Пятница выдалась паршивая. Не по погоде — за окном как раз сияло майское солнце, и тополя роняли пух на подоконник, — а по ощущению. Алиса чувствовала себя выжатой тряпкой. Младенец орал уже сорок минут подряд, и никакие укачивания не помогали. Средний, Пашка, разрисовал фломастерами диван, пока она пыталась нарезать лук. Старшая, Соня, демонстративно включила планшет на полную громкость и легла на пол в знак протеста против котлет.
Алиса стояла у плиты, прижимая орущий комок к плечу, и помешивала пюре, в котором уже начали образовываться комки. Ложка скребла по дну кастрюли с мерзким звуком. В голове шумело. Она не помнила, ела ли сегодня сама. Кажется, перехватила утром недоеденный Пашкой бутерброд. Или вчера.
Замок входной двери щелкнул.
В прихожей зашуршало. Максим. Судя по звуку — ставит портфель на тумбу, аккуратно, как всегда. Не бросил. Повесил ключи на крючок. Развязал шнурки.
Он вошел в кухню, и Алиса сразу почувствовала запах его парфюма. Дорогой, древесный, с нотками чего-то неуловимо офисного, чужого. Этот запах сейчас резанул ее, как пощечина. От нее самой пахло детской отрыжкой, потом и луком.
Максим окинул взглядом кухню. Немытая сковородка. Лужа яблочного сока на столе. Пашка с зелеными руками пробежал мимо него в коридор. Младенец взвыл особенно пронзительно. Максим поморщился.
— Ужина нет, я так понимаю? — спросил он, даже не поздоровавшись.
Алиса не обернулась.
— Будет через двадцать минут. Соня, выключи планшет. Паша, мой руки.
— Ясно, — сказал Максим и открыл холодильник. — Через двадцать минут я с голоду сдохну. Ладно.
Он достал телефон, лениво полистал экран и заказал суши. Дорогой сет, с лососем и угрем. На одного.
Алиса выключила газ под кастрюлей. Младенец наконец замолчал, уткнувшись ей в шею. Тишина навалилась, как ватное одеяло.
— Мог бы и на всех взять, — сказала она тихо. — Дети любят роллы.
Максим хмыкнул.
— Дети любят роллы, — повторил он с издевкой. — А еще дети любят, чтобы мама была не как зомби, а дом — не как после бомбежки. Я весь день пахал. Я зарабатываю. Я прихожу домой и хочу жрать. Не ждать двадцать минут, пока ты тут…
Он не договорил, но Алиса услышала то, что он не сказал. «Пока ты тут прохлаждаешься». Это слово всегда висело в воздухе. Прохлаждаешься. Как будто она лежит на диване с маской на лице, а не третий год подряд спит по три часа в сутки, забыв, когда в последний раз мыла голову не на бегу.
— Я устала, Максим, — сказала она.
— Устала? — он развернулся к ней всем корпусом. — От чего? От того, что целый день дома сидишь? Я бы на твоем месте с ума сошел от такой «работы». Пылесос, мультики, магазин. Знаешь, как мы в этом месяце по отчетности просели? Ты вообще в курсе, что кризис?
Алиса повернулась. Медленно. Посмотрела на него. На его рубашку, которая стоила половину их месячного бюджета на продукты. На холеные руки с маникюром. На лицо, на котором читалось искреннее, неподдельное убеждение в собственной правоте.
Она ничего не сказала. Просто смотрела. И Максим, почувствовав эту паузу как слабину, решил надавить.
— Вот скажи мне, — продолжил он уже громче, — куда уходят деньги? Я тебе на карту скидываю полторы сотни в месяц. Где они? Ты их жрешь? Ты мне давала отчет? Нет. Ты просто тратишь. А я пашу. Я устал тащить всё на себе. Ты сидишь на моей шее, Алиса. И делаешь это с таким видом, будто я тебе должен.
Внутри у Алисы что-то оборвалось. Не зазвенело, не лопнуло. Именно оборвалось. Как перетянутая струна. Она аккуратно положила младенца в шезлонг. Тот захныкал, но она уже не слышала.
— Сижу на шее, — повторила она.
— Да.
— И транжирю твои кровные.
— Именно.
Она стояла и вспоминала. Три года назад она сама зарабатывала. Сто пятьдесят тысяч в месяц — ее зарплата маркетолога в крупной компании. Они вместе решили, что она уйдет в декрет. Что так будет лучше для детей. Что его бизнес уже на ногах. Что семья — это общее дело.
