— Клав, а деньги куда ушли?
Я только вошла, спецовка ещё пахла складом, ключи я повесила на гвоздик, пропуск положила на полку в коридоре, чтобы утром не шарить в темноте. Серёга сидел на кухне у окна, в носках, и держал телефон в одной руке.
— Девять за секцию Кирилла и полторы маме на таблетки, — сказала я и включила конфорку под кастрюлей. — Я тебе утром говорила.
— Ты говорила, что заплатишь. Ты не говорила, что в тот же день.
— А чего ждать?
— А того, что я на резину откладывал. Мне в мае ехать, а я на лысой поеду.
Я достала тарелку, глубокую, с синим ободком, поставила рядом с плитой. Щи были вчерашние, густые, я варила их в воскресенье на четыре дня. Кастрюля стояла эмалированная, с двумя ушками, старая, ещё бабкина.
— Серёж, это моя карта. Моя зарплата.
— У нас семья вообще-то. — Он положил телефон на стол экраном к себе и повернулся ко мне всем корпусом. — Или у тебя отдельно семья, а отдельно склад?
— При чём тут склад.
— При том, что ты там раскомандовалась, а домой приходишь и командуешь дальше.
Я помешала. Щи ещё не прогрелись, по краям только пошли первые пузырьки.
— Сейчас согреется, минуту.
— Мне минуту.
— Ну потерпи минуту.
Вот это «потерпи» ему и не понравилось. Он встал, шагнул к плите и взял кастрюлю за ушко — без прихватки, голой рукой. Ушко было горячее, он зашипел, дёрнул кистью, и полкастрюли ушло на меня.
Первые полсекунды я ничего не поняла. Потом правое предплечье и кисть сделались чужими и очень громкими. Я стояла, с меня текло, на полу лежала морковка, капуста, кусок мяса, крышка укатилась под стол и там развернулась.
— Будешь знать, — сказал он и сунул свои два пальца под воду. — Меня саму обожгло.
Он так и сказал — «саму», перепутав со злости. Потом отодвинул меня плечом от крана, потому что вода была одна, и я стояла между ним и мойкой.
Я вышла в ванную, включила холодную и сунула руку под струю. Рукав футболки прилип, я его подвернула, и там уже надувалось. В дверях стоял Кирилл с пустой кружкой. Шестнадцать лет, ростом выше отца, а стоял, прижав кружку к животу.
— Мам.
— Иди к себе.
— Мам, я слышал.
— Кирилл, иди к себе.
Он ушёл. Вот этого я себе потом долго не прощала — что отправила его в комнату и оставила там одного, за стенкой, с этим слышанным.
Серёга заглянул в ванную, посмотрел на мою руку, на воду.
— Ну чего ты драматизируешь. Скользкая она, ушко это, сто раз говорил выкинуть.
— Разлил — подотрёшь.
— Чего?
— На кухне подотрёшь. Я не буду.
Я выключила воду, замотала руку полотенцем и пошла за курткой. Куртку надевала одной левой, молнию застегнула зубами и левой, как дура, минуты полторы.
— Ты куда на ночь глядя?
— В травмпункт.
— Вот только не выдумывай мне.
Я закрыла дверь и пошла вниз. На третьем этаже у Зинаиды работал телевизор, что-то про погоду на неделю.
***
В травмпункте сидели двое: парень с рассечённой бровью и старик с палкой. Медсестра размотала полотенце, посмотрела, позвала врача. Врач был молодой, с красными глазами, ночь у него была уже длинная.
— Как получили?
И вот тут я сказала.
— Сама. Кастрюлю с плиты снимала и опрокинула.
— На себя?
— На себя.
Он ещё раз посмотрел на предплечье, на кисть, на то, как легло.
— Ясно, — сказал он и стал писать.
Мне было сорок три года, я четырнадцать лет отработала на складе, где каждая коробка идёт под подпись, и я соврала врачу, потому что мне было стыдно. Не за него. За себя — что я та самая баба, про которую потом будут говорить в очереди.
Обработали, забинтовали, дали мазь и бумажку, сказали прийти через три дня. Пока я шла домой пешком, я мысленно повторяла эту версию — снимала, опрокинула, сама, — чтобы завтра на работе не сбиться.
