Супруги разговаривали шёпотом. Опять. Лежали в темноте под одним одеялом, и обсуждали что-то совсем простое — куда поехать в выходные, нужно ли купить новый чайник, — но говорили вполголоса, почти беззвучно, придвинувшись друг к другу близко-близко. Потому что стены в квартире были тонкие, а в соседней комнате спала — или не спала, поди разбери — Ирина Анатольевна. И всё, что говорилось в их комнате громче шёпота, наутро становилось предметом обсуждения за завтраком.
— Василиса, ну давай в субботу к реке съездим, — еле слышно предложил Роман. — Шашлык, то-сё. Погоду обещают хорошую.
— Давай, — так же тихо отозвалась Василиса. — Только давай вдвоём. Просто мы вдвоём.
Роман помолчал. В темноте было слышно, как он вздыхает.
— Ну мама же обидится, если узнает, что мы без неё. Скажет, бросили старуху.
И Василиса не ответила. Просто отвернулась к стене, натянула одеяло повыше и закрыла глаза. Сколько раз уже так было — стоило ей сказать «вдвоём», и тут же откуда-то возникала мама, которая обидится, расстроится, останется одна. Будто у Василисы не было права хотя бы один выходной провести наедине с собственным мужем.
Замуж за Романа она вышла два года назад. Свадьба была весёлая, шумная, с тамадой и тостами, и Василиса в тот день была так счастлива, что не задумалась о простой вещи — о том, что переезжает не просто к мужу, а в квартиру его матери. Квартира в спальном районе, где Роман прожил всю жизнь и где Ирина Анатольевна была полновластной хозяйкой каждого квадратного метра.
Поначалу Василиса убеждала себя, что это временно. Поживём, накопим, разъедемся. Что молодым, конечно, лучше отдельно, но и со свекровью можно ужиться, если по-доброму, если с уважением. Василиса умела по-доброму. Она была не из тех, кто лезет на рожон, — наоборот, мягкая, терпеливая, привыкшая сглаживать, уступать, искать общий язык. Работала бухгалтером в небольшой фирме, и эта профессия как нельзя лучше отражала её характер: всё разложить по полочкам, свести концы с концами, никаких резких движений.
Только вот ужиться по-доброму не выходило. Потому что Ирина Анатольевна понимала совместную жизнь по-своему — как полный и безраздельный контроль.
Контроль начинался с самого утра и не заканчивался никогда. Стоило Василисе вернуться из магазина, как свекровь была тут как тут — у порога, заглядывала в пакеты.
— Ну-ка, что взяла? — Ирина Анатольевна доставала покупки одну за другой, разглядывала, будто на таможне. — Творог опять этот? Я ж тебе говорила, бери на рынке, а не в магазине, в магазине одна химия. Сыр зачем такой дорогой? Можно ж было подешевле. Васенька, деньги-то считать надо, не свои тратишь, между прочим, общие.
Общие. Это слово Ирина Анатольевна любила особенно. Всё в доме было общим — холодильник, кастрюли, диван, телевизор, и даже, как иногда казалось Василисе, её собственный брак был общим, на троих.
Вечером свекровь инспектировала ужин.
— Это что у нас сегодня? Курица? Опять? Рома же не любит сухую грудку, я тебе сто раз говорила, бери бедрышки. Дай-ка я посолю, ты вечно недосаливаешь. И что это за гарнир, рис? Роме надо картошечку, он с детства картошку любит. Ты бы спрашивала у меня, я-то его тридцать восемь лет кормлю, знаю, что он любит.
Василиса стояла у плиты с лопаткой в руке и молча слушала. Возражать было бесполезно — любое возражение превращалось в обиду, а обида Ирины Анатольевны была инструментом тонким и безотказным. Поджатые губы, тяжёлые вздохи, «ну конечно, кто я тут такая, моё дело маленькое» — и через полчаса уже Роман подходил к жене и шептал: ну зачем ты маму расстроила, она же от души.
От души. Всё было от души. И когда свекровь спрашивала, куда это они собрались в субботу. И когда выясняла, сколько Роман получил премию. И когда вставала в дверях их комнаты с вопросом, о чём это молодёжь там шепчется. Всё — от чистого, любящего материнского сердца, которое почему-то не оставляло Василисе ни сантиметра воздуха.