Теперь он говорил «твои кровные».
— Знаешь что, — Максим театрально поднял руку с телефоном, как политик на трибуне, — давай жить по-взрослому. Ты хотела равенства? Окей. Предлагаю раздельный бюджет.
Он улыбнулся. Улыбка была снисходительная, как у учителя, объясняющего глупому ребенку прописные истины.
— Хорошая идея. Тогда продукты, коммуналку и свои кредиты оплачивай сама.
В кухне стало тихо. Даже дети в соседней комнате затихли.
Алиса медленно выключила плиту. Положила ложку на подставку. Вытерла руки о фартук. И только потом подняла глаза на мужа. В них не было слез. Не было истерики. Только спокойствие. Холодное, глубокое, как вода в проруби.
— Хорошо, Максим, — сказала она. — Только давай по-честному. Раздельный — значит раздельный. Ты даже за свои носки платишь сам.
Она шагнула к столу. Взяла с тарелки один из его роллов, обмакнула в соевый соус и отправила в рот. Медленно прожевала, глядя ему прямо в глаза.
— Запомни этот момент, — сказала она, проглотив.
Максим опешил. Челюсть чуть отвисла. Он ждал крика, скандала, слез, в конце концов. Он ждал, что она испугается. А она ела его ужин и смотрела на него, как на пустое место.
— Ты чего творишь? — выдавил он.
— Ничего. Ужинаю. Ты ведь сам сказал — всё раздельно. Значит, этот ролл — твой. Но я его съела. Можешь выставить мне счет.
Она развернулась и вышла из кухни. Максим стоял, глядя на пустую тарелку, на лужицу соевого соуса, на свои руки, в которых дрожал телефон.
Вечер покатился в тартарары. Он закрылся в гостиной, включил телевизор и делал вид, что смотрит футбол. На самом деле просто пялился в экран, переваривая. Алиса уложила детей с каким-то механическим, роботизированным спокойствием. Ни слова упрека. Ни взгляда в его сторону.
Максим уснул на диване, не раздеваясь.
Утро субботы началось странно. Во-первых, он проснулся от тишины. Абсолютной. Такой тишины не бывает в доме, где трое детей. Он сел, протер глаза. Прислушался. Ни визга, ни топота, ни плача. Ни запаха горелой каши с кухни.
Он вышел в гостиную. На журнальном столике стояла его кружка. Пустая. Рядом лежала стопка бумаг, придавленная телефоном Алисы. Сама она сидела в кресле у окна с чашкой кофе, одетая не в обычный растянутый халат, а в джинсы и водолазку. Свежая, собранная. Как чужая.
— Где дети? — спросил он хрипло.
— У моей мамы, — ответила Алиса, не оборачиваясь. — Посмотри бумаги.
Он подошел к столу. Сверху лежал чек из супермаркета на три тысячи рублей. Ниже — распечатка счета за коммуналку за прошлый месяц. А под ними — лист формата А4, на котором крупным шрифтом было напечатано: «Прейскурант на бытовые услуги».
Максим моргнул. Прочитал еще раз.
— Это что за хрень? — спросил он.
— Экономика, — Алиса отпила кофе. — Ты предложил раздельный бюджет. Я проанализировала рынок.
Он взял лист и начал читать вслух, срываясь на смех.
— «Стирка одной загрузки белья — 500 рублей». «Глажка мужской рубашки — 350». «Приготовление ужина на семью — 1500 рублей за подход». Ты серьезно?
— Абсолютно, — она поставила чашку на блюдце. Звякнуло. — Читай ниже.
Он опустил глаза и почувствовал, как смех застревает в горле.
— «Интимные услуги…» Ты охренела?!
— Не кричи. Дети, к счастью, далеко.
— «Секс — 5000 рублей. Оральные ласки — по двойному тарифу. Как с незнакомым человеком». Алиса!
Она повернулась к нему. Лицо было спокойное, даже безмятежное. Но в глазах стоял такой холод, что у Максима мурашки побежали по спине.
— А что тебя удивляет? — спросила она. — Ты сказал: всё раздельно. Мой труд больше не общий. Я его продаю. Я уволилась с зарплатой сто пятьдесят тысяч три года назад. Это мой вклад в нашу семью, который ты вчера обнулил. Теперь, чтобы ты жил в чистоте и сытости, будь добр компенсировать мне рыночную стоимость моего функционала.
