Савелий позвонил в тот день, когда мы сажали туи вдоль забора у коттеджа за объездной. Заказчик хотел живую изгородь к первому снегу, земля уже по утрам схватывалась коркой, и я стояла над траншеей с планом посадки в одной руке и телефоном в другой. Его имя на экране появлялось раз в месяц, обычно десятого числа, вместе со словами «перевёл» и «как Лиля». Сегодня было двадцать третье.
— Эмма, привет. Ты можешь минуту?
— Могу. Что-то с переводом?
— Нет. Я квартиру продаю.
Я не сразу поняла, какую. У Савелия была одна квартира, и я в ней когда-то жила. Двушка на седьмом этаже, которую ему оставила бабушка. Под ней, на шестом, жила его мать.
— Поздравляю, — сказала я. — А я при чём?
— Меня берут в Екатеринбург. Мастером на участок, с первого ноября. Там надо жильё брать, а без этих денег никак. Три показа было, Эм. Три. И никто не взял.
— Цена?
— Цена нормальная. — Он помолчал. — Мама приходит.
Рабочий рядом со мной воткнул лопату в отвал и поднял голову. Я отошла к машине.
— В каком смысле приходит?
— В прямом. Слышит, что наверху ходят, поднимается и открывает своим ключом. Рассказывает людям, что стояк гнилой, что соседи сверху топят, что в доме тараканы. Одной паре сказала, что я пью. Я не пью.
— Я знаю, что ты не пьёшь.
— Купи ты, — сказал он быстро, будто боялся, что я положу трубку раньше. — Для Лили. Я отдам за шесть двести, это на полмиллиона ниже, чем просил. Риелтору платить не надо. Ты же там всё знаешь.
Я положила трубку. Не из гордости, просто подъехал грузовик с остальными туями, и водитель уже сигналил. Потом до вечера принимала саженцы по накладной, проверяла комы, отбраковала четыре штуки с пересушенными корнями и ни разу не подумала о седьмом этаже. Это я так себе говорила.
Дома Лиля делала математику на кухне и грызла колпачок ручки. Мы снимали эту двушку шестой год. Хозяйка поднимала плату каждую весну на две-три тысячи и каждый раз извинялась так, что отказать было неловко. На моём накопительном счёте лежало три миллиона сто, я откладывала на первый взнос с тех пор, как у нашей с Павлом фирмы пошли нормальные годы. Павел был моим партнёром, у каждого из нас по половине. Деньги фирмы крутились в материалах, технике и зарплатах, и считать их своими я отучилась давно, после первого же сезона, когда чуть не выплатила себе премию из денег, отложенных на налог.
Я открыла объявления. Двушки в том районе стоили от шести восьмисот. Ниже шести с половиной не было ничего, кроме квартир на первом этаже у трамвайных путей.
Шесть двести было честной ценой. Слишком честной для Савелия, который никогда не умел торговаться. Это значило, что он действительно торопится.
И я действительно знала там всё. Я знала, что проводка в квартире новая, потому что сама её оплачивала: шестьдесят тысяч, отданных электрику двумя частями. Знала, что балкон застеклён, потому что мы с Савелием откладывали на это полгода. Знала, что в ванной под плиткой нет гидроизоляции, потому что мастер сказал «да там не надо», а я не настояла, и что ванну поэтому лучше не переполнять. Знала, какая половица скрипит у окна в большой комнате и что зимой в маленькой теплее, потому что за стеной проходит стояк отопления.
И знала, что этажом ниже живёт Зинаида Петровна.
«Ты с ума сошла», — сказала я себе и закрыла объявления. Лиля спросила, сколько будет девятьсот шестьдесят разделить на двенадцать. Я сказала, что восемьдесят, и она ответила, что это она и так знала, просто проверяла меня.
