— Постелишь себе в прихожей, плед вон на обувнице лежит, — бросил Влад, даже не повернув головы от платяного шкафа.
Я замерла в дверях собственной спальни. В руках у меня была упаковка обезболивающего пластыря и кружка с остывшим ромашковым чаем.
— Что ты сказал? — переспросила я тихо.
Влад деловито вешал на плечики свои выглаженные рубашки, сдвигая мои платья в самый угол, к дальней стенке.
— Я сказал по-русски, Диана. Мать приехала насовсем. Дом в деревне мы весной выставим на продажу, крыша там течёт, печка дымит. Ей шестьдесят два года. Не на раскладушке же ей ютиться в проходной гостиной?
— Влад, это моя спальня, — пальцы на кружке побелели. — И кровать моя. И матрас ортопедический я покупала два месяца назад на свою премию. Врач сказал: если буду спать на мягком или продавленном, грыжа зажмёт корешок, я просто не разогнусь.
Влад резко развернулся. Лицо у него было красное, сытое, самоуверенное.
— Ты молодая девка, тебе тридцать три года! Потерпишь! А мать всю жизнь на земле пахала. У неё суставы крутит, она ночами стонет. Твоя поясница подождёт.
Из глубины комнаты, прямо из-под пушистого одеяла, донеслось старческое покряхтывание. Тамара Ильинична уже возлежала на моей постели. На тумбочке, где утром лежали моя рабочая тетрадь и рецептурный справочник, уже выстроились тёмные пузырьки с валерьянкой, настойкой прополиса и стояла надкусанная сушка.
— Владинька, сынок, — приторным голосом запела свекровь, глядя в потолок. — Не ругайся ты с ней из-за меня, грех это. Я и в углу посижу, я привычная. Хоть на половик лягу. Лишь бы вы мирно жили. А спинушка-то у меня и правда отваливается, пять часов на рейсовом автобусе тряслась по кочкам…
— Лежите, мама, не вставайте, — отрезал Влад. Он подошёл ко мне вплотную, загораживая проход широкой спиной в домашней футболке. — Слышала? Человек слова поперек не сказал. А ты с порога зубы скалишь. Совесть у тебя есть вообще?
— Совесть? — я почувствовала, как в висках застучало. — Квартира досталась мне от бабушки. Документы на моё имя. Ты здесь прописан временно, пока мы в браке. Ты притащил узлы своей матери, пока я была на смене в аптеке, выставил мои вещи в коридор и заявляешь, что я должна спать на полу?
— Будешь спать на коврике! — рявкнул он мне прямо в лицо, так что брызнула слюна. — Если гордыня замучила — вот там ляжешь, перед дверью! Уважай старших, раз мать с отцом не научили!
Он сдёрнул с обувницы старый шерстяной плед — коричневый, колючий, с обтрёпанной бахромой, который мы пять лет назад возили в багажнике на случай пробитого колеса, — и с силой швырнул мне под ноги. Плед ударил меня по коленям и осел грязной гармошкой на линолеум.
— Влад, ты в своём уме? — прошептала я.
— Я в своём. Я муж, глава семьи. В этой квартире я делаю так, как считаю правильным. Мать остаётся в этой комнате. Вопросы есть?
Тамара Ильинична вздохнула, повернулась на правый бок и натянула моё белое бельё до самого подбородка.
— Чаю бы мне сладкого, Диночка. Только кружку сполосни получше, а то у вас вода из крана тиной попахивает.
Я стояла и смотрела на них. Внутри не было крика. Была сухая, калёная пустота. Я наклонилась, подняла колючий плед с пола, прижала к груди и молча вышла из спальни, прикрыв за собой дверь.
Скрип паркета
На кухонном старом топчане спать было невозможно. Из узкого поролонового матрасика торчали пружины, а длина сиденья не позволяла вытянуть ноги. Каждые сорок минут я просыпалась от тупой, ноющей боли в крестце: спина словно одеревенела, отдавая горячей судорогой в правую пятку.