Максим скомкал лист и швырнул его на пол.
— Это бред! Ты жена, мать! Это твои обязанности!
— Обязанности? — переспросила она. — Интересный выбор слова. У тебя тоже были обязанности. Обеспечивать. Защищать. Уважать. Но ты вчера ясно дал понять: я — нахлебница, а ты — кормилец, который устал. Я тебя услышала. Теперь у нас рынок.
Он шагнул к ней. Протянул руку, чтобы схватить за плечо, прижать к себе. Раньше это всегда срабатывало. Она таяла, когда он проявлял силу. Сейчас Алиса отступила ровно на шаг.
— Прикосновения, — сказала она ледяным тоном, — тоже в прейскуранте. Без предоплаты не трогай.
Рука Максима зависла в воздухе.
Весь день он демонстративно игнорировал ее. Ходил по квартире, хлопал дверцами шкафов, включал ноутбук, делал вид, что работает. Алиса тоже не обращала на него внимания. Занималась какими-то своими делами, спокойная и собранная. Один раз он увидел, как она сидит в спальне и пишет что-то в блокноте.
Вечером она приготовила ужин. Настоящий, полноценный — запеченное мясо, салат, картошка. Запах поплыл по квартире, и желудок Максима свело. Он не ел с утра, потому что принципиально не пошел на кухню.
Когда он вышел, на столе стояла одна тарелка. Для него.
— Это что, акт доброй воли? — спросил он, усаживаясь.
— Нет, — Алиса стояла у стены, скрестив руки. — Это услуга. Счет на столе.
Он скосил глаза. Рядом с тарелкой лежала бумажка: «Ужин — 1500 рублей».
— Ты с ума сошла, — сказал он тихо.
— Таковы правила. Не нравится — готовь себе сам. Продукты, кстати, теперь тоже твоя забота. Или мои по прейскуранту.
Он хотел встать, гордо отказаться, но желудок заурчал, и он, мысленно плюнув, начал есть. Мясо было вкусным. Таким вкусным, как давно уже не было. Отвык.
После ужина он пошел в душ. Включил горячую воду, стоял, пытаясь собрать мысли в кучу. Происходило что-то ненормальное. Она перегнула палку, но он же сам дал ей этот козырь. «Раздельный бюджет». Идиот. Зачем ляпнул.
Он вышел из душа, обмотавшись полотенцем, и толкнул дверь в спальню. Дверь не открылась. Он толкнул сильнее. Заперто.
— Алиса!
Тишина.
— Открой дверь!
Изнутри послышались шаги. Потом под дверью зашуршало. Максим опустил взгляд. Из щели выполз листок бумаги. Он поднял его.
«Аренда половины спального места за текущий месяц — 45 000 рублей. В связи с задолженностью доступ в помещение ограничен до погашения долга. С уважением, твоя бывшая шея».
Максим заколотил в дверь кулаком.
— Открой, я сказал!
— Срок оплаты был вчера, — раздался из-за двери спокойный голос Алисы. — Спокойной ночи, Максим.
И тишина.
Он стоял в коридоре, босой, с капающей с волос водой, сжимая в кулаке дурацкий листок, и чувствовал, как внутри закипает ярость, смешанная с чем-то еще. С чем-то, что он не готов был признать. С уважением? С изумлением? Ступор.
Следующие три дня превратились в ад. Максим ночевал на диване, питался дошираком и бутербродами, потому что гордость не позволяла ему заказывать ее ужины по тарифу. Один раз он психанул и попытался приготовить себе яичницу. Сжег сковородку так, что пришлось выкидывать. Алиса стояла в дверях, смотрела на этот цирк и молчала. Ни комментария, ни ухмылки.
Утром четвертого дня он ушел на работу злой, как черт. А когда вернулся, в прихожей пахло чужими духами. Сладкими, приторными, с ноткой нафталина. У Максима упало сердце.
В гостиной на диване сидела его мать.
Татьяна Павловна была в полном параде — жемчуг, укладка, блузка с бантом. Она восседала, как королева на троне, и в руках у нее была та самая злосчастная распечатка прейскуранта.
Алиса стояла напротив, опершись о косяк. Вид у нее был спокойный.
— Приехала, сынок, — пропела свекровь, — узнать, что тут у вас творится. Мне Пашенька по телефону сказал, что папа спит в зале, а мама с ним не разговаривает. Я уж думала, у вас просто ссора. А тут…
Она потрясла листком.