Дома пол был вымыт. Кастрюля стояла на плите чистая, вверх дном, и крышка рядом. Серёга спал на своей половине, отвернувшись к стене.
Утром он посмотрел на бинт и сказал:
— Тоже мне. Я вон пальцы сжёг, между прочим, пока её у тебя отбирал.
— Ты её у меня не отбирал.
— Ну не цепляйся к словам с утра.
На заводе я весь день писала левой. Буквы в журнале выдачи вышли кривые, как у первоклассника. Мастер из шестого цеха взял свёрла, расписался и хмыкнул:
— Клавдия Ивановна, ты чего, левой переучиваешься?
— Обварилась.
— Ну ты давай аккуратнее.
Я сказала это второй раз, и второй раз оно легло легче, чем в первый.
***
В четверг пришла свекровь. Нина Петровна не звонит заранее, у неё свой ключ от моей квартиры — с тех пор, как она сидела с маленьким Кириллом, и с тех пор он у неё и остался. Она открыла, разулась в коридоре, прошла на кухню и поставила на стол пирог в полотенце.
— С капустой, — сказала она. — Серёжа любит.
Я сидела за столом и разматывала бинт: по времени пора было мазать. Обычно я это делала в ванной. В тот раз не стала вставать.
Нина Петровна посмотрела на руку и отвела глаза на окно.
— Господи.
— Ага.
— Ты приложи капустный лист. Мне мать всегда прикладывала.
— Мне мазь дали.
Она села напротив, поправила полотенце на пироге, потом ещё раз поправила.
— Клав, он же не со зла. У них на участке сокращение будет, он третью неделю сам не свой.
— Нина Петровна, он снял кастрюлю и вылил на меня.
— Ну он же не думал, что так получится.
— А как он думал получится?
Она помолчала. Потом сказала то, ради чего пришла.
— Ты, главное, никому.
— Кому — никому?
— Ну… Люсе, Рае. Ты же знаешь, как у нас разносят. До Ростова дойдёт, там тётка Валя, потом соседи. Сор из избы-то зачем.
Я не стала заматывать руку обратно. Так и ходила при ней весь вечер с открытым предплечьем — наливала чай, резала её пирог, доставала варенье с верхней полки левой рукой, потому что правую поднимать было больно.
— Нина Петровна, а если бы вам так?
Она разгладила скатерть ладонью.
— Меня Витя один раз тронул. По молодости, я тогда с ребёнком уже была. И ничего, сорок лет прожили, я его до последнего дня досмотрела.
— И это ничего?
— Это жизнь, Клава.
Она ушла в девятом часу. Пирог остался. Серёга вернулся с гаража, съел два куска и сказал, что мать заходила и осталась расстроенная.
— Чем это?
— Тем, что ты её приняла как чужую.
***
В пятницу у проходной меня ждала Люся. Золовка работает в поликлинике в регистратуре, у неё смена до трёх, и она специально приехала на двух автобусах, чтобы стоять у нашей вертушки в половине пятого.
— Клав, выйди на две минуты.
Я вышла. У меня в руках была папка с накладными на завтрашнюю отгрузку, я её так и держала.
— Мать мне позвонила, — сказала Люся. — Ты чего людям рассказывать собралась?
— Я никому ничего не рассказывала.
— Вот и не рассказывай. У нас своих не сдают.
— Своих — это кого?
— Клав, не начинай. Серёга, конечно, дурак, я ему сама сказала. Но ты подумай, ты о Кирилле подумала? Мальчишке в школу ходить, а по району пойдёт, что у него отец такой.
Мимо шли наши, вторая смена, кто-то поздоровался. Я переложила папку под левую руку.
— Люсь, я правильно понимаю. Знают уже мать, ты, Серёга. Валера знает?
— Валере Таня сказала.
— То есть все знают. Просто вслух нельзя.
— Ну а как ты хотела.
— Я пойду. У меня выдача до пяти.
Обычно я провожала её до остановки — тут четыре минуты ходу, мы всегда шли и трепались. В тот раз я вернулась на склад и стала выдавать метчики в двенадцатый.
