– Код я ему дал, – сказал Виктор и поставил передо мной тарелку с макаронами. – На пару ночей. Чего ты так смотришь?
Я смотрела мимо тарелки. Минуту назад я рассказала, что утром в мастерской на моём раскройном столе лежали чужие куски кожи, пахло клеем, а на оверлоке стояла чужая катушка. Мастерская у меня маленькая, на первом этаже соседнего дома: два стола, промышленная машинка, оверлок, манекен в углу. Помещение оформлено на меня задолго до Виктора. Над дверью камера, на двери кодовый замок, и в приложении пишется каждый вход. Поставила после того, как в пассаже у соседа вынесли две машинки.
– Кому дал? – спросила я.
– Денису. Кому же ещё.
Денис – сын Виктора, ему двадцать девять. Мы расписались четыре месяца назад, мне пятьдесят четыре, Виктору пятьдесят семь, и за это время я видела парня раза два, оба раза за столом у Галины, сестры Виктора. Здоровался, тарелку за собой уносил. Плохого про него сказать не могла. До этого вечера.
Я открыла журнал замка и положила телефон рядом с макаронами.
– Давай по порядку. Вторник, сорок минут первого. Четверг, около часа. Суббота. Воскресенье, в десять минут четвёртого. Четыре ночи за неделю, Витя. Это не пара.
– Ну чего ты начинаешь, – он сел напротив и потёр шею. – У него склад закрыли. Днём курьером бегает, а ночью шьёт ремни и чехлы на заказ. Где ему шить? У хозяйки в комнате одна розетка, и та на кухне.
– Пусть шьёт там, где у него розетка.
– Лида, он же не воровать приходит.
– Он приходит ночью туда, куда я его не звала. А ты меня не спросил.
– Я должен был спрашивать? Ты мне сама код дала.
– Чтобы ты занёс обед, если я на примерке. Не чтобы ты раздавал.
– Позвони ему сама, – он отодвинул свою тарелку. – Только не сегодня. Одиннадцатый час.
– В час ночи в мою мастерскую можно, а позвонить в одиннадцать нельзя?
Он не ответил. Про ножницы я говорить не собиралась, но сказала. Их мне отдала мастер, у которой я училась: тяжёлые, с чёрными ручками, ткань режут как воду. Бумагу ими не режет никто, даже я. Утром они лежали на подоконнике лезвиями вверх, и на одном лезвии засохла серая лепёшка клея. Я скоблила её ногтем, пока палец не заныл.
– Ножницы мои тоже брал. Клеем измазал.
– Они же просто ножницы, – сказал Виктор.
Вилка соскользнула с края тарелки и упала на пол. Поднимать я не стала.
***
В среду, в десять утра, замок запиликал, и в мастерскую вошёл Денис: куртка нараспашку, рюкзак на одном плече, лицо человека, которого сейчас простят. При свете он оказался высоким, сутулым и совсем мальчишкой. Это раздражало.
– Тётя Лида, – он даже не удивился. – Вы чего так рано? Я ремни забрать.
– Я здесь с девяти, как каждый день. Ночью ты тут шил?
– Ну, шил. Да это на пару дней, тётя Лида, ну по-людски. Заказ сдать надо, а дома одна розетка и хозяйка орёт.
– Отец сказал, склад закрыли.
– Закрыли. Всех подряд. – Он пожал плечом. – Я не жалуюсь, я работаю. Просто места нет.
Мне стало неловко, и я разозлилась на эту неловкость.
– Место ищи не у меня. До пятницы вынесешь всё: кожу, клей, катушки. Ночью сюда больше не заходишь.
– Да я аккуратно.
– Ножницы мои брал?
Он отвёл глаза и посмотрел на манекен.
– Брал. Нитку обрезать. Положил на подоконник, чтоб не потерять.
– Лезвием вверх. С клеем.
– Да я не знал, что они у вас как иконы. – Он хмыкнул и кивнул на оверлок. – Вы не обижайтесь, но ночью у вас станки всё равно стоят. Жалко ведь.
– Они стоят, потому что я сплю.
Он засмеялся, коротко, без злости. Сгрёб в рюкзак полоски кожи, тюбик клея, две катушки, остальное оставил на подоконнике: потом заберу. Я смотрела ему в спину и думала, что наглым его не назовёшь. Растерянный. Это хуже: на растерянных не накричишь.
За стеной у соседки-парикмахера ревел фен, и пахло горелыми волосами. Я два раза протёрла стол спиртом и снова соскребла остатки клея с подоконника. Никакой беды, если честно, не случилось. А хотелось отмыть руки по локоть.
В четверг ночью телефон на тумбочке коротко пискнул. Я взяла его, не открывая глаз, и прочитала: вход, гость, без десяти два. Виктор спал на боку и ничего не слышал.
