— Ты одна, а нас пятеро — посчитай сама.
Инна поставила пакет из аптеки на тумбу. В прихожей стояли две клетчатые сумки, рюкзак и сама Галина — в кроссовках, не разувшись, с телефоном в руке. За её спиной, у стены, топтался Артём, семнадцати лет, в одном наушнике.
— Здравствуй, Галя, — сказала Инна.
— Здравствуй. Мы с Витей всё посчитали. — Галина уже шла по коридору, мимо, вглубь квартиры. — Ты нам отдашь комнату. Оформим на Артёма долю, ему в вуз поступать, нужна челябинская прописка. Копейская не проходит по некоторым программам, я узнавала.
Она говорила это спине, не оборачиваясь. Как человек, который заранее знает, что возражений не будет, потому что возражения в смету не заложены.
Из кухни выглянула мать. Валентина Фёдоровна, семьдесят четыре, в фартуке поверх домашнего, с пластиковым органайзером для таблеток в руке — понедельник, вторник, среда.
— Галочка? Ты чего не позвонила?
— А чего звонить, мам. Я к сестре приехала, не к чужим.
Инна закрыла дверь. Смена закончилась в семь, она отстояла двенадцать часов, в пакете лежали материнские таблетки от давления и упаковка тест-полосок. Она сняла обувь и поставила её ровно, носками к стене.
Галина уже открыла дверь в комнату матери.
— Вот тут мы и разместимся. Тёма, тащи сумки.
— Галя. Это мамина комната.
— Мама с тобой поживёт, вы ж всё равно вдвоём тут. Мам, тебе ж не тяжело?
Валентина Фёдоровна открыла рот и закрыла. Она это умела — сорок лет замужем за человеком, который решал за всех, потом двадцать лет вдовой, и привычка не спорить осталась.
Сумки поехали в комнату.
Сумки оказались в квартире раньше, чем вопрос, можно ли их сюда ставить.
Через десять минут на крючках в ванной висели два чужих полотенца — сиреневое и с уточками. Своё, старое, вафельное, Инна нашла на стиральной машине.
— Оно у тебя мокрое было, — объяснила Галина. — Я перевесила.
Потом она открыла холодильник.
— Инн, ну кто так ставит. Творог у тебя на нижней, а там холоднее всего, он там колом встанет. — Банки поехали с полки на полку. — А это что? Печень трески? По какому поводу праздник?
— По поводу ужина.
— Ясно. Одной себе. — Галина захлопнула дверцу. — Тёма, руки помой и сядь, я пельмени поставлю. Мам, у тебя соль где, я не нашла.
Соль стояла там, где стояла последние двенадцать лет.
Инна прошла к себе, переоделась, вернулась. На её столе в комнате лежал планшет — открытый, светящийся. Галина зашла раньше, села, что-то смотрела.
— Я тут глянула кое-что, у тебя экран большой, а я со своего уже не разгляжу, — сказала она из кухни. — Не убирай, я потом ещё.
За ужином Галина считала вслух.
— Шестьдесят два метра. Три комнаты. Мама в одной, ты в одной. Одна пустует, я видела — там у тебя гладильная доска и коробки. Коробки, Инн. У человека коробки в отдельной комнате, а у меня трое в двух комнатах в чужом доме.
— Дом на Витином брате оформлен, — уточнила Инна.
— Ну и что. Всё равно наш.
— Оформлен на брата.
— Ты меня не сбивай.
Пельмени были из её морозилки. Хлеб — её. Инна ела и молчала, потому что смена, потому что в двадцать три надо было проверить у матери давление, и потому что она знала: любое слово сейчас — это разрешение продолжать.
В дверь позвонили. Рая Михайловна с четвёртого, с пустой банкой в руках — она их возвращала по одной, годами.
— Инночка, я банку… ой, у вас гости!
— Мы тут теперь все вместе живём, — сказала Галина от стола. Громко, ровно, как объявляют в очереди. — Сестра, мама, я с сыном. Скоро и остальные подтянутся.
Рая Михайловна перевела глаза на Инну. Инна взяла банку.
— Спасибо, Рая Михайловна.
— Ну… это хорошо, когда родня, — сказала соседка и попятилась.
Дверь закрылась. Галина вернулась к пельменям как ни в чём не бывало.
