поставила каблук минут за десять, денег не взяла. Свекровь всё это время стояла у окошка и рассказывала каждому, кто замедлял шаг, что невестка у неё ключи отняла, вещи присвоила и сына против матери настраивает. Двое остановились послушать. Один даже кивал. Я сидела с молотком в руке и видела в окошке её берет, а над ним край вывески «Ремонт обуви», которую сама красила прошлой весной. На полке за моей спиной третью неделю стояли детские красные резиновые сапожки с треснувшей подошвой. За ними до сих пор никто не пришёл.
Добил меня даже не её голос. Подошёл мой постоянный клиент, старичок из соседнего дома, который носит мне одни и те же ботинки уже лет десять. Послушал, положил ботинки на прилавок и сказал вполголоса:
– Тоня, может, отдашь ты ей эту шубу? Неудобно же. Люди смотрят.
Я положила молоток на верстак и вышла из будки.
– Хорошо, Зоя Никитична. Вечером привезу шубу. И мультиварку. Сама.
– И плед.
– Шубу и мультиварку. Остальное обсудим без зрителей.
Она сложила лист вчетверо и убрала в сумку. Посмотрела на меня с победой и пошла к остановке, держа спину прямо. Гульнара покачала головой.
– Я тебе так скажу: зря ты это.
***
Вечером я поехала к ней на такси, с шубой в чехле на коленях и коробкой с мультиваркой в ногах. Олег был на смене. Звонить ему я не стала. Хотела сама, по-хорошему, без посредников.
Открыла она не сразу. На подоконнике между этажами кто-то поставил банку из-под огурцов с засохшей гвоздикой. В квартире пахло жареным минтаем. На кухне работал телевизор без звука, на холодильнике под магнитом висела фотография свёкра, Аркадия Семёновича: рыбацкая куртка, щука на вытянутых руках. Его нет уже девятый год, умер он ровно в тех годах, в каких сейчас Олег.
Я повесила чехол на дверь кухни. Она расстегнула молнию, провела ладонью по меху и какое-то время ничего не говорила.
– Аркаша мне всю жизнь твердил: «Зоя, ты дура, деньги на ветер», – голос у неё сел, и она отвернулась к окну. – Я эти деньги с похоронных взяла. Себе на похороны откладывала, понимаешь? А потом думаю: какая разница, в чём меня в землю положат. Пусть у сына жена как люди ходит.
Мне стало её жалко. По-настоящему. Маленькая, в байковом халате, с этой стрекозой на берете, который она почему-то не сняла и дома. Захотелось сказать: уберите вы эти листы, давайте чаю попьём. Я почти сказала.
– Зоя Никитична, шуба ваша. Забирайте, раз так. А мне отдайте папину лапу. Вы же её не выкинули?
– Выкинула. На помойку снесла. Железо ржавое, – она так и смотрела в окно. – Нет её.
На балконной двери у неё висела плотная штора до пола, и под шторой у самого порога что-то темнело. Я не стала присматриваться. Свет на кухне был тусклый, а мне хотелось уйти.
Она снова взялась за рукав шубы. Поднесла к лампе, повертела.
– Потёртый.
– Где?
– Вот. Ношеная шуба, Антонина. Я тебе новую дарила, а ты мне ношеную возвращаешь.
– Вы меня в ней по пальцам одной руки видели. Сами же считали. Откуда там потёртость?
– Я считать умею, – она застегнула чехол. – Мультиварку поставь на табуретку.
Я поставила. Попрощалась, она не ответила. В такси я смотрела на мост, на огни комбината за рекой и думала, что поступила правильно. Вот уступила, вот отдала, может, на этом и кончится.
Дома меня ждал Олег, раньше времени, их отпустили со смены.
– Мама звонила, – вместо «привет». – Говорит, ты ей ношеное привезла. Ладно. Я сам разберусь.
Как он разобрался, я узнала через восемь дней.
Уведомление на чужом телефоне
Олег спал после ночной, телефон оставил на кухонном столе экраном вверх. Я резала лук для супа. Экран загорелся, я глянула машинально, как глядишь на любое мигание. Банк. «Перевод выполнен. Получатель: Зоя Никитична К. Сумма: сто десять тысяч рублей».
Ровно столько стоила шуба. Свекровь сама называла эту сумму каждый раз, когда видела меня в старом пуховике.
Перевод ушёл со счёта, который мы весной открыли на ремонт ванной. Счёт на имя Олега, а пополняли мы его вдвоём: каждый месяц я переводила ему по номеру телефона по пятнадцать тысяч из будки, и в моём банке все эти переводы видны до рубля. Восемь месяцев подряд. Он клал столько же со своей зарплаты.