Условия на одну страницу
Утром в пятницу я положила телефон перед Виктором, пока он ещё жевал бутерброд.
– Сегодня ночью. Без десяти два.
– Он остальное забирал, – сказал Виктор, не поднимая глаз.
– Остальное до сих пор лежит на подоконнике. Я смотрела по дороге.
Он положил бутерброд.
– Ну чего ты начинаешь. Что ты хочешь, чтобы я сына выгнал?
– Я хочу, чтобы он не входил ночью. И предлагаю по-хорошему, давай по порядку. Воскресенье, с девяти до шести, когда мастерская закрыта. Мои нитки и мои ножницы не трогает. Постоянного кода не получает: открываю я. Условия письменно, одна страница.
– Как арендатору, – сказал он.
– Как человеку, который работает в чужом помещении.
Виктор снял очки и долго тёр переносицу. Когда заговорил, голос у него сел.
– Мать его уехала, когда ему было четырнадцать. Живёт в другом городе, звонит на день рождения, и то не каждый год. Я один его тянул. А теперь ему двадцать девять, и у него ни угла, ни станка. Мне перед ним стыдно, Лида. Понимаешь? Стыдно. А ты мне про клей.
Я хотела сказать что-нибудь злое и не сказала. Ему было плохо по-настоящему, это видно даже тому, кто на него сердится: плечи ходили вверх-вниз, как при одышке.
– Тебе стыдно перед ним, – сказала я. – Так отдай ему свою кладовку. Там розетка есть.
– В кладовке сырость.
– Вот видишь.
Он не засмеялся. Я тоже.
– Тогда пусть звонит мне сам, не через тебя. Он взрослый, я взрослая.
– Скажу ему.
– Когда?
– Сегодня. Вечером.
Вечером он ничего не сказал, а я не напомнила: хотела посмотреть, скажет ли сам. По дороге в мастерскую я зашла в хозяйственный и купила небольшой ящик с ключом. Ножницы, мерки и блокнот перекочевали туда. Продавец спросил, от кого прячу. Я ответила: от своих. Он кивнул, как будто так и надо.
***
Условия я набрала в тот же вечер и отправила Денису в мессенджер, как привыкла писать заказчицам: когда, чьё, что нельзя. В субботу пришло голосовое. Короткое, но я слушала его три раза, потому что с первого не поверила интонации.
– Тётя Лида, воскресенье мне не вариант, у меня заказ к понедельнику. А ночью быстрее, никто не мешает. Да это на пару дней, вы же не будете из этого делать, а? Днём у вас почти никого. Ну сколько там заказов в неделю, два? Станки простаивают, а так хоть польза. Ну по-людски.
Я открыла блокнот. Это толстая тетрадь в клетку, куда я записываю всё: мерки, предоплаты, сроки. На неделю там было шесть записей: два пальто, шторы в детскую, подшивки, чехол на диван. Одна запись обведена красным: пальто Зои Павловны. Ей шестьдесят два, и она ждёт это пальто с прошлой зимы, потому что старые я перешивала вдоль и поперёк и сама отказалась перешивать ещё раз. Ткань цвета овсянки, шерсть с кашемиром. Самая дорогая работа за осень. Сдача в пятницу на следующей неделе.
«Сколько там заказов, два». Цифру он придумал сам, а обидно стало мне за тетрадь.
В воскресенье в десять я пришла в мастерскую. Он уже сидел за столом, разложив кожу, в наушниках, и поднял на меня глаза не сразу. Я подошла к манекену, на котором висело пальто, ещё без рукавов, и выпрямила подол.
– Что вы тут шьёте? – Денис вынул один наушник. – Пальто? Ну вы даёте. На одну бабушку у вас целый месяц уходит? Я за три дня ремень делаю.
– Ремень не пальто.
– А деньги те же. Вы не обижайтесь, тётя Лида. Иногда смотришь и думаешь: люди тратят жизнь на такое.
– Люди платят, – сказала я. – Иногда даже по-честному. Каждый твой приход только с моего ведома. Каждый. Это понятно?
– Да, да. – Он вставил наушник обратно.
Я постояла ещё минуту у манекена. Выкройка пальто лежала на столе под его локтем, и я молча переложила её на подоконник. Он этого не заметил. Или сделал вид, что не заметил, и это было ещё обиднее.
Не помню, во сколько он ушёл. Помню, что кожаные обрезки остались на полу, и подметала я сама.
Ужинали мы с Виктором, как соседи по купе: передавали хлеб и называли друг друга по имени. Он спросил, остыла ли я. Я ответила, что нет.