Ночью я лежала и думала не о Зинаиде Петровне, а о том, что именно меня злит. Злило, что Савелий позвонил мне, а не нашёл другого покупателя. Злило, что он опять решал свою трудность через меня, как когда-то решал её через мать. И злило, что предложение было хорошим. Если бы ту же квартиру по той же цене продавал чужой человек, я поехала бы смотреть в первую же субботу.
Утром я написала ему: «Посмотрю. В субботу в одиннадцать».
Подъезд перекрасили. Раньше стены были зелёные до середины, теперь бежевые. Лифт сменили, кнопки стали металлическими, и седьмой этаж горел под пальцем белым светом. Я нажала шестой. Не знаю зачем. Двери открылись, я посмотрела на площадку, где справа была её дверь, обитая коричневым дерматином с медными гвоздиками. Дерматин остался тот же, только у ручки протёрся до ткани.
Я поднялась на седьмой пешком.
Савелий открыл сразу, будто стоял за дверью. Он стал шире в плечах и уже в лице, у висков пробилась седина, которой я не ожидала. На нём был тот же тип свитера, что и двенадцать лет назад: серый, с высоким горлом. Он всегда покупал одинаковые вещи.
— Проходи. Тут коробки, извини.
Я прошла. В прихожей стояли коробки с надписями маркером: «инструмент», «зима», «документы». Обои в коридоре были мои: светло-серые, с тонкой полосой, я выбирала их на рынке в выходной и спорила с продавцом из-за рулона с браком. Их не переклеивали. У пола отошёл шов, и кто-то прижал его скотчем.
На кухне стоял гарнитур, который я купила на свои деньги в первую зиму нашего брака. Белые фасады с деревянными ручками. Одна ручка была заменена чёрной, пластиковой.
— Я её сломал, — сказал Савелий, увидев, куда я смотрю. — Другую не нашёл.
Я открыла шкаф под мойкой, посмотрела на трубы. Посмотрела на счётчики, на окна, на радиаторы. В большой комнате наступила на половицу у окна. Она скрипнула. Савелий стоял в дверях и молчал, и мне это было удобно.
Потом я вернулась в прихожую и посмотрела на замок.
Сувальдный внизу был старый, ещё бабушкин. А верхний цилиндрический был тот самый. Латунная накладка с царапиной у скважины. Двенадцать лет назад эту царапину оставил мастер, которого Зинаида Петровна вызвала, пока меня не было дома.
Я была тогда на пятом месяце. Савелий работал вахтой в Нягани, месяц там, месяц дома, и в тот раз уехал в начале октября. Мы жили здесь второй год. Зинаида Петровна отдала нам квартиру, как она говорила, «под вашу семью», хотя принадлежала она Савелию по бабушкиному завещанию. Говорила она так, будто отдавала своё, и мы оба с этим не спорили. Мне было двадцать четыре, я работала садовницей в питомнике и считала, что со свекровью лучше не ссориться из-за формулировок.
У неё был ключ. Сначала она заходила, когда мы были дома, звонила и открывала одновременно. Потом стала заходить, когда нас не было. Я возвращалась с работы и находила переставленные банки в шкафу, сложенное по-другому бельё, на столе записку: «Мясо в морозилку не кладут сразу, сначала остужают. З. П.». Однажды я пришла, а она сидела в моём кресле и смотрела телевизор. Сказала, что у неё сломалась антенна.
Я просила Савелия поговорить. Он говорил. Она обижалась на неделю, потом всё начиналось снова. Когда я забеременела и стала уходить на больничный из-за тонуса, она стала приходить и днём. Поднималась, едва слышала мои шаги над головой. Садилась на кухне и объясняла, что я неправильно ем, неправильно лежу и что в её время на работу ходили до последнего дня.
В середине ноября я купила в хозяйственном новый цилиндр за девятьсот рублей и попросила соседа по лестнице, Игоря Семёновича, поменять. Ключи от нового замка было два. Один я положила себе в сумку, второй в конверт, чтобы отдать Савелию, когда вернётся. Ей я сказала: «Зинаида Петровна, звоните, пожалуйста, я всегда открою».