В какой-то момент Василиса поняла страшную для себя вещь: она в этом доме не жена. Она — гостья. Постоянная, надоевшая гостья в собственном браке, которую терпят из вежливости, но настоящая хозяйка тут другая.
И тогда Василиса решилась на разговор.
Выбрала вечер, когда Ирина Анатольевна ушла к соседке играть в лото — единственные два часа в неделю, когда квартира принадлежала им. Села напротив Романа, выключила телевизор, взяла мужа за руки.
— Рома. Нам надо поговорить. Серьёзно.
— О чём? — Роман сразу напрягся, будто почуял неладное.
— О нас. О том, как мы живём. — Василиса говорила мягко, без напора, как умела. — Рома, я больше так не могу. Понимаешь? Я тебя люблю, я хочу быть твоей женой. А получается, что я не жена, а так, при квартире. Твоя мама решает, что мы едим, куда ходим, на что тратим. Она заходит к нам в комнату без стука. Мы с тобой шепчемся по ночам, как подростки, которые боятся, что родители услышат. Это же ненормально, Рома.
Роман высвободил руки, потёр лицо ладонями.
— Вася, ну ты опять. Мама просто заботится. Она привыкла так. Всю жизнь же одна меня растила, отца-то не было. Куда я её дену?
— Я не говорю никуда её девать. Я говорю — давай жить отдельно. Снимем квартиру или ипотеку возьмём. Будем сами по себе, своей семьёй. А к маме будем в гости ходить, помогать, всё как положено. Просто отдельно.
— Отдельно. — Роман произнёс это слово так, будто пробовал на вкус что-то горькое. — Василиса, ты вообще представляешь, сколько это денег? Съём — это минимум тысяч сорок в месяц на нормальную квартиру. Плюс коммуналка. Плюс ипотека потом, если брать. Это ж в долги влезать на двадцать лет. А тут у нас крыша над головой бесплатно. Зачем платить, когда можно так жить?
— Затем, что я хочу свой дом, Рома. Не бесплатный. Свой.
Роман не ответил. Встал, включил телевизор обратно, и Василиса поняла, что на сегодня разговор окончен. Но она не расстроилась — точнее, не позволила себе расстроиться. Она знала, что один разговор ничего не решит. И знала, что будет возвращаться к нему снова. И снова. Столько, сколько понадобится.
А пока жизнь шла своим чередом, и контроль свекрови никуда не девался. Однажды Василиса с Романом собрались в кино — просто в кино, вдвоём, в кои-то веки. Уже оделись, уже стояли в прихожей, когда из комнаты вышла Ирина Анатольевна.
— Это куда вы намылились?
— В кино, мама.
— В кино? А чего меня не зовёте? Я что, не человек? Мне с вами нельзя? — Свекровь уже доставала из шкафа кофту. — Подождите, я соберусь. Что там идёт-то? Надеюсь, не стрелялка какая-нибудь, я этого не люблю.
И вот они уже шли в кино втроём. И в кафе после сидели втроём. И весь вечер, который Василиса так хотела провести наедине с мужем, превратился в очередной семейный выход под бессменным руководством Ирины Анатольевны, которая и фильм выбрала, и столик, и что заказать посоветовала.
В машине по дороге домой Василиса смотрела в окно на проплывающие фонари и молчала. Роман искоса поглядывал на жену.
— Ну ты чего надулась?
— Я не надулась.
— Надулась. Из-за мамы опять?
— Рома, — Василиса повернулась к мужу. — Я просто хотела побыть с тобой. Один вечер. Вдвоём. Это что, так много?
Роман сжал руль и ничего не сказал. Но Василиса заметила — что-то в его лице дрогнуло. Может, впервые он услышал не упрёк, а просто усталость. Просто грусть жены, которая хочет так мало и не может получить даже этого.
Ирина Анатольевна, со своей стороны, и мысли не допускала, что в их жизни что-то не так. Наоборот — она искренне считала, что устроила всё наилучшим образом. Как-то за чаем, когда Романа не было дома, свекровь разоткровенничалась.
— Вот ты, Васенька, может, думаешь, я вам мешаю, — начала Ирина Анатольевна, помешивая ложечкой в чашке. — А я ж как лучше. Вместе жить — оно ж выгоднее всего. И Рома при мне, под присмотром, я всегда знаю, что он сыт, обстиран, что с ним всё хорошо. И деньги на ветер не летят, на съём этот ваш дурацкий. Вон, у Зинки сын снимает — так они с женой как нищие живут, всё в аренду отдают. А мой при мне как сыр в масле. Чего ещё надо?