В шесть утра хлопнула дверь спальни. На кухню, шаркая стоптанными войлочными шлёпанцами, вплыла свекровь. На ней был махровый халат, который мне в прошлом году подарил Руслан на юбилей.
— А ты чего разлеглась? — с порога поинтересовалась Тамара Ильинична, подходя к плите. — Время седьмой час. Владику на работу к восьми. Кашу надо овсяную сварить, только на молоке, и маслица туда побольше. У него с детства желудок слабый.
Я с трудом села, упираясь ладонями в край топчана. Спину прострелило так, что перехватило дыхание.
— Масло в холодильнике. Кастрюли в нижнем ящике, — выдавила я, растирая немеющее бедро.
— Ишь ты, барыня, — поджала губы свекровь, с грохотом переставляя мои баночки со специями. — Не повернуться ей. В деревне бабы со скрученными спинами коров доят, а она за прилавком коробочки переставляет и помирает сидит. Владик вон говорил, зарплата у тебя с гулькин нос, одни понты городские.
В дверях кухни появился муж. Зевая, он почесал заросший подбородок и оглядел меня с усмешкой.
— Ну что, отоспалась на свежем воздухе? Поняла, небось, что ломаться не надо было?
— Влад, отойдем в коридор, — сказала я, поднимаясь на ватных ногах.
— Чего я там не видел? Говори при матери, у нас секретов нет.
— Отойдем, — повторила я, глядя ему прямо в переносицу.
Он поморщился, но шагнул за мной в тёмную прихожую. Там пахло пылью от материнских сумок и чужой старой обувью.
— Значит так, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Сегодня после работы ты заказываешь грузовое такси и отвозишь мамины сундуки либо обратно в деревню, либо снимаешь ей однушку в соседнем микрорайоне. Деньги у тебя есть, премию на прошлой неделе перевели.
Влад уставился на меня, скрестив руки на груди.
— Ей шестьдесят два года, она сорок лет на огороде спину гнула, неужели родная мать не заслужила нормальный сон? Ты совсем озверела со своими метрами?
— Это моя квартира, Влад! Моя!
— Мы в законном браке три года! Всё, что здесь есть, — наше общее! И я не позволю матери скитаться по съёмным углам, пока у меня пустует отдельная комната с хорошей кроватью.
— Она не пустует, там сплю я!
— Поспишь на диване, не развалишься. Ещё слово вякнешь — я твои склянки аптечные с балкона спущу. Поняла меня? И плед не забудь встряхнуть, пылищу развела.
Он повернулся и крикнул на кухню:
— Мам, наливай чай! Сейчас позавтракаем, я на базу поеду!
Я стояла посреди прихожей. Колючий коричневый плед лежал на краю тумбочки, скалясь распущенной бахромой.
Лишние вещи
Смена в аптеке тянулась бесконечно. К обеду нога онемела до самых пальцев. Приходилось держаться за край витрины, отпуская покупателям корвалол, омепразол и бинты.
— Девушка, вам самой скорую не вызвать? — участливо спросила пожилая женщина в пуховом платке, забирая пачку кардиомагнила. — Белая вся, губы синие.
— Нет, спасибо, продуло просто, — выдавила я через силу.
В половине пятого на телефон пришло сообщение от Влада:
«Купи по дороге свиных рёбер, килограмма два, и квашеной капусты. Мать пирог испечёт. И не дуйся, вечером поговорим по-человечески».
Я не ответила. Положила телефон в карман халата.
Домой я добралась в девятом часу вечера. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, я услышала громкий смех, доносившийся из нашей квартиры. Пахло жареным салом и чужим табачным дымом.
Я повернула ключ в замке. Дверь открылась, но наткнулась на что-то тяжёлое.