— Это что такое? Ты, милочка, совсем берега попутала? Решила моего сына на деньги развести?
Максим открыл рот, но Алиса его опередила.
— Здравствуйте, Татьяна Павловна, — сказала она. — Рада, что вы зашли. У меня как раз есть, что вам показать.
Она подошла к шкафу, открыла верхнюю полку и достала толстую общую тетрадь в черном дерматиновом переплете. Тетрадь была зачитанная, с загнутыми уголками. Алиса бросила ее на журнальный стол.
— Что это? — спросила свекровь, брезгливо приподнимая обложку.
— Бухгалтерия, — ответила Алиса. — За последние два года. Откройте. Там есть раздел «Обязательства».
Свекровь открыла. Максим подошел ближе и заглянул через плечо матери. В тетради аккуратным почерком Алисы были расчерчены таблицы. Даты, суммы, назначения платежей.
— Вот, смотрите, — Алиса ткнула пальцем в строчку. — Кредит на его машину. Оформлен на меня. Потому что у Максима на тот момент была плохая кредитная история. Он обещал платить сам. Платил четыре месяца, потом «забыл». Я закрывала из своих декретных. Полтора года.
Татьяна Павловна поджала губы.
— А вот здесь, — Алиса перевернула страницу, — ремонт ванной. Кредит тоже мой. Потому что Максим сказал — так выгоднее по процентам. Он платил два месяца. Остальное вешали на меня.
— Максим? — свекровь обернулась к сыну.
— Мам, это рабочие моменты, — буркнул он. — Я отдавал ей наличкой.
— Где она? — спросила Алиса. — Покажи хоть одну расписку. Хоть один перевод.
Максим молчал. Его уши наливались краснотой.
— И вишенка на торте, — Алиса перелистнула еще несколько страниц. — Моя кредитная карта. Лимит — двести тысяч. Максим попросил ее на развитие бизнеса, сказал, что вернет через месяц. Не вернул. Зато я нашла выписку. Хотите посмотреть?
Она вытащила из тетради сложенный вчетверо лист банковской выписки и протянула Татьяне Павловне.
Свекровь взяла лист, поднесла к глазам. Максим похолодел. Он помнил эту выписку. Там рестораны, бары, две поездки с друзьями на выходные, покупка нового ноутбука. Всё то, на что он «имел право», потому что «устал пахать».
— Ты высасывал из нее деньги, — сказала Татьяна Павловна севшим голосом. — Пока она сидела с детьми…
— Мам, ты не понимаешь!
— Нет, Максим, — перебила Алиса, — это ты не понимаешь. Ты называл меня нахлебницей. При своей матери. При детях. А сам навесил на меня полтора миллиона долгов. И когда я попыталась поговорить — ты предложил раздельный бюджет.
В гостиной повисла тишина. Татьяна Павловна сидела белее мела и смотрела на сына так, будто впервые его увидела. Максим стоял столбом, переваривая масштаб катастрофы.
— Что теперь будет? — спросила свекровь тихо.
Алиса спокойно взяла тетрадь со стола и прижала к груди.
— Я подала заявление на банкротство, — сказала она. — Мои долги теперь — моя проблема. Его долги передо мной — проблема коллекторов.
Максим дернулся.
— Какое банкротство?! Ты что, рехнулась?! Это же мой бизнес, моя репутация!
— Бизнес оформлен на тебя, — отрезала Алиса. — А долги — на мне. Ты сам так хотел.
Она повернулась к Татьяне Павловне.
— Я знаю, что у вас есть сбережения. На дачу, на старость. Готовьте. Когда коллекторы начнут обзванивать родственников, вам понадобятся нервы. И деньги.
Свекровь схватилась за сердце.
— Скорую, — прошептала она.
Алиса даже не двинулась.
— Вызовете сами. Телефон на столе.
И тут Максим взорвался. Он схватил Алису за локоть и развернул к себе.
— Ты разорить меня решила? Семью уничтожить?! Тварь!
— Убери руки, — сказала она. — Больно.
— Я тебя спрашиваю! Ты специально это всё?! Полтора года копила бумажки, чтобы вонзить нож в спину?!
Алиса высвободилась. Посмотрела на него с тем же холодом, что и в первый вечер. Потом сунула руку в карман джинсов и достала небольшую фотографию. Кинула на стол, поверх тетради.
На снимке Максим, смеющийся, в обнимку с какой-то блондинкой, сидел за столиком в дорогом ресторане. На заднем плане — панорамное окно с видом на город.