— Ирина Анатольевна, — осторожно сказала Василиса. — А может, мы с Ромой хотим сами по себе? Своей семьёй?
— Какой такой своей? — свекровь даже чашку отставила. — Вы и так семья. Со мной. Я ж не чужая. Я мать. Куда вы без меня-то? Пропадёте. Нет уж, вместе оно надёжнее. И не выдумывай ты ерунды, Василиса. Живёте на всём готовом, радоваться надо.
Василиса не стала спорить. Допила чай, поблагодарила, ушла на кухню мыть посуду. Но про себя твёрдо решила: всё. Хватит. Это не её жизнь. Это жизнь, которую за неё придумала Ирина Анатольевна, и в этой жизни для Василисы отведена роль бесплатной прислуги при любимом сыночке.
С того дня Василиса начала действовать иначе. Не уговорами — расчётами. Она была бухгалтером, и цифры были её родным языком, на котором она умела говорить убедительно.
Однажды вечером она разложила перед Романом распечатки. Аккуратные таблицы, колонки, итоги.
— Смотри, Рома. Я всё посчитала. Вот аренда однушки в нормальном районе — тридцать пять тысяч. Вот коммуналка — ещё тысяч пять. Итого сорок. У тебя зарплата шестьдесят, у меня сорок пять. Вместе сто пять. Сорок на жильё, остаётся шестьдесят пять на жизнь вдвоём. Прожить можно спокойно, я всё расписала — еда, транспорт, всё.
Роман придвинулся, разглядывая цифры. Он привык доверять Василисиным расчётам — она никогда не ошибалась в деньгах.
— А ипотека? — спросил он. — Ты ж про ипотеку говорила.
— И про ипотеку посчитала. Смотри. Если взять однокомнатную на окраине, вот примерно такая цена. Первоначальный взнос у нас есть — я копила два года, отложила почти на взнос. Платёж по ипотеке выходит даже меньше аренды — тысяч тридцать. И это уже своё, понимаешь? Не чужому дяде платим, а за свою квартиру. Через двадцать лет она наша. Полностью наша, Рома.
Роман долго молчал, водя пальцем по строчкам таблицы.
— Тридцать тысяч в месяц, — пробормотал он. — Двадцать лет…
— Зато своё. Зато мы хозяева. Зато никто не будет заходить к нам без стука и говорить, какую курицу покупать.
Роман поднял глаза на жену. И Василиса увидела в них что-то новое — не страх, не привычное «мама обидится», а что-то похожее на понимание. Будто он впервые посмотрел на её просьбу не как на каприз избалованной жены, а как на то, чем она была на самом деле, — как на отчаянную попытку получить право на собственную жизнь.
— Я подумаю, — сказал Роман. И это было уже не отмахивание. Это было настоящее «подумаю».
Месяцы шли. Василиса не давила, не устраивала сцен, не ставила ультиматумов. Она просто время от времени, спокойно, мягко, возвращала Романа к этой мысли. Показывала новые объявления о квартирах. Рассказывала, как было бы здорово иметь свою кухню, где она расставит всё по-своему. Как они купят тот самый чайник, о котором шептались ночью, и никто не скажет, что он слишком дорогой. Как будут просыпаться в выходной и никуда не торопиться, и завтракать вдвоём, и говорить в полный голос.
И капля за каплей это работало. Роман менялся. Всё чаще он сам заговаривал о квартирах, сам приносил какие-то распечатки, сам прикидывал, в каком банке выгоднее ставка. Он начал понимать, что жена устала молчать. Что она не хочет больше жить в подчинении. Что за её тихим терпением стоит не слабость, а сила — та самая сила, которая не кричит, но и не сдаётся.
И в один вечер, когда они снова лежали в темноте и шептались, Роман вдруг сказал — не шёпотом даже, а нормальным голосом, будто ему стало всё равно, услышит мама или нет:
— Давай возьмём ипотеку. Вместе. Я согласен.
Василиса приподнялась на локте, всматриваясь в темноте в лицо мужа.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда. — Роман нашёл в темноте её руку, сжал. — Ты права, Василиса. Давно права. Я хочу нормальную семью. С тобой. Свою.