В коридоре стояли три большие картонные коробки, перевязанные бельевой верёвкой. Сверху на одной из них лежали мои книги по фармакологии и семейный фотоальбом в бархатной обложке. Из приоткрытого клапана торчала деревянная рамка портрета моей покойной бабушки Веры Васильевны — той самой, которая завещала мне эту квартиру.
Я медленно опустила сумку на пол.
— Влад! — позвала я.
Муж вышел из кухни с куском пирога в руке. Жирные пальцы он вытер прямо о спортивные штаны.
— А, пришла? Рёбра купила?
— Что это такое? — я указала пальцем на коробки.
— А, это. Да шкаф в спальне освободили полностью. У матери пальто зимнее, три дублёнки, отрезы шерсти, посуда старая парадная. Не на балконе же держать? Я твои тряпки сложил аккуратно, пока в коридоре постоят. Завтра в гараж отвезу, на стеллажи закинем.
— Ты вынес портрет моей бабушки в коридор? — голос мой упал до шепота, но стал таким отчётливым, что Влад поперхнулся пирогом.
— Слушай, ну не начинай опять! — раздражённо махнул он рукой, прожевав. — Стекло треснутое, пыль собирает. Мать сказала: покойники в спальне к худой энергетике. Мы туда иконку поставили, Казанскую. Что ты трагедию строишь на ровном месте?
Из комнаты донёсся голос свекрови:
— Владик, с кем ты там гутаришь? Скажи ей, чтоб обувь мыла сразу, а то с улицы грязищу натащила, я только-только полы протёрла!
Я шагнула к Владу. Он инстинктивно отступил на шаг назад, но тут же набычился, расправив плечи.
— Ты с ума сошёл? — спросила я, глядя ему в глаза. — Ты правда думаешь, что можешь выкинуть мои вещи из моего дома?
— Да какой это твой дом?! — вдруг сорвался он на визг, и вены на его шее вздулись толстыми жгутами. — Хватит мне в нос тыкать этой халупой! Я сюда три года деньги вкладываю! Обои кто клеил? Смеситель кто менял? Я! А меня твои братья за человека не считают! Приедут раз в полгода на своих танках, сквозь зубы поздороваются, будто я пустое место! В деревне старший брат Ванька пьёт не просыхает, дом развалил, родня судачит, что Владька в городе примаком пристроился, на птичьих правах живёт! А я матери доказать хотел! Хотел, чтоб она увидела: я тут хозяин! Я могу обеспечить ей покой на старости лет! Имею я право хоть раз почувствовать себя мужиком в этих стенах?!
Он тяжело дышал, глядя на меня с яростной, почти детской обидой.
— Имеешь, — тихо ответила я. — Но не за счёт моего здоровья. И не за счёт памяти моих родных.
— Короче так, — перебил он, поняв, что сболтнул лишнее. — Коробки постоят здесь. Спать будешь на кухне. Если не нравится — дверь открыта, катись к своим ненаглядным братцам, пусть они тебя жалеют. Только хрен ты меня отсюда выставишь без суда, я здесь зарегистрирован!
Он развернулся и ушёл в спальню, громко хлопнув дверью. Через секунду оттуда донёсся щелчок шпингалета.
Я села на коробку со своими книгами. Достала из кармана телефон. Руки были холодными, но пальцы не дрожали. Я набрала короткий номер Руслана и написала всего четыре слова:
«Меня выгнали из кровати».
Ответ пришёл через двадцать секунд:
«Через полчаса будем. Дверь на щеколду не закрывай».
Гости в полночь
Я не включала свет на кухне. Сидела у окна на табуретке, натянув на плечи тот самый коричневый плед. На часах было без десяти двенадцать. В спальне глухо храпела Тамара Ильинична, иногда повизгивая во сне, а из коридора доносился равномерный свист носа Влада — он уснул прямо поверх одеяла, уверенный в своей абсолютной победе.
Тишину разорвал низкий, раскатистый рокот моторов.