— Галя. Кто это «остальные»?
— Витя с младшими. Ну не сразу, к сентябрю. Кирюху в школу тут переведём, тут школы нормальные, не то что у нас.
— В квартире, которая моя.
— Ой, — Галина отложила вилку. — Начинается.
Мать в 2023-м сама пошла к нотариусу. Инна десять лет возила её: кардиология в апреле, глаза в июне, эндокринолог, потом инсульт, потом полгода восстановления, судно, памперсы по тысяче четыреста за пачку, такси от больницы в пять утра, потому что автобусы ещё не ходили. Галина приезжала дважды. Один раз привезла банку варенья, другой — детей, посмотреть на бабушку.
— Инн, я не отбираю, — Галина сказала это мягче, деловым тоном, каким объявляют новые условия по кредиту. — Я предлагаю по-справедливости. Половину. Долю на Артёма — и всё, вопрос закрыт. Ты ничего не теряешь, ты тут как жила, так и живёшь.
— Половина квартиры — это не «ничего».
— Это мамина квартира, вообще-то.
— Это моя квартира. С двадцать третьего года.
— Вот именно! — Галина откинулась на стуле. — С двадцать третьего. За моей спиной. Я в Копейске, у меня трое, я разорваться не могу, а вы тут тихонечко к нотариусу сходили.
Она достала телефон, ткнула в экран и положила его на клеёнку, экраном вверх.
— Витя, я на громкой, руки в тарелке. Скажи ей.
В динамике зашуршало.
— Инн, привет. — Голос Виктора шёл ровно, чуть в нос. — Ты чего упираешься-то? Мы ж не чужие. Нам с домом ничего не светит, Санёк в любой момент попросит, а у тебя площадь простаивает.
— Здравствуй, Витя.
— Ну а чего. Галка правильно говорит: одна ты, а нас пятеро. Посчитай сама.
— Слышала уже.
— Ну так посчитай.
Артём выгребал из салата колбасу и складывал на край тарелки. Валентина Фёдоровна сидела прямо и смотрела в скатерть.
— Витя, а снегоход? — спросила Инна.
Пауза в динамике.
— Чего снегоход?
— Ты в прошлом январе снегоход брал в кредит. Галя фотографии присылала.
— Так это… мужику надо. И потом, я его в рассрочку.
— Ясно.
— Ты не сравнивай, — вмешалась Галина. — Снегоход — это одно, а жильё ребёнку — это другое. Тёме поступать.
— Куда?
— В строительный. Я уже документы подала, в колледж при нём, на всякий случай, вторым вариантом.
— Когда подала?
Галина взяла телефон, сбросила громкую связь и стала протирать салфеткой экран.
— Летом, как аттестат получил.
— С каким адресом?
Молчание.
— С твоим, — сказал Артём, не поднимая глаз от тарелки. — Там надо было место проживания.
— Тёма! — сказала Галина. Ровно.
Инна поставила чашку.
— То есть в челябинский колледж ушли документы, где написано, что мой племянник живёт по моему адресу. А сегодня ты приехала сообщить мне об этом с сумками.
— Я приехала решать вопрос, — сказала Галина. — По-хорошему. Пока по-хорошему.
— Я подумаю.
Это вырвалось само. Двадцать лет она гасила этой фразой мать, отца, старшую сестру — «я подумаю», и все расходились довольные, потому что «подумаю» означало «сделаю».
Галина кивнула, как кивают, приняв аванс.
— Вот и умница. И ещё: Артёму курсы подготовительные надо. Восемнадцать тысяч за модуль, у них два модуля. Оплатишь? Ты ж без детей, деньги некуда девать.
Инна положила вилку.
— Без детей?
— Ну а что я такого сказала. Факт же.
— Факт.
Она встала, дошла до раковины, открыла воду, закрыла воду и вернулась к столу. Мать смотрела на неё снизу, не мигая.
— Не оплачу, — сказала Инна.
— Почему это?
— Потому что нет.
— Ой, да ладно тебе. — Галина усмехнулась. — Шестьдесят с чем-то тысяч зарплата, одна живёшь, коммуналка на двоих. Я считала.
— Ты много считала.
— Я всю жизнь считаю, Инн. Только у меня пятеро ртов, а у тебя коробки в комнате.
Второй счёт был выставлен, не дожидаясь оплаты первого.