И Василиса, вместо того чтобы что-то ответить, просто уткнулась лицом ему в плечо, и плечи её мелко вздрагивали, но это были хорошие слёзы, светлые. Два года она ждала этих слов. Два года.
Они начали действовать. Тихо, осторожно, как заговорщики. Собирали документы — справки о доходах, выписки, копии. Ездили в банк в обеденные перерывы, чтобы не вызвать подозрений. Смотрели квартиры по выходным, говоря Ирине Анатольевне, что едут «по делам». Василиса вела всю бумажную часть — это было её, родное, и она с упоением раскладывала по папкам справки и договоры, чувствуя, как с каждым документом приближается их свобода.
Роман просил матери пока ни о чём не говорить.
— Понимаешь, — объяснял он Василисе, — если мама раньше времени узнает, она такое устроит. Начнёт давить, плакать, за сердце хвататься. И я… я боюсь, что снова поведусь. Я себя знаю. Давай оформим всё, а потом уже поставим перед фактом.
Василиса видела этот страх. Видела, как взрослый мужчина боится собственной матери, как мальчишка. Но не осуждала — понимала, что за тридцать восемь лет привычка слушаться въелась глубоко, и выкорчевать её за один день нельзя. Главное, что Роман делал шаг. Пусть с оглядкой, пусть с дрожью, но делал. И она не отступала, держала его за руку на каждом этом шаге.
Они почти всё успели. Документы были собраны, заявка в банк подана, оставалось дождаться одобрения и выбрать окончательно квартиру. Ещё бы пара недель — и можно было бы ставить Ирину Анатольевну перед фактом.
Но свекровь узнала раньше.
Как именно — Василиса так до конца и не поняла. То ли наткнулась на папку с документами, то ли подслушала телефонный разговор Романа с банком, то ли просто материнским чутьём уловила, что в доме что-то затевается за её спиной. Так или иначе, в один вечер, когда Василиса с Романом сидели в своей комнате и обсуждали последнюю из присмотренных квартир, дверь распахнулась без стука.
На пороге стояла Ирина Анатольевна. И по её лицу — по тому, как ходили желваки, как тряслись руки, сжимавшие злополучную папку с документами, — Василиса сразу всё поняла.
— Это что такое? — Свекровь потрясла папкой. — Ипотека? Вы ипотеку берёте? За моей спиной?!
Роман вскочил.
— Мама, я тебе хотел сказать…
— Хотел он! Когда хотел?! Когда вещи паковать начнёте?! — Ирина Анатольевна метнула папку на стол. — Я, значит, узнаю последняя! В собственном доме! От бумажек!
Лицо свекрови пошло багровыми пятнами, голос сорвался на крик. И весь этот крик, всю накопленную ярость она обрушила не на сына — на Василису.
— Это всё ты! Ты его надоумила! Я знала, я с самого начала знала, что ты до добра не доведёшь! Тихоня, бухгалтерша, всё посчитала! Сыночка моего обрабатывала, обрабатывала, пока он совсем голову не потерял!
Василиса медленно поднялась со стула. Сердце у неё колотилось, но внешне она держалась прямо.
— Ирина Анатольевна, давайте спокойно…
— Спокойно?! — взвилась свекровь. — Ты мне будешь говорить спокойно, после того как ты у меня сына уводишь?! — И тут Ирина Анатольевна выпрямилась во весь рост, ткнула в Василису пальцем и выкрикнула то, что копилось в ней, видимо, все эти два года: — Я сына не для тебя растила, чтобы ты на нём ехала! Чемодан собрала — и на выход! — рявкнула свекровь.
Слова повисли в воздухе. В комнате стало душно и тесно, будто стены придвинулись ближе. Роман застыл между двумя женщинами — между матерью, которая вырастила его одна, и женой, ради которой он наконец решился изменить свою жизнь. И от того, на чью сторону он сейчас встанет, зависело всё.
Скандал разгорелся не на шутку. Ирина Анатольевна кричала, не выбирая слов, и в крике этом было больше страха, чем злости, — страха потерять единственное, что у неё было, единственного сына, на котором держался весь её мир.