Через два дня я вернулась с приёма у врача в половине десятого вечера. Мой ключ не вошёл в скважину. Я подумала, что замок заклинило, и стала дёргать. Потом увидела у стены свою спортивную сумку и два пакета из «Ленты». Из одного торчал рукав моего халата.
Она открыла изнутри. Из моей квартиры.
— В моём доме замки не меняют, — сказала она. — Раз тебе тут не нравится — иди туда, где нравится.
За её спиной на тумбочке лежал мой старый цилиндр, который я сама выкрутила два дня назад. Она нашла его в ящике и вызвала мастера поставить обратно.
Я позвонила Савелию прямо на площадке. Связь в Нягани была плохая, он переспрашивал. Потом сказал: «Эм, ну это мамина… ну ты же знаешь её. Поживи пока у Илоны. Я через три недели приеду, разберёмся».
Он приехал через три недели. Разбираться не стал. Сказал, что мама плачет каждый день, что у неё давление, что если я вернусь, будет ещё хуже, и что, может быть, нам лучше пока пожить отдельно. «Пока» продлилось до развода. Лиля родилась в марте, у мамы в Тихвине. Савелий приехал в роддом с цветами и детским комбинезоном на вырост и стоял в коридоре такой растерянный, что я его почти пожалела.
Той ночью я сидела на лавке у подъезда с сумкой на коленях и ждала такси до Илоны. Было минус четыре. Я помню это потому, что табло на аптеке напротив мигало то временем, то температурой, и я смотрела на него сорок минут.
Верхний замок щёлкнул.
Я стояла от него в полуметре и видела, как повернулся цилиндр. Дверь открылась, и в прихожую вошла Зинаида Петровна, в халате поверх шерстяной юбки и в тапках. Ключ она держала в руке, на кольце вместе со своими.
Она постарела. Я готовилась к этому, но не к тому, как именно. Лицо стало мягче, а рот наоборот, будто его стянули ниткой. Волосы она по-прежнему красила в каштановый, только теперь краска ложилась неровно, у пробора светлело.
Она посмотрела на меня, потом на Савелия.
— Вот, значит, кто у нас покупатель.
— Мам, — сказал Савелий. — Я же просил.
— Здравствуйте, Зинаида Петровна, — сказала я.
Она не ответила. Прошла мимо меня на кухню, открыла кран, закрыла, будто проверяла, есть ли вода.
— Стояк тут гнилой, — сказала она в сторону окна. — Трубы менять надо. Соседи сверху заливали два раза. Он тебе не говорил?
— Нет.
— Вот. А ты возьмёшь и купишь. Тебе ведь не квартира нужна.
Я промолчала. Мне было интересно, что, по её мнению, мне нужно, но спрашивать я не стала.
— Он тебе не продаст, — сказала Зинаида Петровна. — Это бабушкина квартира.
— Мам, иди домой, — сказал Савелий.
Она пошла. На пороге обернулась и посмотрела не на меня, а на него, долгим взглядом, после которого, я помнила, он всегда становился тише. Дверь закрылась. Я слышала, как она спускается по лестнице, не на лифте, и как внизу хлопает её дверь с медными гвоздиками.
Савелий потёр лицо.
— Вот так каждый раз.
— Она всегда так входит?
— Ну… да. Это же её привычка. Я привык.
Я смотрела на замок. Меня занимало не то, что она сказала, а то, как она вошла: не позвонив, не постучав, не задержавшись на пороге ни на секунду. В квартиру, которая не была её, к сыну, которому было тридцать восемь. Ключ лежал у неё на кольце между ключом от почтового ящика и ключом от собственной двери.
Я поняла, что если куплю эту квартиру, этот ключ никуда не денется сам.
— Я беру, — сказала я. — Условия пришлю вечером. Аванс оформим письменно.