Татьяна Павловна ахнула.
— Это не то, что ты думаешь! — выпалил Максим. — Это с корпоратива! Катя из бухгалтерии!
Алиса улыбнулась краешком губ.
— Переверни.
Он перевернул фотографию дрожащими пальцами. На обороте был приклеен кассовый чек. Ресторан «Пушкинъ». Счет на восемь тысяч. Дата — двадцать третье ноября.
У Максима подкосились ноги.
Двадцать третье ноября. Он отчетливо помнил этот день. В тот вечер он пришел домой за полночь, уставший, и сказал Алисе, что у бизнеса кассовый разрыв. Что нужно перехватить триста тысяч до понедельника, иначе — каюк. Что банк не даст кредит, потому что у нее просрочки по той самой карте. И она, дура, заняла. У Лерки, своей подруги-адвоката. Заняла и отдала ему.
Триста тысяч. Которые ушли вовсе не на спасение бизнеса.
— Ты… — Максим сглотнул комок. — Ты следила за мной?
Алиса посмотрела на него почти с жалостью.
— Я не следила, Максим. Просто не спала по ночам. Ты храпел, а я сидела и разбирала наши финансы, пытаясь понять, куда утекают деньги. А когда нашла этот чек у тебя в кармане, сложила пазл.
Свекровь встала с дивана.
— Ты взял триста тысяч у беременной жены… и потратил на девку? — спросила она, и голос ее дрожал уже не от страха, а от ярости.
— Мама, это не девка! Это был просто ужин! Я не спал с ней!
— Дело не в трусах, Максим, — сказала Алиса. — Дело в цифрах. Ты украл у своих детей.
Она взяла со стола фотографию и убрала обратно в карман.
— Психолог, кстати, хороший? — спросила она. — Тот, к которому ты ходил тайно и платил моими деньгами? Профессор Левинсон, пятнадцать тысяч за сеанс. Я проверила. Ты ему рассказывал, какой ты непризнанный гений, а жена-домохозяйка тебя не ценит.
Максим открыл рот. Закрыл. Снова открыл. Он не мог вымолвить ни слова. Она знала всё. Вообще всё. Каждую его ложь, каждый чек, каждый перевод.
— Ты не изменял телом, Максим, — сказала Алиса. — Ты изменял деньгами и доверием. Это страшнее.
Он рухнул на колени. Прямо на пол, перед ней и матерью. Схватил Алису за ноги.
— Прости. Прости, я дурак. Я идиот. Давай всё вернем. Отмени банкротство. Я всё заплачу. Я всё исправлю.
Алиса наклонилась. Ее губы оказались почти у самого его уха.
— Поздно, — прошептала она. — Коллекторы уже выкупили твой долг по моей карте. И знаешь, кому именно я его продала?
Она выпрямилась.
— Моему отцу.
В этот момент в дверь позвонили. Громко, длинно, настойчиво.
Максим обернулся. Татьяна Павловна побледнела еще сильнее, хотя казалось, дальше уже некуда.
Алиса спокойно пошла в прихожую и открыла дверь.
На пороге стоял Илья Романович. Высокий, сухой, в штатском, но с выправкой, которую не спрячешь. Бывший майор ОБЭП, двадцать лет борьбы с экономическими преступлениями. Человек, который мог взглядом довести до инфаркта. И который никогда, ни разу за шесть лет их брака, не повысил на Максима голоса. От этого было только страшнее.
— Здравствуй, дочка, — сказал он. — Здравствуйте, Татьяна. Максим.
Максим так и остался стоять на коленях в гостиной.
Илья Романович вошел, аккуратно вытер ноги. Прошел к столу. Сел на стул. Ни слова не говоря, положил перед собой папку.
— Встань с пола, — сказал он Максиму. — Мужской разговор будет.
Максим, шатаясь, поднялся. Ноги не держали.
— Садись.
Он сел.
Илья Романович открыл папку. Там лежали документы, графики, схемы.
— Значит так, парень, — начал он без предисловий. — Ты не бизнесмен. Ты понторез. Взял девку из хорошей семьи, сделал ее прислугой и думал, что мы, Романовы, это схаваем. У меня на тебя досье пухлее, чем на иного фигуранта в разработке.
Он вытащил лист.
— Вот долговая расписка на триста тысяч. Вот график погашения кредитов, которые висят на Алисе. Вот оценка твоей доли в бизнесе. А вот смета расходов на троих детей за последние три года.