Во двор нашего старого кирпичного дома, шурша гравием и тяжело подминая мокрый октябрьский снег, въехали три огромных черных внедорожника. Они встали в ряд прямо под нашими окнами, не заглушая двигателей. Свет их мощных светодиодных фар ударил сквозь голые ветви лип прямо в окна второго этажа, заливая кухню и коридор ослепительно-белым, хирургическим сиянием.
В спальне замолк храп. Раздался испуганный голос свекрови:
— Владик! Владинька, вставай! Что это светит-то так? Пожар, что ли?
— Да кто там встал посреди двора, уроды… — послышался сонный, недовольный бубнёж мужа. Щёлкнул замок спальни, зашлёпали босые ноги.
В этот момент в подъезде тяжело, ритмично загрохотали шаги. Не бег — тяжёлая, мерная поступь нескольких крупных мужчин.
Входную дверь я заранее оставила приоткрытой.
Она распахнулась без скрипа. На пороге стоял Руслан — широкий в плечах, двухметровый, в расстёгнутой чёрной форменной куртке с шевронами службы безопасности. За его спиной молча возвышались Кирилл и Максим. От них веяло морозным воздухом, дорогой кожей и абсолютным, ледяным спокойствием.
Влад, выскочивший в коридор в одних трусах и мятой серой майке, застыл на месте. Челюсть у него медленно поползла вниз.
— Вы… вы чего тут? — пролепетал он, пытаясь прикрыть наготу руками. — Ночь на дворе. Я полицию вызову!
Руслан сделал один неторопливый шаг вперёд. В прихожей сразу стало тесно. Он не повышал голоса, не кричал, даже бровью не повёл. Просто положил свою тяжеленную ладонь в кожаной перчатке Владу на плечо и слегка нажал.
Ноги мужа подогнулись, и он без звука впечатался лопатками в стену возле вешалки.
— Здравствуй, зять, — спокойно произнёс Руслан. Голос у него был густой, низкий, как звук работающего дизеля. — Полицию говоришь? Набирай. Номер подсказать или сам помнишь? Заодно наряд посмотрит выписку из реестра, где чёрным по белому написано: Диана Андреевна Соколова — единственный собственник. А ты здесь кто? Напомни мне.
— Я… я муж, — просипел Влад, вжимая голову в плечи. Спесь слетела с него за долю секунды, оставив только липкий, серый страх. — Мы же поговорить можем… по-семейному…
— По-семейному ты уже поговорил, — так же ровно сказал Кирилл, проходя мимо него в коридор. — Диана, где твои вещи?
— В коробках, — я встала в дверях кухни, сбросив плед на пол. — А они в моей спальне.
Из спальни, кутаясь в пуховый платок, высунулась бледная Тамара Ильинична. Увидев трёх здоровенных мужиков в форме, перекрывших весь коридор, она мелко закрестилась:
— Ой, батюшки… бандиты! Владик, сыночек, они нас убивать пришли!
— Тихо, мамаша, — не оборачиваясь, бросил Максим. — Никто вас пальцем не тронет. Шуметь не надо, соседи спят.
Кирилл и Максим зашли в спальню. Никаких ругательств, никакой суеты. Они действовали слаженно, как санитарная бригада. Кирилл сдёрнул простыню за края, завязав материнские склянки и шмотки в один большой узел. Затем братья подошли к кровати с двух сторон, взялись за крепкие прошитые ручки ортопедического матраса и подняли его вместе со свекровью, которая от ужаса вжалась в подушку и только беззвучно разевала рот.
— Держитесь крепче, Тамара Ильинична, — вежливо сказал Максим. — Сейчас аккуратно спустим.
Они вынесли матрас в коридор, протиснулись мимо онемевшего Влада и вышли на лестничную площадку.
— Стойте! Куда вы её?! — пискнул Влад, делая слабое движение вперёд, но Руслан просто переставил ногу, преграждая путь.
— В подъезд, — объяснил Руслан глядя Владу прямо в расширенные зрачки. — К лифту. Там тепло, батарея греет. Вещи ваши сейчас выставим следом. У тебя ровно пятнадцать минут, чтобы одеться, собрать свои кредитные манатки и вызвать маме такси до вокзала.