Я выключила плиту и пошла в комнату.
– Это как? – я положила телефон ему на подушку экраном вверх.
Он сел, потёр лицо, посмотрел на экран и отвернулся к стене. Потом снова сел, уже ровно.
– Ты ей ношеное отдала. Мама права. Я компенсировал.
– Из ванной?
– Это и мои деньги тоже.
– Половина там моя, Олег. Каждый месяц, с набоек. Я твоей маме шубу вернула, целую. А ты ей ещё и деньги за эту же шубу.
– Давай без этого, Тонь. Я с ночи.
– Ты меня даже не спросил.
– А ты меня спрашивала, когда у мамы ключи отбирала?
Он встал, натянул треники, взял ключи от машины и уехал в гараж. Вернулся за полночь и лёг в большой комнате на диване.
Я в тот день не открыла будку. Повесила на окошко табличку «Буду через час» и не пришла до вечера. Сидела на кухне со списком и тетрадкой и считала. Война шла третью неделю. За это время свекровь обзвонила родню: двоюродная сестра Олега позвонила спросить, правда ли я выставила старуху за дверь. Шуба и мультиварка уже у неё. Та самая сумма с ванной тоже у неё, и половина её, если по-честному, моя: пятьдесят пять тысяч. Выходило, что свекровь теперь при шубе и при деньгах за ту же шубу. А я без шубы, без мультиварки, без ванной и с двадцатью оставшимися пунктами впереди, которые муж велел отдать и забыть.
***
Ночью я не спала. Олег храпел за стенкой. Я сидела на кухне в темноте, только экран телефона светился. Набрала ему: «Давай всё забудем. Пусть мама забирает что хочет». Смотрела на эти слова, пока экран не погас. Стёрла.
А может, она права? Носила бы я эту шубу, ходила бы в ней к остановке, и не было бы ничего. Может, я и правда жадная? Пятьдесят четыре года, сижу ночью на кухне и пересчитываю ковёр и сервиз. Из-за ковра рушить всё, что было? А что было-то?
Папа говорил: каблук сначала обстучи, потом клей, иначе отвалится в первую же лужу. Он вообще много чего знал про обувь и почти ничего не говорил про людей. Мама над ним смеялась, что он с ботинками разговаривает больше, чем с ней. Впрочем, не о том речь.
Утром позвонила свекровь.
– Олег мне всё рассказал. Что ты ему скандал устроила из-за денег.
– Зоя Никитична, вы получили шубу. И деньги за неё тоже получили.
– Я своё получила. И остальное получу. Он мой сын, Антонина. Прописан он у меня. А тебе он кто? Штамп в паспорте?
Она положила трубку. Я посмотрела на тетрадный лист, который так и лежал на столе с понедельника, и поняла, что отдам ей всё. Всё, что она дарила. Именно всё.
Сразу я не могла. Варе, дочери, тридцать, она кассир на вокзале, работает сутками, и раньше субботы вырваться не получалось. А одна я бы стиральную машину не отключила, да и не хотела, чтобы потом говорили, что я сделала всё тайком. Ещё мне нужна была бумага: в тот же день я сходила в банк и попросила справку о своих переводах на счёт Олега. Операционистка с заклеенным пластырем пальцем распечатала её быстро, поставила печать. Зачем она мне, я сама толком не понимала. Наверное, чтобы было что положить на стол, если меня ещё раз при людях назовут воровкой.
Варе я позвонила вечером.
– Мам, только не горячись. Ты уверена? Это же папа.
– Он сам сказал: отдай маме, что просит.
– Он про кастрюли говорил.
– А она про всё, что дарила.
Варя долго дышала в трубку. Потом сказала, что приедет в субботу с утра, а Тимошу оставит у соседки.
Олег всю неделю брал ночные смены, дома только спал. Я заказала на субботу грузовую «Газель» с грузчиками. Купила у Гульнариного поставщика пустые коробки. По вечерам, пока он был на комбинате, складывала в них сервиз, плед, прищепки. И его рубашки, свитера, зимние ботинки, бритву.
В пятницу ночью я взяла ручку и дописала на обороте свекровиного листа ещё один пункт. Своим почерком, совсем не круглым.
Пункт двадцать четвёртый
Олег вернулся со смены в девятом часу утра. «Газель» уже стояла у подъезда, грузчики выносили стиральную машину, Варя придерживала дверь. Ковёр, скатанный и перетянутый бечёвкой, лежал на лестничной площадке. Олег постоял, посмотрел и выдохнул.