Максим тупо смотрел на цифры.
— Ты должен моей дочери три полных годовых оклада за декрет, половину бизнеса и моральную компенсацию за вранье, — отчеканил Илья Романович. — Или я сажаю тебя по статье «Мошенничество». Поверь, я знаю, как это делается.
— Илья Романович… — начал Максим.
— Молчать. Ты уже всё сказал. Твоя мать сейчас поедет к себе домой. Алиса с детьми пока поживет у нас. Ты останешься здесь и будешь думать. Думать, как жить дальше. Но без нас.
Татьяна Павловна всхлипнула. Впервые на памяти Максима она выглядела не властной и грозной, а просто старой и растерянной женщиной.
Алиса тем временем выкатила из спальни чемодан.
— Я собрала твое, — сказала она Максиму. — Мы уезжаем. Ты никуда не денешься, квартира моя по документам.
— Алиса, давай поговорим…
— Не о чем.
Она накинула плащ. Дети уже ждали в машине отца. Слышно было, как Пашка бьет по стеклу изнутри. Младенец, кажется, опять орал.
— Я позвоню, — сказала Алиса напоследок. — Когда успокоюсь. Или когда тебе понадобится адвокат.
И ушла.
Хлопнула входная дверь. В квартире остались трое: Максим, его мать и тишина.
Татьяна Павловна поднялась, взяла сумочку.
— Ты даже не представляешь, что натворил, — сказала она сыну. — У нее депрессия была, ты знал? После Пашки. Я думала, ты ей помог. А ты…
Она не договорила. Пошла к выходу. Каблуки простучали по паркету. Дверь хлопнула еще раз.
Максим остался один.
Пустая квартира. Пустой стол. На полу валяется злосчастный прейскурант. Он поднял его. Скомкал. Бросил в угол.
Пошел в детскую. Сел на пол, прислонившись спиной к кроватке младенца. Взял плюшевого зайца, которого Пашка забыл в спешке. Заяц пах молоком и детским шампунем.
И тут его взгляд упал на что-то под матрасом.
Он сунул руку. Достал потрепанный блокнот в мягкой обложке. Блокнот Алисы. Она вела его годами, записывала списки продуктов, дни рождения, рецепты. Он открыл наугад.
Почерк неровный, прыгающий.
«Сегодня Максим сказал, что я жирная. Нет, он сказал «расслабилась». Это одно и то же. Пашка не спал всю ночь. У меня молоко пропадает. Надо сходить к врачу, но не с кем оставить детей. Может, в следующем месяце».
Следующая страница.
«Придумала бизнес-план. Мини-кафе с детской зоной. Хочу показать Максиму. Может, поддержит».
И ниже, другим цветом, через несколько дней.
«Он сказал, что это бред. Что я ничего не понимаю в бизнесе. Что мне лишь бы деньги на ветер выкидывать. За ужином, при детях. Я потом час рыдала в ванной, пока никто не видел».
Страница за страницей. Максим читал и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Тяжело, болезненно, как будто скручивает внутренности.
Последняя запись, датированная месяцем назад.
«У меня опухоль. Обнаружили случайно. Сказали, что лечится, но нужно начинать сейчас. Деньги? Откуда? Всё в долгах. Если рассказать Максиму — он обвинит, что я опять ною и давлю на жалость. Не могу. Надо придумать другой способ».
Максим выронил блокнот.
Он сидел на полу детской, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону, как заведенный. Заяц лежал рядом и смотрел на него стеклянными глазами.
Он вспомнил всё. Все свои насмешки, все упреки, все «ты сидишь на моей шее». Вспомнил, как она просила денег на врача, а он сказал, что она выдумывает болячки от безделья. Вспомнил, как уходил к психологу, чтобы жаловаться на жизнь, пока она тут, в этой самой комнате, тихо сходила с ума и боялась умереть.
Он схватил телефон. Дрожащие пальцы еле попали по кнопке вызова.
Гудки. Длинные, бесконечные.
— Да? — голос женский, но не Алисы. Лера.
— Дай мне Алису. Пожалуйста.
— Она занята.
— Чем?!
— У нее процедуры, Максим. Медицинские. И она просила не беспокоить.
В трубке послышался странный звук. Писк. Потом голос медсестры: «Принесите капельницу». Потом короткие гудки.
Максим держал телефон в руке и слушал тишину.
