— Мама, мы с Леной решили. Вам здесь одной тяжело. Дом в деревне почти готов, там воздух, тишина. Квартиру оформим на Лену, чтобы не было лишних вопросов. Соберём вещи в выходные.
Говорил спокойно, даже заботливо, но ладонь лежала на спинке стула так, будто стул уже принадлежал ему. Я смотрела на его руку. Пальцы короткие, ногти обрезаны под корень. На запястье — браслет из чёрного шнурка, Ленкин подарок. Он тогда сказал: «Теперь не потеряюсь». Смешно.
— А если я не хочу в деревню?
Он улыбнулся одними губами. Глаза оставались холодные, как вода в колодце.
— Это не обсуждается. Мы уже всё решили.
Я ничего не ответила. Прошла в комнату, села на кровать. Пружина под матрасом отозвалась знакомым скрипом — этот звук я слышала тридцать лет, с тех пор как мы с мужем купили эту кровать. Игорь тогда сказал: «Пружины — ерунда, главное, что ноги крепкие». Ног его уже два года нет в этой квартире, а скрип остался.
В комнату вошла Ленка. Встала у двери, скрестила руки на груди. Моя дочь. Когда она так стоит — руки крестом, подбородок вверх, — я вижу в ней свою свекровь, хотя они даже не были знакомы. Наверное, поза передаётся не через кровь, а через характер.
— Мам, ну чего ты. Витя же как лучше хочет. Тебе тяжело одной. Лестница, магазин, поликлиника.
— Мне не тяжело.
— Тебе семьдесят два.
— Мне не тяжело, — повторила я. — Я сама решу, где мне жить.
Ленка закатила глаза. Этот жест я помню с её тринадцати лет. Тогда он означал «мама опять ничего не понимает». Теперь, видимо, означает «мама выжила из ума».
— Витя сказал, в выходные начнём собирать, — произнесла она и вышла.
Я осталась сидеть. В окно бил свет, яркий, мартовский, с налётом грязи на стёклах. Смотрела на трещину в потолке — она шла от угла к люстре, тонкая, как нитка. Игорь говорил: «Надо замазать». Не замазали. Теперь уже не замажем.
Витя появился у нас двенадцать лет назад. Ленке было двадцать четыре, работала в салоне связи, он — на заправке. Пришёл в гости в белой рубашке с коротким рукавом, пах дешёвым гелем для душа. Мне он не понравился сразу: слишком ровная спина, слишком прямой взгляд. Такие люди не смотрят в глаза, они смотрят на объект.
Игорь тогда ещё был жив. Сказал после их ухода:
— Не нашего поля ягода.
— Почему?
— Слишком хочет быть хозяином. А хозяин из чужого добра — не хозяин, а вор.
Игорь был плотником. Словами не разбрасывался, но если говорил, то по делу. Через год Витя сделал Ленке предложение. Через два — они поженились. Ещё через три — родился сын. Мой внук. Я люблю его, но он уже спрашивает: «Бабушка, а когда ты к нам переедешь?» В его голосе — отцовские интонации. Дети перенимают не только слова, но и желания.
Потом Игорь заболел. Полгода — и не стало. Я осталась в трёхкомнатной квартире на четвёртом этаже без лифта. Соседи говорили: «Тебе бы поменяться, поменьше взять, поближе к земле». Я слушала и кивала. А сама думала: куда я из этих стен? Здесь каждый угол Игорем обит, каждая полка его руками прикручена. Я не из сентиментальности держусь — из упрямства. Из него же, из которого Игорь кровати делал на века.
Витя начал говорить о деревне месяца три назад. Сначала осторожно, как пробует ногой лёд у берега.
— У моего дяди дом в Крюковке. Пустовал лет десять, но там крепкий сруб. Мы бы подлатали.
— Зачем мне дом в Крюковке?
— Свежий воздух, огород. Вы же всю жизнь на земле хотели.
Я не хотела. Я хотела жить в своей квартире и ездить на кладбище к Игорю по четвергам. Отсюда до кладбища две остановки на автобусе. Из Крюковки — три часа на перекладных.
Но Витя гнул своё. И Ленка подпевала. «Тебе полезно», «Там люди проще», «Квартира будет внуку». Последнее она сказала один раз, потом, видимо, поняла, что проговорилась, и замолчала.