Вторая волна пошла в половине десятого, когда посуду убрали и Галина разложила на столе тетрадный лист. На листе был план квартиры. Нарисованный от руки, с размерами.
— Смотри. Вот это — наша. Она угловая, ей всё равно никто не пользуется. Вот тут — мама, мы ей ничего не двигаем. Вот тут — ты. Кухня общая, ванная общая, график повесим, я привыкла, у меня трое. Балкон нам, там мои банки будут стоять, у тебя всё равно пусто.
— Ты план моей квартиры чертила.
— Я жилищный вопрос решала! — Галина не повысила голос, но карандаш легонько стукнул по листу. — Один я, между прочим, решаю. Одна. Ты не решаешь, ты живёшь. Мама не решает, она в возрасте. Витя не решает, он на работе.
Она развернула лист к матери.
— Мам, ну скажи ей. Ты мать. Тебе одно слово сказать — она послушает.
Валентина Фёдоровна поправила органайзер с таблетками. Сдвинула его на два сантиметра влево.
— Галя, — сказала она. — Я тебе тогда предлагала со мной жить. В двенадцатом году, после операции. Ты сказала, что ты не сиделка.
Стало тихо. Артём вынул наушник совсем.
— Мам, ты чего вспомнила.
— Я вспомнила, потому что ты забыла. Ты сказала: «Мам, я не сиделка, я мать троих детей». Я тогда трубку положила и Инке позвонила. Инка в ту же ночь приехала.
— И что теперь, всю жизнь мне это?
— Не всю жизнь. Один раз.
Галина взяла со стола свой телефон, посмотрела в него, положила обратно. Потом встала и ушла в ванную, и вода там шла долго.
Артём собрал со стола три тарелки и отнёс в раковину — сам, без просьбы.
— Тёть Инн.
— Что?
— Ничего.
Планшет так и лежал у Инны на столе. Она пришла в комнату забрать зарядку, тронула экран — и экран проснулся не на её странице.
Мессенджер. Чужой аккаунт. Галина не вышла.
Верхний диалог назывался «Витя».
«Ну как там»
«Нормально. Полотенца повесила, ржёт над печенью трески»
«Мать что»
«Мать дожму, она подпишет что угодно, она за Инку боится, я на этом и сыграю. А Инка тряпка, покричит и смирится, главное — сначала пропишемся, а там уже пусть выселяет через суд, посмотрим, как она это делать будет с собственной сестрой»
Дальше было ещё, про сентябрь, про Кирюху, про то, что «юрист сказал — дарение так просто не отменишь, но давить можно с двух сторон, мать плюс жалость».
Инна ничего не сняла, не сфотографировала и не стала кричать. Она отнесла планшет на кухню и положила его на клеёнку, экраном вверх, там, где двадцать минут назад лежал телефон с громкой связью.
Галина вышла из ванной, вытирая руки чужим полотенцем. Посмотрела на экран. Взяла планшет, ткнула пальцем, закрыла.
— Ты в моей переписке лазила.
— Ты в моём планшете сидела.
— Это личное!
— Это про меня.
Галина села. Спина ровная, руки на столе.
— Ну и что ты хочешь услышать? Да, я была у юриста. В апреле. Приличный, кстати, юрист, я две тысячи отдала за консультацию.
— И что он сказал?
— Он сказал, что дарение при жизни матери оспорить трудно.
— Он сказал точнее, — Инна села напротив. — Он сказал, что нельзя. Отмена дарения — это статья пятьсот семьдесят восьмая Гражданского кодекса, и там закрытый перечень оснований. Покушение на жизнь дарителя. Обращение с вещью так, что она может быть утрачена. И условие в самом договоре, если даритель переживёт одаряемого. Всё. Обида сестры в перечень не входит.
— Ты откуда это знаешь?
— Оттуда же, откуда ты. Только я ходила в двадцать третьем, до нотариуса, а не в апреле, после.
Валентина Фёдоровна поднялась, вышла и вернулась с жестяной коробкой из-под печенья. Открыла, достала сложенный вчетверо лист и положила на стол.
— Вот. Справка. Я её сама брала, перед нотариусом. Врач со мной сорок минут говорил, я всё называла — год, месяц, президента, кто такая Инна, кто такая Галя. Нотариус потом ещё отдельно спрашивал.