— У меня регистрация! Я имею право! — попытался взвизгнуть муж, но голос сорвался на петушиный фальцет.
— Завтра в девять утра Диана идёт в МФЦ и прекращает твою временную регистрацию по заявлению собственника, — Руслан наклонился чуть ближе к его лицу. — Если до рассвета твоя нога хоть раз переступит этот порог — я лично займусь твоей конторой. Проверю каждую накладную по левому дизелю, о котором ты Кириллу два года назад по пьяни хвастался. Понял меня, добытчик?
Влад судорожно сглотнул. Капли пота выступили у него на лбу и потекли по щекам.
— Понял, — прошептал он, глядя в пол. — Я всё понял.
— Вот и умница, — Руслан похлопал его по щеке тыльной стороной перчатки.
Я подошла к обувнице, подняла с пола колючий коричневый плед и с силой впечатала его Владу в грудь.
— Забирай свой коврик. И пальто надень, на улице сыро.
Запах чистого льна
Они управились за десять минут. Влад, трясущимися руками натягивая джинсы и куртку, хватал с полок свои зарядки, бритву, носки, поминутно оглядываясь на дверной проём, где неподвижной скалой стоял Руслан. Потом вытащил чемоданы на площадку. Там, на моём роскошном матрасе прямо возле мусоропровода, сидела притихшая Тамара Ильинична, сжимая в руках узел с валерьянкой. Она больше не причитала и не строила из себя умирающую — смотрела волком, но молчала, боясь издать лишний звук.
Кирилл достал из кармана новую личинку замка и аккумуляторный шуруповёрт. Три минуты жужжания — и старый ключ Влада стал бесполезным куском железа.
— Всё, сестра, — Максим бережно занёс матрас обратно в комнату, предварительно протерев его дезинфицирующей салфеткой. — Постель на месте. Мы внизу постоим, пока они в такси не сядут.
— Спасибо вам, — сказала я, глядя на братьев.
Руслан молча притянул меня к себе за плечо, крепко сжал и поцеловал в макушку.
— Звонить надо было сразу, дурёха. А не терпеть до ночи. Отдыхай.
Они ушли так же неслышно, как появились. Внизу хлопнули двери джипов, взревели моторы, и белый свет фар медленно сполз со стен спальни, растворяясь в сырой ночной темноте.
Я заперла дверь на два новых оборота.
В квартире было тихо. Тяжёлый дух жареного сала и чужих капель постепенно вытягивало в открытую кухонную форточку.
Я вернулась в спальню. Сняла с кровати всё бельё, на котором лежала свекровь, связала в тугой ком и вышвырнула в мусорное ведро под раковиной. Потом достала из шкафа новый комплект льняных наволочек и простыней — цвета топлёного молока, пахнущий лавандой и глажкой.
Застелила матрас. Провела ладонью по упругой, ровной поверхности, которая держала каждый изгиб тела.
Спина всё ещё ныла глубокой, тупой болью, но это была понятная, простая физическая боль. Она пройдёт. Завтра я приму таблетку, сделаю растяжку на коврике и заварю себе свежий травяной сбор.
Коричневого пледа больше не было в доме. Ни на полу, ни на тумбочке, ни в прихожей. Он уехал вместе с Владом в сырую ночную мглу.
Я легла на спину, положила голову на низкую подушку и закрыла глаза. Матрас мягко и надёжно принял поясницу. Телефон, лежавший на тумбочке, тихо вибрировал от входящих сообщений с неизвестных номеров свекровиной родни, но экран лежал стеклом вниз на деревянной столешнице.
Должна ли была Диана попытаться решить этот конфликт без вмешательства братьев, или с подобной наглостью близких договориться словами уже невозможно?
— Мама важнее! — заявил муж, а через час его жена уже стояла на пороге с чемоданом