Внуку. Квартира будет внуку. Это когда я умру, значит. Или когда подпишу дарственную. Витя уже и бумаги, наверное, приготовил. Он умеет — у него все документы всегда в порядке, папки, файлы, подписи.
В четверг утром я оделась потеплее и поехала на кладбище. День был ветреный, снег лежал грязными островками. У оградки Игоря намело листьев с прошлой осени. Убрала их голыми руками, пальцы сразу закоченели. Села на лавочку, поправила платок.
— Ну что, Игорь, — сказала тихо. — Выживают меня.
Ветер пробежал по верхушкам сосен. Я восприняла это как ответ.
— Витя квартиру хочет. Ленка с ним. А я — в деревню. К дядиному дому. Ты бы что сделал?
Игорь молчал. Он всегда молчал, когда я задавала вопросы, на которые ответ знаю сама.
Я знала, что делать. Не знала только, хватит ли сил.
В субботу в девять утра приехал Витя. Один, без Ленки — она отправила его «по-мужски», как она это называет. В руках — пустые картонные коробки, составленные одна в другую. Поставил их в прихожей, снял куртку, прошёл на кухню, как к себе домой.
— Начнём с антресолей, — сказал. — Там самый хлам.
— А где Лена?
— Она с сыном у моей матери. Потом подъедет.
Он пододвинул табурет, полез наверх. Я смотрела, как его спина, обтянутая дешёвой флисовой кофтой, заслоняет антресоли. Там лежали старые лыжи Игоря, коробка с ёлочными игрушками, свёрнутый ковёр. Хлам, но наш.
— Витя, остановись.
Он не обернулся. Зашуршал картоном.
— Да тут всё на выброс. Вы даже не вспомните, что тут лежало.
— Я сказала: остановись.
Обернулся. Спустился с табурета. Вытер руки о джинсы. Подошёл вплотную — я почувствовала запах его пота, смешанный с чем-то сладким, жвачкой, наверное.
— Мама, давайте без сцен. Мы это уже обсуждали.
— Мы это не обсуждали. Ты поставил меня перед фактом.
— Факт такой: вам пора. Дом готов, вещи соберём, всё по-людски. А квартиру продадим. Деньги пойдут на ваше же содержание.
Я усмехнулась.
— На моё содержание в деревне? Мне что, корову купите?
Витя сжал челюсти. Под кожей на скулах заходили желваки. Он не привык, чтобы ему перечила пожилая женщина. На заправке он был старший смены, и все его слушались. Дома — Ленка. А тут я.
— Слушайте сюда, — сказал он медленно. — Есть решение. Мы его приняли. Вы переезжаете. Это для всех лучше.
— Для всех — это для тебя?
Он выдохнул. Сделал шаг назад, взял со стола ключи от моей квартиры — он вытащил их из кармана, я только сейчас заметила. Взял без спроса. Или Ленка дала ему запасные.
— В деревне вам будет хорошо, — произнёс он, не глядя на меня. — А здесь без вас сделаем ремонт.
И ушёл. Коробки остались в прихожей. Стояли, как пустые гробы, ждали своего наполнения.
Я села на пол в прихожей. Прислонилась спиной к стене. В дверь бил сквозняк — Витя не закрыл плотно. Я слушала, как щёлкает замок, и думала: с этого момента у меня в доме нет замка. Есть ключи у дочери, есть ключи у зятя, есть коробки в прихожей. А у меня есть только я.
Через два дня поехала к нотариусу. Выбрала контору подальше от дома, чтобы не встретить знакомых. Женщина за столом выслушала, задала несколько вопросов. Спросила:
— Супруг ваш умер?
— Да.
— Документы на квартиру в порядке?
Я выложила из пакета всё, что принесла. Свидетельство о смерти, паспорт, свидетельство о браке, выписку. Женщина листала бумаги, что-то отмечала. Потом сказала:
— Можете оформить завещание на любое лицо. Хоть на соседку.
— На сына подруги. Он мне как родной.
Нотариус кивнула. Ей было всё равно, на кого я пишу. Такая работа — оформлять чужие решения.