— Ты отбираешь его у меня! — голос свекрови дрожал. — Я его растила одна, ночей не спала, последний кусок ему отдавала, а ты пришла на готовенькое и уводишь! Корыстная! Неблагодарная! Тебе квартиру подавай, своё гнездо! А что мать одна останется — наплевать тебе!
И вот тут Василиса, всегда такая мягкая, всегда уступавшая, впервые не отступила. Она не стала кричать в ответ — это было не в её характере. Но и молчать, как раньше, проглатывая всё, она больше не могла.
— Я не отбираю Романа, Ирина Анатольевна, — сказала она твёрдо, глядя свекрови прямо в глаза. — Я хочу быть его женой. Просто женой. Жить с ним своей семьёй, в своём доме. Разве это преступление? Разве жена не имеет на это права?
— Жена! — фыркнула Ирина Анатольевна. — Да какая ты жена! Жена при муже и при свекрови живёт, как все люди живут!
— Нет, — покачала головой Василиса. — Не как все. Роман взрослый мужчина. Ему тридцать восемь лет. Он не обязан жить по приказу мамы. И решать, где ему жить и с кем, он может сам. Мы оба можем. Мы взрослые люди, Ирина Анатольевна.
Свекровь задохнулась от такой дерзости, обернулась к сыну, ища поддержки, привычно ожидая, что Роман сейчас, как всегда, кинется её успокаивать, встанет на её сторону, шикнет на жену.
Но Роман молчал. И в этом молчании что-то менялось — необратимо, на глазах. Он переводил взгляд с матери на жену, и Василиса видела, как внутри него идёт борьба, тяжёлая, мучительная, какой не было никогда. А потом Роман шагнул. Один шаг — но он встал рядом с Василисой. Рядом с женой.
— Мама, — сказал он тихо, но твёрдо. — Хватит.
— Что? — Ирина Анатольевна не поверила своим ушам.
— Хватит, я сказал. — Роман взял Василису за руку. — Я люблю её, мама. Понимаешь? Люблю. И я хочу строить семью с ней. Свою семью, в своём доме. Я тебя не бросаю, ты что. Я буду приезжать, помогать, заботиться. Но жить я буду с женой. Отдельно. Так, как мы решили.
Для Ирины Анатольевны это стало ударом страшнее самого известия об ипотеке. Сын — её Рома, её мальчик, который всегда слушался, всегда был на её стороне, — впервые в жизни выбрал не её. Сказал «нет». Встал рядом с другой женщиной. Свекровь пошатнулась, схватилась за грудь, опустилась на край дивана.
— Сердце… — простонала она. — Вот, довели… Ромочка, сынок, ты же видишь, что она со мной делает… как же ты можешь, родную мать, на какую-то…
Это был последний козырь, безотказный приём, который работал всегда. Сердце, давление, материнские страдания. Раньше при одном слове «сердце» Роман бросался за лекарствами, за водой, готов был на что угодно, лишь бы мама не расстраивалась.
Но не в этот раз.
— Мама, — Роман присел перед матерью, заглянул ей в глаза, и голос его был мягким, но непреклонным. — Я вызову тебе врача, если плохо. Я тебя никогда не брошу. Но решать за нас с Василисой, где нам жить, ты больше не будешь. Это наша жизнь, мама. Дай нам её прожить.
Ирина Анатольевна смотрела на сына, и медленно до неё доходило, что прежние рычаги больше не работают. Что мальчик вырос. Что рядом с ним теперь стоит женщина, которую он выбрал, и этот выбор не отменить ни криком, ни слезами, ни схваченным вовремя сердцем.
В тот же вечер они уехали.
Собрались быстро — Роман кидал в сумку вещи, Василиса складывала самое необходимое для первой ночи: документы, смену одежды, зубные щётки, зарядки. Брать всё разом не было смысла — за остальным можно вернуться потом, когда страсти улягутся. Главное было — уйти сейчас, не дать себе времени на сомнения, не позволить Ирине Анатольевне найти новые слова, новые поводы, новые приступы.
Ирина Анатольевна стояла в дверях комнаты и то умоляла, то угрожала, то снова хваталась за сердце. Но Роман больше не поддавался. Он застегнул сумку, взял жену за руку — крепко, надёжно — и повёл к выходу.
— Мы поехали, мама, — сказал он в прихожей. — Я завтра позвоню. Лекарства твои на полке, не забывай пить. Всё будет хорошо.