Процедуры. Капельница. Блокнот. «Опухоль». Всё сошлось в одну страшную, ледяную точку.
Она затеяла весь этот цирк с раздельным бюджетом не ради мести. Не ради того, чтобы его наказать. Она просто пыталась выжить. Выцарапать свои собственные деньги на лечение, не прося и не унижаясь.
А он пинал ее, даже когда она падала.
Максим собрался за минуту. Натянул первое, что попалось под руку. Выскочил из квартиры. Поймал такси. Поехал к Лере — он знал адрес ее офиса.
Лера открыла не сразу. Стояла в дверях, загораживая проход, смотрела на него с брезгливостью.
— Тебе чего?
— Где она? В какой больнице? Какая стадия?
— Не твое дело.
— Лера, я всё знаю. Я прочитал ее блокнот. Прошу, скажи.
Она помолчала. Вздохнула.
— Заходи.
В офисе пахло кофе и бумагой. Лера села за стол, закурила, хотя наверняка у них в здании это было запрещено.
— Рак груди, вторая стадия. Агрессивная форма. Лечение дорогое. Очень. Полгода назад, когда она нашла тот твой чек из ресторана, она чуть не свихнулась. Пошла к врачу, чтобы прописали успокоительное. А нашли вот это.
Она выдохнула дым в потолок.
— Она не хотела тебе говорить. Боялась. Ты же ее тряпкой считал. Она решила: ладно, раз я нахлебница, значит, должна заработать свои лекарства. Придумала этот финансовый Армагеддон, чтобы вытрясти из тебя всё, что ты ей должен, и оплатить операцию. Красиво, да?
Максим сидел белый, как стена за ее спиной.
— Где она? — повторил он.
Лера открыла ящик стола и достала черную папку.
— Вот документы на раздел имущества. Подпиши здесь и здесь. Тогда я скажу, в какой она клинике.
Он схватил ручку, не глядя, чиркнул подпись на всех страницах.
— Всё. Говори.
— Частный онкоцентр в Сколково. Палата двести сорок два.
Он вскочил.
— Стой, — Лера подняла руку. — Она не хочет тебя видеть. И, честно говоря, я ее понимаю.
— Плевать. Я поеду.
— Как знаешь.
Она потушила сигарету и отвернулась к окну.
Максим нашел клинику через два часа. Охрана не пускала в отделение, но он устроил скандал, сунул деньги, назвал чужую фамилию, прорвался. Бежал по коридору, пахнущему лекарствами и стерильностью, пока не увидел нужную дверь.
Постучал. Тишина. Вошел.
Алиса сидела на кровати. Худая, бледная, в больничной рубашке. Из-под рукава торчала трубка капельницы. На тумбочке лежала недочитанная книга.
Она подняла глаза. Увидела его. И в этих глазах не было ни злости, ни радости, ни надежды. Только пустота.
— Зачем пришел? — спросила она.
— Почему не сказала?
— А что бы это изменило? — она говорила тихо, без эмоций. — Ты бы включил заботливого мужа на неделю? А потом опять начал бы считать мои траты? Я лучше без этого. Спокойнее.
Он сел на край кровати, осторожно, как будто она могла сломаться от его прикосновения.
— Я всё подписал. Бизнес, квартиру, машину — всё твое.
— Мне уже всё равно, Максим. У меня другие заботы.
— Я оплачу лечение. Всё. До копейки. Мать продаст дачу. Я устроюсь на вторую работу. Я…
— Не надо, — перебила она. — Спасибо за деньги. Этого хватит. Но не заходи больше.
— Алиса…
— Уходи.
Он встал. Постоял. Вышел в коридор.
И с того дня всё изменилось. Или, может, ничего не изменилось — это как посмотреть.
Прошел год. Снег в Москве выпал рано, уже в октябре, и лежал до самой весны. Максим жил в съемной двушке на окраине. Вместе с матерью. Татьяна Павловна, продав дачу, стала тихой и сломленной, больше не читала нотаций. Молчала целыми днями, вязала носки и смотрела сериалы.
Максим работал таксистом. Его IT-фирма без него загнулась за три месяца — партнеры разбежались, клиенты ушли. Да он и не боролся. Отдал всё Алисе, как обещал. Остались только права, старая «Киа» и чувство вины, которое он возил с собой на переднем сиденье каждый день.