Галя была моей подругой с двадцати лет. Познакомились в ателье, куда обе пришли устраиваться. Её не взяли, меня взяли, но с тех пор дружим — уже больше полувека. Когда Игорь умирал, Галя сидела со мной ночами. Когда у Гали случился инфаркт, я ездила к ней в больницу каждый день. Её сын Валера — спокойный, молчаливый, работает водителем автобуса. Он никогда не считал меня чужой. Привозил Галины пироги, когда у меня не было сил готовить. Звонил по праздникам.
Когда родился мой внук, Валера приехал поздравить. Стоял в дверях, переминался, держал в руках пакет с памперсами.
— Мама просила передать, — сказал. — Она не смогла, давление.
Я взяла пакет, а он вдруг добавил:
— Тёть Наташ, если что — я рядом.
Вот это «если что» я запомнила.
Теперь я написала завещание на Валеру. Квартира — ему. С одним условием: чтобы он позволил мне жить в ней до последнего дня.
Через неделю позвонила Ленка.
— Мам, ты надумала?
— Надумала.
— Вот и хорошо. Витя в субботу снова приедет. Ты вещи-то просмотрела?
— Лена, — сказала я. — Ты уверена, что тебе это нужно?
В трубке — тишина. Потом голос, осторожный:
— В смысле?
— Ты готова отправить мать в чужой дом, чтобы твой муж получил квартиру?
— Мам, ну что ты опять начинаешь! Это же общее решение!
— Это его решение. А ты подписалась.
Ленка замолчала. Я слышала, как она дышит. Мне стало жаль её. Она всегда была ведомой. Сначала за мной, потом за подругами, теперь за Витей. Не умеет быть одна. А он умеет этим пользоваться.
— Если ты приедешь в субботу, — продолжила я, — я вызову полицию.
— Мама!
— Это моя квартира. Я в ней живу. Вы не имеете права меня выселять.
— Никто тебя не выселяет!
— Тогда зачем коробки?
Снова пауза. Потом короткие гудки.
В субботу никто не приехал. Просидела весь день дома, смотрела в стену. Телевизор не включала — боялась пропустить звонок. Звонка не было. Только сосед сверлил что-то за стеной, и сверло вибрировало в голове, как тревога.
В воскресенье утром вышла в магазин. Купила хлеб, молоко, пачку стирального порошка. Обратно поднималась медленно, держась за перила. На лестничной клетке стояла Ленка. Прислонилась к двери, куртка расстёгнута, лицо красное то ли от ветра, то ли от слёз. От неё пахло метро и чем-то кислым, как от человека, который долго ехал и не спал.
— Мам, можно?
Я молча открыла дверь. Она вошла, села на табурет в прихожей, не сняв куртку. Я села на пуфик. Между нами — коробки. Они так и стояли.
— Витя подал на развод, — сказала Ленка.
Я не поняла.
— Что?
— Подал на развод. В четверг. Сказал, что устал тянуть нашу семью. Устал от того, что я не могу решить вопрос с матерью. Что я бесхребетная. Что он сам всё сделает, а мне оставит только стыд.
Говорила ровно, глядя в пол. Пальцы теребили молнию куртки. Молния звякала — тихое, беспомощное позвякивание.
— Он знает про завещание, — продолжала Ленка. — У него знакомый в нотариальной конторе, не у твоей, но навёл справки. Сказал: «Твоя мать всё оформила на чужого мужика. А ты глупая, если думаешь, что тебе что-то достанется». И ушёл.
Я смотрела на дочь. Хотела спросить: «Ты из-за этого пришла? Из-за квартиры?» Но слова не пошли. Не потому что неправда. А потому что правда, но не вся. Она пришла, потому что осталась одна. С разводом, с ребёнком, с пустотой, которую сама вырыла.
— А сын? — спросила я.
— С его матерью. Она сказала, что я плохая жена и никчёмная дочь.
— Сама сказала?
— Через него передала.
Я встала. Подошла к кухонному шкафу, достала таблетки — болело за грудиной. Выпила без воды, поморщилась. Ленка смотрела на меня. Глаза у неё были как у побитой собаки — не злые, а растерянные.
— Мам, я не знаю, как жить дальше.
— Начни с того, что не трогай чужие вещи, — сказала я. И сама удивилась своему голосу: спокойный, без надрыва.
Ленка вскинула голову.