Дверь закрылась. И впервые за два года Василиса вышла из этой квартиры не гостьей, которую отпустили погулять, а женой, которая идёт в свой собственный дом. Пусть пока съёмный. Пусть пока чужой. Но — свой.
Снятая квартира оказалась маленькой и небогатой — однушка на окраине, с дешёвым ремонтом и видом на стройку. Мебель старая, обои выцветшие, на кухне холодильник гудел так, что по ночам было слышно. Но Василиса полюбила эту квартиру с первого дня. Потому что здесь не было никого, кроме них двоих. Здесь можно было разговаривать в полный голос. Здесь она сама решала, какую курицу купить и каким гарниром её подать. Здесь был её дом.
Первые месяцы дались нелегко. Денег после аренды и сборов на ипотеку оставалось в обрез, приходилось считать каждую копейку — но это была совсем другая экономия, не унизительная, а своя, ради своей цели. Роман привыкал жить без постоянного материнского пригляда, и привыкал тяжело — иногда по утрам растерянно тянулся к телефону, чтобы спросить совета у мамы, и осекался на полпути. Учился принимать решения сам. Учился быть мужем, главой собственной семьи, а не маминым сыночком.
Бывали и ссоры — куда без них. Роман скучал по матери, чувствовал вину, иногда срывался. Ирина Анатольевна звонила, давила, обижалась, то требовала вернуться, то демонстративно молчала неделями. Но Роман держался. И с каждым выдержанным днём, с каждым самостоятельным решением он словно распрямлялся, становился увереннее, взрослее. А отношения их с Василисой, прошедшие через тот тяжёлый вечер, через общий выбор, делались только крепче — так срастается кость, которая, срастаясь, становится прочнее, чем была.
Ипотеку им одобрили через два месяца. Ещё через месяц они нашли ту самую квартиру — небольшую, но светлую, на третьем этаже, с окнами на тихий двор с тополями. Когда Василиса впервые переступила порог уже своего, ипотечного, но своего жилья, она остановилась посреди пустой комнаты, обвела взглядом голые стены — и поняла, что вот теперь точно дома.
Прошёл год.
Василиса сидела в кресле у окна той самой светлой квартиры и качала на руках сына. Мирон родился весной, крепкий, горластый, с романовскими тёмными глазами, и теперь сопел, причмокивая, у материнской груди, и весеннее солнце ложилось тёплой полосой на его круглую щёку. За окном шелестели тополя, тот самый тихий двор жил своей неспешной жизнью, и в квартире было покойно и хорошо.
Скрипнул замок — вернулся с работы Роман. Заглянул в комнату, и лицо его, усталое после дня, сразу разгладилось при виде жены с сыном.
— Уснул? — шёпотом спросил он, подходя.
— Почти, — так же тихо ответила Василиса и улыбнулась. Они опять говорили шёпотом — но теперь не потому, что боялись чужих ушей за тонкой стеной. Теперь — чтобы не разбудить сына. И это была совсем, совсем другая тишина.
Роман осторожно присел на подлокотник кресла, обнял жену за плечи, заглянул в личико задремавшего Мирона. Постояли так втроём, молча, в тёплой полосе закатного света.
Василиса смотрела на мужа, на сына, на свои стены, на свой двор за окном — и часто, вот как сейчас, вспоминала тот вечер. Распахнутую без стука дверь, багровое лицо свекрови, брошенное в лицо «чемодан собрала — и на выход».
И то, как Роман, всю жизнь слушавшийся маму, вдруг сделал один-единственный шаг — и встал рядом с ней. Тогда ей казалось, что в тот вечер всё рушится. А оказалось — наоборот. Оказалось, что именно в ту минуту, когда муж выбрал не привычное удобство, а их двоих, их общий дом и начался по-настоящему.
Мирон во сне сжал крошечными пальчиками палец отца. Роман замер, боясь шелохнуться. А Василиса прикрыла глаза и подумала, что за всё пережитое — за два года шёпота, за все недосоленные курицы, за тот страшный вечер — она бы заплатила снова. Не задумываясь. Потому что вот оно, ради чего всё было. Вот здесь, у неё на руках и рядом, на подлокотнике старого кресла, в их собственном, наконец-то их собственном доме.
— А с чего это у вашего ребенка отдельная полка в купе? – наглая дамочка хотела занять чужое место