В ночь на понедельник замок пискнул опять. Шестой раз по моему счёту, и страница с условиями, судя по всему, Денису была уже не нужна.
Что висело на манекене
В понедельник я пришла к девяти и первым делом посмотрела на манекен. Пальто висело ровно, плечики расправлены, воротник уложен по шву. Слишком ровно. Мои вещи висят чуть набок, это я знаю за собой.
Я подошла поправить подол, и пальцы наткнулись на жирное.
На левой полочке, от груди почти до подола, расплылось серое пятно размером с блюдце, а рядом отпечаток чужих пальцев. Уже схватилось. Шерсть с кашемиром такого не прощает, химчистка только размажет. Я стояла и держала подол двумя руками, и мне некуда было его положить.
Потом пошла к ноутбуку. Запись с камеры хранится неделю. Я промотала до воскресной ночи: картинка серая, но всё видно.
Без двадцати час Денис снял пальто с манекена и бросил на край раскройного стола: ему нужно было место под кожу. Через пять минут поставил на тот же край банку с клеем. Банка поехала, он поймал её, но кольцо на ткани уже осталось. Минуту смотрел на пятно, потёр рукавом и сделал только хуже. Потом оглянулся на дверь, повесил пальто обратно, поправил плечики, одёрнул полы. Аккуратно. Чтобы не бросилось в глаза.
Остальное я смотрела на ускорении. Он шил до четырёх, потом достал из угла рулон подкладки и отрезал себе кусок, отмерив по руке, как отмеряют колбасу. Я измерила остаток рулона: не хватало трёх метров. В ящике лежали четыре пустые катушки моей нитки, смотанные до самого картона.
Я сфотографировала пятно с линейкой рядом. Скопировала запись на флешку. Сняла экран журнала замка. Потом села на табуретку и посчитала в блокноте, как считала бы чужой заказ. Новый отрез на полочку и подол, девять тысяч. Подкладка и катушки, ещё три. Итого двенадцать, и это без двух вечеров, которые нужны мне для сна. А красный кружок стоит на пятнице.
Виктор не брал трубку: у него были разгрузки. Тогда я набрала Галину. Ей шестьдесят, и она до сих пор командует братом так, будто ему десять. Другого способа достать его среди дня я не придумала.
– Не раздувай, – сказала Галина, выслушав меня до половины. – Дениска сказал, что пальто повесил аккуратно. А пятнышко отстирается.
Я отняла трубку от уха и посмотрела на неё. Про пальто я не сказала ни слова. Я говорила про ночи и про код.
– Какое пальто, Галя?
В трубке стало слышно холодильник на её кухне.
– Ну. Он мне звонил ночью. Расстроенный был.
– В какую ночь?
– В ту. После воскресенья.
– А Виктору почему не сказала?
– Не хотела разжигать. Думала, сами договоритесь. Лида, не раздувай, я тебя прошу.
Я сказала «спасибо» и отключилась. Значит, она знала с той самой минуты. А я бы не узнала, если бы не камера над дверью.
Виктор пришёл вечером. Я включила ему запись. Он смотрел, как его сын одёргивает полы, и лицо у него было как у мальчишки, пойманного в чужом саду.
– Про пальто я не знал, – сказал он. Потом, секунды через две, как будто ловил мяч: – Ну чего ты начинаешь. Он же сестре признался, значит, совесть есть.
– Давай по порядку. Совесть есть, пятно есть, срок пятница. Когда он заплатит?
– Как будет работа.
– А она будет?
Он не ответил.
***
Менять код я не спешила по скучной причине. Его знали Зоя Павловна и ещё две клиентки, которым я разрешила забирать готовое, если меня нет на месте. Каждой нужно было сказать заранее, а я собирала запись и ждала, что Денис ответит на мою страницу. Во вторник я объехала три магазина, нашла такой же отрез, взяла чек и шила до темноты.
Ночью не спалось. Я лежала и ругала себя. Взрослый мужчина без работы, а я меряю его катушками. Может, я мелочная? Может, не умею прощать? Что мне эти метры подкладки, купила бы ещё. Дура я, что ли. Набрала Денису: «Приходи, забирай всё, код не меняю». Стёрла. Написала Виктору «прости» и тоже стёрла, потому что не смогла бы сказать, за что.
Вспомнила маму: в деревне она гоняла мальчишек от яблони на всю улицу, а потом сама же выносила им ведро. Впрочем, не о том речь.
К тому времени я уже сидела на кухне в темноте, чтобы не будить Виктора, и чай остыл. В десять минут четвёртого телефон пискнул. Вход. Гость. Седьмая ночь.
Палец завис над кнопкой «сменить код» и висел там, пока не щёлкнул холодильник. Потом я нажала. Новый код придумала сразу, ничего не загадывая, и отправила его только трём клиенткам. Виктору нет.