Вечером в семейной группе «Наши» Люся написала, что у мамы юбилей в субботу, стол дома, приходить к четырём, подарки сложить в прихожей. И отдельно, ниже: «Давайте без нервов, у человека шестьдесят лет один раз».
***
В воскресенье Серёга положил на кухонный стол деньги. Девять тысяч, тремя бумажками, придавил солонкой, чтобы не сдуло.
— Вот. Забыли.
— Это те же самые деньги, Серёж. Ты мне их не должен.
— Ну ты возьми, что ты как не родная.
Я сняла солонку и оставила деньги лежать.
— Клав. — Он сел напротив, сцепил руки. — Через неделю у матери шестьдесят. Она полгода этого дня ждёт, Валера из Волгодонска едет, тётя Рая приедет. Давай без цирка.
— Я цирк не устраиваю.
— Спросят про руку — скажешь, обварилась.
— Я так уже сказала. В травмпункте.
— Ну вот, — обрадовался он. — Вот и держись этого. Там и бумага есть, там так и написано.
— Спросят — отвечу как было.
— Не спросят. — Он встал и взял со стола свои сигареты. — Ты, главное, рукав не задирай.
Ночью я лежала и считала, что теряю. Квартира моя, бабкина, тут я спокойна. Работа моя, четырнадцать лет, там меня не тронут. А вот Кирилл — Кирилл останется между. И мать моя, которой семьдесят один и которой нельзя волноваться. И вся эта их родня, к которой я четырнадцать лет ездила на все дни рождения, возила салаты в двух банках и пирожки в пакете, и они мне на сорокалетие скинулись на сервиз.
Кирилл в тот вечер зашёл ко мне в комнату, положил на тумбочку тюбик мази — вторую, он сам купил в аптеке на карманные, — и вышел. Не сказал ничего. Я лежала и слушала, как он у себя за стенкой двигает стул.
Это было хуже свекровьиного пирога.
***
Стол накрыли в большой комнате, раздвинули и приставили кухонный, чтобы всем хватило. Нина Петровна сидела во главе в новой кофте, которую мы ей и подарили. Слева Валера с Таней, справа Люся, дальше тётя Рая, ей семьдесят восемь, она глуховата и говорит громко. Кирилл сидел с краю у стенки, Серёга рядом с матерью.
Я была в блузке с длинным рукавом. Повязку я сняла в среду, кожа на предплечье стала розовая, стянутая, местами пошла лохмотьями, и пятно на кисти было заметно.
Выпили за именинницу. Потом Валера за здоровье. Потом тётя Рая долго рассказывала, как Нина Петровна в семьдесят девятом стояла за коврами.
Потом встал Серёга.
— Мам, ну чего. Ты у нас главная. У тебя дом, у тебя порядок, ты нас всех троих подняла одна почти. Я вот смотрю на тебя и думаю: хозяйка — это когда всё в руках. Дай бог здоровья.
Все потянулись чокаться. Я потянулась тоже, и рукав съехал.
— Клав, а рука-то что? — громко спросила тётя Рая через стол. — Ты покажи, покажи, я плохо вижу.
Серёга ответил раньше меня.
— Растяпа наша. Кастрюлю с супом на себя опрокинула. Я, между прочим, тоже руку обжёг, пока у неё отбирал.
Он показал стол свои два пальца. На них уже ничего не было видно.
Я положила вилку. Подняла рукав до локтя и положила руку на скатерть, ладонью вниз, чтобы видно было и предплечье, и кисть.
— Кастрюлю у меня никто не отбирал. Её с плиты сняли и вылили на меня. И сказали: будешь знать.
В комнате стало тихо, только у Нины Петровны в серванте отозвались рюмки, когда Валера отодвинул стул.
— Клава, — сказала свекровь. — Ну не за столом же.
— Ты чего начинаешь? — Люся положила ложку. — У матери шестьдесят лет!
— Мне не за столом уже предлагали. Мне вообще нигде не предлагали.
— Она в травмпункте сама сказала, что облилась! — Серёга повернулся к брату. — Валер, там бумага есть, можешь съездить почитать. Сама сказала, при враче, при медсестре.
— Сказала, — согласилась я. — Мне стыдно было.
— Вот и сиди стыдись!
И тут Кирилл поднял голову.
— Я слышал.
— Кирюх, — быстро сказала Люся, — ты ешь.