— Мам, убери.
— Не уберу. Ты к юристу ходила спрашивать, дура ли я была.
Галина не ответила.
— И второе, — сказала Инна. — Прописать в квартире может только собственник. Собственник я. Согласия своего я не давала и не дам. Адрес в заявлении в колледж не даёт никакого права на жильё — это просто строчка, её проверят при зачислении и попросят подтверждение. Подтверждения не будет.
— Мама тут прописана. У мамы пожизненное право пользования, между прочим. Мне юрист сказал.
— Право пользования у мамы. Не у тебя, не у Вити и не у Артёма. Мама может тут жить хоть сто лет, и я именно этого и хочу. Прописывать твою семью мама не может — она не собственник.
— Значит, я в чужой квартире сижу, — медленно сказала Галина.
— Ты сидишь у меня в гостях. Гостей я не выгоняю.
Телефон на клеёнке зазвонил сам. Галина ткнула на громкую — привычка.
— Галь, ну чего там? — Виктор был бодрый, было слышно телевизор. — Оформляете?
— Витя, тут выяснилось, что оспорить нельзя.
— Так я тебе с самого начала говорил! — сказал Виктор с готовностью человека, который всю жизнь ждал этой реплики. — Я тебе говорил: не лезь. Это твоя была идея, я вообще против был. И Тёмку в этот строительный ты пихаешь, ему по вышке надо, у меня на него свои планы, между прочим, он в бригаду ко мне пойдёт со следующего лета.
— Витя.
— Что «Витя»? Инн, ты извини, это всё её.
И отключился первым.
Галина медленно положила телефон экраном вниз.
— Тёть Инн, — сказал Артём от косяка. Он стоял там, оказывается, давно. — Я в Питер хочу. На программиста. Я и ЕГЭ под это сдавал, информатику. Мама думала, я обществознание сдаю, под строительный. Это она за меня решила. Я ей три раза говорил.
— Артём, — сказала Галина.
— Ну а что, мам. Ты меня даже не спросила ни разу. Ты только считала.
Галина замолчала. Замолчала первой. Раньше всех за столом.
Она сидела так минуты две. Потом встала, вышла в ванную и сняла с крючков оба полотенца — сиреневое и с уточками.
Сумки уехали из маминой комнаты в прихожую. Артём подхватил рюкзак и посмотрел на Инну виновато.
— Автобусы уже не ходят, — сказала Инна. — Такси до Копейска шестьсот. Вызвать?
— Сама вызову, — сказала Галина. — У меня есть.
В дверях она обернулась.
— Ты пожалеешь. Ты одна останешься.
— Я не одна, — сказала Инна. — Мама на кухне.
Мать стояла в дверях кухни, держась за косяк.
— Инн. Я тогда на тебя оформила не потому, что ты рядом жила. А потому что ты приехала ночью, а не через полгода. Я это двадцать лет не говорила вслух.
— Теперь сказала, — ответила Инна. — Иди, давление померим.
Прошло две с половиной недели.
Галина позвонила матери один раз — и не с извинением, а узнать, «не передумала ли Инка», и в конце попросила три тысячи Кирюхе на форму. Валентина Фёдоровна сказала, что денег у неё нет, есть пенсия, и та лежит в общей коробке на лекарства. Больше Галина не звонила. Рая Михайловна, которая с тех пор стала возвращать банки чаще, доложила через порог, что «сестра-то ваша по подъезду говорила, будто вы её с ребёнком на улицу выставили». Слушать её было уже некому: подъезд десять лет видел, кто возил Валентину Фёдоровну в больницу и в какое время суток.
Виктор написал Инне сам, один раз, в мессенджере: «Инн, ты на меня не держи зла, я вообще не в теме был». Инна прочитала и не ответила.
Артём прислал скриншот — конкурсные списки, Санкт-Петербург, направление «информационные системы», его фамилия в первой трети. И приписку: «Тёть Инн, если что, я на общагу подамся. Мама не знает пока». Инна написала: «Знаю. Звони, если что». И сохранила номер по-новому — не «Тёма Галин», а просто «Тёма».
Мастера по замкам она записала на четверг, на утро, до смены.
Забежала на работу к мужу и застыла у двери. Он уверял друга, что скоро я сама уступлю квартиру по-хорошему