Утром в чате «Родня» меня ждало сообщение от Галины. Про меня.
Счёт для всей родни
В чате «Родня» сидело девять человек: Виктор, Галина с мужем и дочкой, тётя Виктора, двое двоюродных и ещё двое, с которыми я здоровалась раз в год. Галина написала в семь утра: «Лидочка расстроилась из-за пятнышка на пальто. Дениска без работы, давайте не будем раздувать. Витя, ты ей скажи». Под сообщением стоял палец вверх от Виктора. Ночью он спал рядом, а в семь утра уже ставил палец.
Потом пришло сообщение лично мне: «Лида, код не подходит, обед тебе принёс». Я ответила: «Оставь у двери».
Бесплатная консультация при районной администрации бывает по средам, и очередь там тихая. Передо мной сидела женщина с кастрюлей на коленях, зачем с кастрюлей, не знаю. Юрист оказалась моей ровесницей. На столе у неё лежала чужая детская варежка.
– Претензия письменная, – сказала она, выслушав меня. – Что случилось, сумма, срок ответа, что будет дальше. Срок десять дней. Не ответит – заявление мировому судье, с чеками и записью.
– А если я эти бумаги родне покажу?
– Документы показать можно. Назвать человека вором или хулиганом нельзя. Пишите только факты.
Претензию я напечатала вечером на кухне. Дата, время, пятно, подкладка, катушки, чеки, срок до конца следующей недели. Ни одного прилагательного. Перечитала, нет ли там слов, от которых юрист предостерегала. Не было. Было тошно, если честно.
Потом открыла чат и выложила четыре файла: претензию, два чека и фото пятна с линейкой. Подписала одной строкой: «Это ответ на сообщение Галины. Всё по фактам, обсуждать необязательно».
Первой ответила тётя Виктора: «Господи». Больше никто. Галина прочитала и вышла из чата.
Виктор нашёл меня на балконе, я там стояла минут десять, хотя было холодно.
– Ты поставил палец, – сказала я. – Утром. Под её сообщением.
– Рукой попал.
– Витя.
– Ну попал. Какая разница. – Голос опять просел. – Ты хоть понимаешь, что теперь скажут Денису? Что мачеха его сдала всей родне.
– А мне что сказать, когда ты ставишь палец?
Он ушёл с балкона в комнату.
В десять вечера позвонили в дверь. Открыл Виктор. На коврике стоял Денис с телефоном в руке и читал мою претензию, шевеля губами. Дочитал. Поднял глаза.
– Тётя Лида. Там вся родня.
Больше он ничего не сказал. Достал из кармана катушку с остатком моей нитки, положил на тумбочку в прихожей и смотрел на сумму в телефоне, пока экран не погас.
– Откуда столько?
Я показала чеки. Он прочитал и кивнул.
– Ты хотя бы мне сначала сказала, – вмешался Виктор из коридора.
– Тебе я сказала в понедельник. Показала запись. Ты ответил, что он заплатит, когда будет работа.
– Я думал, ты остынешь.
– А я не остыла.
Денис ушёл, не прощаясь. Виктор потоптался в прихожей и ушёл на балкон. Я убрала катушку в ящик, в тот самый, с ключом.
***
К следующей пятнице пальто было готово. Денис перевёл пять тысяч с припиской «остальное частями до конца месяца» и больше не писал. Где он шьёт по ночам теперь, я не знаю.
Виктор остался, но по выходным ездит к Галине один, с ночёвкой, «подышать». Дома говорит со мной про ужин и про погоду. Кода от мастерской он не просил, и я не предлагала.
Один раз я застала его у двери мастерской с контейнером в руках: постучал, как чужой. Я взяла контейнер, поблагодарила. Он постоял и пошёл обратно по двору, ссутулившись, и мне вдруг захотелось окликнуть его, но я не окликнула.
Пальто я сшила заново за два вечера, и вышло лучше первого. Зоя Павловна примерила, поправила на воротнике брошку-божью коровку и спросила, видно ли шов.
– Видно, – сказала я. – Если знать, где искать.
– А пятно было большое?
– Вот такое. За свой счёт перешила. Взыщу потом.
– Это правильно, голубушка, – сказала она, но смотрела не на меня, а на шов. Расплатилась, поблагодарила. На зиму не записалась и так и не перезвонила.
В субботу Галина прислала мне голосовое отдельно от чата. Я включила его на кухне.
– Цирк из-за пятнышка устроила. Родню на весь чат выставила.
Ножницы теперь лежат у меня в сумке, в чехле, и ночуют дома.
«Либо дарственная на имя матери будет у меня в руках, либо в субботу в ЗАГС я не пойду», — отрезал он.