— Я в коридоре стоял с кружкой. Он сначала ушко взял, обжёгся, матюгнулся и дёрнул. А потом сказал ей это самое.
Валера встал.
— Серёг. Выйдем.
— Куда мы пойдём, у матери праздник!
— Выйдем, я сказал.
Они вышли на лестницу, и дверь Валера закрыл за собой плотно. Таня встала и стала собирать салатницы, хотя собирать было рано. Тётя Рая повернулась к имениннице.
— Нин. А ты знала?
Нина Петровна поправила скатерть ладонью, как тогда у меня на кухне.
— Дети сами разберутся.
— Знала, значит, — сказала тётя Рая и отставила рюмку.
— Да хватит вам! — Люся встала, у неё пошли красные пятна по шее. — Один раз в жизни собрались по-человечески!
Я взяла сумку с подоконника.
— С днём рождения, Нина Петровна. Кофта вам идёт.
Кирилл вышел за мной. На лестничной площадке между четвёртым и пятым стояли братья, Валера говорил негромко и коротко, Серёга отвечал длинно.
Мы прошли мимо и спустились.
***
Две ночи мы с Кириллом прожили у моей матери, на диване и раскладушке. Мать не спрашивала ничего, только жарила котлеты и один раз, вытирая руки, сказала:
— Я твоему отцу однажды сковородку в окно выкинула. Со второго этажа. Он больше не пробовал.
Во вторник мы вернулись. Серёгина сумка стояла в коридоре собранная, спортивная, с которой он ездит в гараж. Он забрал её и уехал к матери, потому что Валера сказал ему, что к себе не пустит и разговаривать с ним пока не будет.
Дальше пошло медленно, по-бытовому.
На майские Валера приехал и не позвал брата в гараж, куда они ездили вдвоём одиннадцать лет. Зато позвонил мне и спросил, не течёт ли смеситель, потому что Таня велела заодно посмотреть.
Тётя Рая позвонила через неделю, громко, на весь коридор:
— Клавк! Ты, это. Правильно. Я сорок лет молчала, и чего я намолчала.
Люся со мной не здоровается. В группе «Наши» она написала, что некоторые семьи разваливают об одном столе, и я из группы вышла сама, чтобы не читать по третьему кругу.
На заводе про меня говорили дня три. Потом в двенадцатом цеху сломали станок, и стало не до меня. Оля из бюро принесла мне свою мазь, дорогую, и сказала, что от рубцов помогает, если мазать полгода.
Кирилл теперь ужинает на кухне, а не у себя. Иногда молча, но на кухне.
Нина Петровна пришла в конце мая. Не заходила, стояла в дверях и протянула мне ключ на растянутой синей резинке.
— Держи. Мне теперь незачем.
— Спасибо.
— Ты его перед всей роднёй выставила, Клава. Рая с ним не разговаривает. Валерка с ним не разговаривает.
— Он первый начал рассказывать, Нина Петровна. Про растяпу. Я только поправила.
Она постояла ещё немного, посмотрела мимо меня в коридор, на гвоздик с моими ключами, и ушла вниз, придерживаясь за перила.
Серёга появился в июне. Стоял на площадке с пакетом, в пакете — новая кастрюля, из нержавейки, с прозрачной крышкой и двумя чёрными ручками.
— На. Ту выкинь.
— Ту я вымыла. Я в ней борщ варю.
— Клав. — Он переложил пакет из руки в руку. — Ну сколько можно-то. Я ж не специально.
— Ты сказал: будешь знать. Специально сказал.
Он молчал, потом поставил пакет мне под дверь. Я его не взяла. Он простоял там до утра, потом кто-то с этажа унёс.
Шрам на предплечье остался розовым пятном неправильной формы. Летом на складе жарко, я хожу с закатанными рукавами, и новые девчонки иногда спрашивают. Я говорю как есть, одной фразой, и возвращаюсь к накладным.
А вот про это в семье до сих пор спорят: надо было при всей родне, за столом, где сидит его мать, — или дождаться, пока гости разойдутся, и сказать свекрови на кухне?
Займи на еду у своего отца — заявил муж, отдавая всю зарплату свекрови. Вечером он вернулся в пустую квартиру