Каждую неделю, по субботам, он приезжал к дому Алисы. В ее новую квартиру, купленную на отсужденные деньги. Парковался у подъезда. Передавал через консьержа пакет яблок — зеленых, твердых, кисловатых, тех самых, которые она любила. И конверт с деньгами.
Консьерж привык, кивал, принимал. Наверное, думал — муж заботится.
Яблоки Алиса выбрасывала. Деньги возвращала через Леру.
Но Максим продолжал возить. Не от надежды — от того, что это было единственное, что он мог делать.
В один из таких визитов он увидел ее. Алиса выходила из подъезда с детьми. Соня тащила за руку Пашку, младенец — уже не младенец, карапуз в смешной шапке с помпоном — ковылял следом. Сама Алиса похудела, коротко стриглась. Платок, повязанный на шею, не скрывал отсутствие волос там, где они раньше были. Но глаза у нее были живые. Спокойные.
Ремиссия. Он знал от Леры.
Они пошли в парк. Максим, сам не зная зачем, пошел следом, держась поодаль. Смотрел, как дети лепят снежки, как Алиса смеется над попытками Пашки слепить самого большого ком. Смех у нее был тот же, что и раньше. Только теперь он звучал свободно, без оглядки.
Из кафе на углу парка вышла девушка в фартуке, помахала Алисе рукой. Та помахала в ответ. Над входом в кафе красовалась новая вывеска: «У Алисы». Кофейня с детским уголком. Ее бизнес, ее мечта.
Максим стоял у дерева и не мог оторвать глаз.
Вдруг Пашка заметил его первым.
— Папа! — заорал он на весь парк.
Максим замер. Алиса обернулась. Их взгляды встретились. Она не улыбнулась, но и не отвернулась. Просто смотрела.
Пашка подбежал к отцу.
— Пап, а ты чего не заходишь? Мы живем в новом доме! У меня своя комната! И мама сказала, что ты предатель, но я не понял, что это значит.
Максим присел на корточки, обнял сына. Запах детства, мокрых варежек, шоколада.
— Всё хорошо, сынок. Главное, что у тебя всё хорошо.
— У меня день рождения через неделю! Ты придешь?
Максим поднял глаза. Алиса стояла в десяти шагах. Держала младшего за руку. Соня смотрела исподлобья, нахмурившись.
— Это к маме, — сказал он Пашке. — Как она решит.
Алиса подошла ближе.
— Спасибо за деньги, — сказала она. — Ты оплатил мою жизнь. Мы в расчете.
— Я больше не принесу, если не хочешь, — сказал он, вставая. — Я не поэтому…
— Знаю, — перебила она. — Но раздельный бюджет — это навсегда. Ты сам сделал выбор. Тогда, за ужином.
Она взяла Пашку за руку и повела обратно к кафе. Дети зашагали за ней, оглядываясь на отца.
Максим остался стоять у скамейки. Вокруг падал снег. Крупный, мокрый. На асфальте, рядом с урной, валялся чей-то пакет. Он наклонился машинально, чтобы поднять и выбросить. Пакет был из супермаркета, свежий. Внутри лежали яблоки. Те самые, которые он передавал через консьержа. Рассыпались по асфальту, зеленые, твердые, кислые.
Он поднял одно. Надкусил. Вкус был тот самый — из их прошлой жизни. Она любила такие резать в салат.
В пакете еще лежал чек. Обычный кассовый чек. Максим рассеянно глянул на него.
А внизу, под списком покупок, было напечатано типографским шрифтом: «Поздравляем! Вы наш тысячный покупатель! Ваш подарок — сертификат на бесплатную консультацию психолога по семейным отношениям». И логотип клиники.
Максим стоял и смотрел на этот чек. Снег падал на бумагу, размывая буквы. Он стоял и смеялся — тихо, хрипло, беззвучно. То ли над собой, то ли над этой дурацкой, невозможной, идиотской иронией судьбы.
Деньги вернулись. Яблоки выбросили. Жена выжила, но ушла. А жизнь — вот она, смеется в лицо и сует рекламный сертификат, как подачку.
Он сунул чек в карман. Яблоко доел, до самого огрызка. Вытер руки о куртку. И пошел к машине.
В зеркале заднего вида отражалась вывеска кафе «У Алисы». Там горел теплый свет. Там смеялись его дети.
Он повернул ключ зажигания и влился в поток машин. Раздельный бюджет. Нулевой баланс. Каждый сам за себя.
Как она и сказала. Навсегда.
Случайно услышала разговор подруг, которые делили мои деньги