— Вить, коробки эти. Ты не виновата, что он их привёз. Но ты не остановила. А теперь он тебя выкинул, как эти коробки, — за ненадобностью.
Она заплакала. Не громко — тихо, сжимая зубами ворот куртки. Я подошла, села рядом на корточки — колени прострелило, но я удержалась. Положила руку ей на плечо. Плечо вздрогнуло.
— Живи у меня. Пока не решишь, куда и как. Сына забирай, приводи. Места хватит.
— Мама, я не могу…
— Можешь. Другого у тебя сейчас всё равно нет.
Она уткнулась лбом в моё плечо. Я гладила её по голове, как в детстве, когда она прибегала с разбитой коленкой. Коленку можно заклеить. Жизнь заклеивается дольше.
Витя пришёл через три дня. Вечером. Я открыла дверь, не спрашивая, — увидела в глазок его короткие пальцы у дверного звонка, услышала покашливание. Открыла, но цепочку не сняла.
— Тебе чего? — спросила через щель.
— Наталья Сергеевна, давайте поговорим. Без скандала.
— О чём?
— О квартире. О Лене. Я хочу как лучше.
— Лена тебе уже никто. Вы в разводе.
— Не совсем. Мы ещё не развелись. Можно передумать.
Он улыбнулся. Той самой улыбкой — одними губами. Я смотрела на него через щель и думала: он пришёл не за Леной. Он пришёл за квартирой. Ленка без квартиры ему не нужна была с самого начала. Он женился на девочке с перспективой жилплощади. А теперь, когда перспектива сорвалась, нервничает.
— Витя, — сказала я спокойно. — Ты можешь стоять здесь хоть до утра. Ты сюда не войдёшь. И из этой квартиры меня не выселишь. Всё уже подписано. У тебя нет ни прав, ни совести.
— А у вас, значит, есть?
— Есть. Поэтому я тебе так и говорю.
Он замер. Видно было, как просчитывает варианты. Полиция? Суд? Скандал с соседями? Всё впустую. Он опоздал. Не на квартиру опоздал — на понимание, что люди не расходный материал.
— А Ленку я всё равно заберу, — сказал он тихо.
— Попробуй.
Я закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось, но я не дала себе упасть. Пошла на кухню, включила воду, долго мыла руки. Потом села за стол и посмотрела на свои ладони. Старческие пятна, набухшие вены. Руки, которые держали мужа, дочь, внука, иголку, лопату, руль, чужой детский велосипед, когда соседский мальчик упал у подъезда. Эти руки ещё многое удержат.
Ленка вернулась домой в десятом часу. С сыном. Мальчик сразу убежал в комнату смотреть мультики. Она сняла куртку, повесила на крючок. Подошла к коробкам в прихожей. Сложила их одна в одну, вынесла на лестничную площадку — к мусоропроводу.
— Витя приходил? — спросила.
— Приходил.
— Что сказал?
— Что тебя заберёт.
Ленка хмыкнула. Устало, без злости.
— Я ему не вещь.
— Вот и помни.
Она прошла на кухню, налила воды из-под крана, выпила. Села напротив. Спросила тихо:
— Мам, а ты правда всё Валерке отписала?
— Правда.
— Почему?
Я подумала. Говорить неправду не хотелось. Говорить всю правду — рано. Сказала как есть:
— Потому что квартира должна достаться тому, кто её не ждёт.
Ленка долго молчала. Потом кивнула.
— Понятно.
Встала, ушла к сыну. Я слышала, как они спорят из-за мультика, как внук требует включить другой канал, как Ленка смеётся. Смех у неё молодой, раскатистый. Давно его не слышала.
Вечером я зашла в спальню, села на кровать. Пружина скрипнула. Провела ладонью по одеялу, по подушке, по спинке. Игорь бы сказал: «Молодец». Он не любил длинных речей. Одно слово — и всё ясно.
Выключила свет. Легла. В темноте различала трещину на потолке — тонкую, как нитку. Она никуда не делась. И квартира никуда не делась. И я.
А Витя пусть ищет себе другую глупую.
— Мы договаривались, что ты будешь сидеть в декрете, а я работать! Но я прихожу домой и вижу горы грязной посуды, голодного ребенка в мокром памперсе!!!