– Ну наконец-то. Давно бы так.
– Поедешь с нами? – я застёгивала куртку. – Маме всё по списку сдать надо. Она же считает.
– Поеду, конечно.
Он поехал следом на своей машине. Я сидела в кабине рядом с водителем, у которого на кисти синела старая наколка с чужим женским именем. Мы молчали всю дорогу через мост.
Свекровь встретила нас в дверях, с листом и карандашом. Грузчики носили, она ставила галочки. Стиральная машина. Ковёр. Плед. Сервиз. Чашки она пересчитала дважды.
– Одиннадцать. Где двенадцатая?
– Не знаю, Зоя Никитична. Все, какие были.
Она поджала губы и поставила галочку с вопросом. Соседка с её площадки вышла с мусорным ведром и так и осталась стоять у своей двери, ведро в руке.
Потом грузчики внесли две спортивные сумки. Зимнюю куртку на плечиках. Чехол с удочками. Ящик с инструментами, на крышке которого Олег когда-то выжег свои инициалы. Свекровь подняла карандаш.
– Это что?
Я протянула ей её же лист, перевёрнутый. Она прочитала, и губы у неё шевелились, а звука не было. Тогда я сказала вслух, чтобы слышали все: и Олег, и Варя, и соседка с ведром.
– Пункт двадцать четвёртый. На нашей свадьбе вы встали и сказали: «Дарю тебе своего сына». При всех гостях. Вы просили вернуть всё, что дарили. Я возвращаю. Прописан он у вас, угол у мужика должен быть свой – вы сами так хотели.
Карандаш выпал у неё из пальцев и покатился под обувницу. Свекровь опустилась на эту обувницу, открыла рот и ничего не сказала. Считать она умела. А тут не сосчиталось.
Олег стоял в коридоре между своими сумками и стиральной машиной.
– Тонь. Ты чего. Давай без этого.
– Давай, – я кивнула. – Без этого. Поживи у мамы, раз ты на её стороне. Ключи от квартиры у тебя остались, замок я не меняла. Захочешь поговорить – приходи. Один. Без списка.
– Тонь, столько лет. Из-за кастрюль?
– Не из-за кастрюль. Из-за того, что ты маме деньги с ванной отдал и меня даже не спросил.
– Я верну.
– Вернёшь – тогда и поговорим.
Он открыл рот, посмотрел на мать, потом на соседку с ведром и закрыл.
Грузчик, ставя ковёр к стене, задел штору на балконной двери в кухне. Штора отъехала. Дверь была подпёрта папиной лапой. Чугунной, на три рожка, с облупленной чёрной краской.
– Выкинули, значит, – сказала я.
Свекровь не ответила. Я прошла на кухню, взяла лапу обеими руками, она оказалась тяжелее, чем я помнила, и вышла с ней мимо Олега. Он посторонился.
***
На десятый день выпал первый снег. Я шла к остановке в старом пуховике и думала, что шубы у меня теперь нет и не будет.
Олег живёт у матери. Не звонит. Один раз, пока я была в будке, он заходил домой своим ключом, забрал зимние сапоги и оставил в раковине немытую кружку. Свекровь рассказала про «Газель» всей родне и половине рынка: на прошлой неделе незнакомая женщина отдала мне сапоги в ремонт и спросила, не я ли та самая, что мужа по описи сдала. Стираю я теперь в прачечной самообслуживания за рынком, ванную мы так и не сделали, а пятьдесят пять тысяч, судя по всему, уже потрачены. Тимоша спросил, правда ли, что дедушка теперь живёт у прабабушки насовсем. Я не знала, что ответить.
Гульнара, когда я рассказала ей всё у будки, долго качала головой.
– Я тебе так скажу: свекровь своё получила, а сына ей отдавать не надо было. Она его теперь не вернёт, хоть ты что.
Свекровь позвонила один раз, только чтобы сказать, что двенадцатая чашка так и не нашлась. Я перерыла сервант, антресоли и балкон. Чашки нигде нет. Куда она делась, я не знаю до сих пор.
Варя помогает, приезжает с Тимошей по выходным, но однажды, уже в дверях, не выдержала:
– Мам, ну папу-то зачем при грузчиках? Как холодильник, по описи.
Папина лапа стоит теперь в прихожей, на полке, где раньше стояли его ботинки.
«Живи на свои копейки, нищебродка, а к моим деньгам не смей прикасаться!» — рявкнул муж. Через 5 минут он на коленях умолял её остаться