Савелий моргнул, как человек, который сам предложил, но не рассчитывал, что согласятся.
— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Спасибо, Эм.
— Не за что, — сказала я. — Это не подарок. Это сделка.
Вечером я сидела над таблицей. Три миллиона сто моих. Остальное нужно было добрать. В банке, где у фирмы был расчётный счёт, мне предварительно одобрили ипотеку, но окончательное решение обещали через десять рабочих дней, после оценки квартиры. Савелию надо было быть в Екатеринбурге первого ноября. На всё про всё у нас оставалось три с половиной недели.
Я хотела закрыть часть суммы своей долей прибыли за прошлый год. Мы с Павлом договаривались выплачивать её в декабре, когда закрываем сезон и рассчитываемся с поставщиками. Я позвонила ему в девять вечера, зная, что он ещё сидит над сметами.
— Сколько тебе надо? — спросил он, когда я объяснила.
— Восемьсот. Лучше миллион.
Он молчал долго. Я слышала, как он щёлкает мышкой.
— Эмма, у нас в октябре закупка на Северный квартал, ты же сама её подписывала. Плитка, бордюр, песок. И зарплаты за три недели. Я могу дать четыреста сейчас. Остальное в декабре, как договаривались. Больше вынимать нельзя, ты же знаешь.
Я знала. Я бы сама ему не дала больше, если бы он попросил.
— Давай четыреста, — сказала я.
— А что за квартира?
— Двушка. Хорошая цена.
— Хорошая цена обычно почему-то, — сказал Павел.
— Почему-то, — согласилась я. — Продавец торопится, и у него внизу мама.
Он засмеялся, решив, что это шутка. Я не стала объяснять.
В итоге ипотека выходила на два миллиона семьсот. Платёж получался больше, чем я платила за аренду, но ненамного. Я сделала в таблице ещё одну колонку и назвала её «если что-то пойдёт не так». Туда я вписала: «Аванс сто тысяч, в расписке сроки. Если сделка сорвётся по вине продавца — возврат в двойном размере». Савелий подписал расписку в понедельник в кафе у метро и даже не стал её дочитывать.
Звонок был в четверг. Я стояла на объекте в Северном квартале, где мы укладывали плитку на пешеходной дорожке. Бригадир показывал мне, куда уходит вода с новой отмостки. Я как раз объясняла, что уклон мы сделали не в ту сторону и что придётся перебрать два метра.
— Эм, — сказал Савелий, — тут такое дело.
Я отошла к бытовке.
— Мама… В общем, она сказала, если я тебе продам, то я ей не сын. И что её квартиру она отпишет… ну, не мне. Кому-то. Она так говорила уже, но сейчас серьёзно, она к нотариусу ходила.
— Ты видел, что ходила?
— Она сказала.
— Понятно. И что ты хочешь?
— Может, подождём? Я поеду, устроюсь, она успокоится. Или… она говорит, что шесть двести — это даром, что ты на ней наживаешься. Может, ещё триста накинешь, и я ей скажу, что продал за шесть с половиной? Ей тогда будет проще.
Я смотрела на бригадира, который уже выкладывал из перевёрнутого ведра ряд плитки не в ту сторону, пока меня нет, и ничего не говорила.
Всё это время я думала, что договариваюсь со взрослым мужчиной, который сам решил продать свою квартиру и уехать работать в другой город. Я думала, что Зинаида Петровна будет мешать, но мешать ему, а он будет стоять. Двенадцать лет назад он не стоял, но тогда ему было двадцать шесть, он был за три тысячи километров и держал в руках телефон с одной палочкой связи. А теперь он стоял посреди собственной квартиры, в которой уже упаковал инструменты, и спрашивал меня, не подождать ли, пока мама успокоится.
Она не успокоится. Ни через месяц, ни через год. Она будет ходить наверх с ключом, пока в квартире кто-то живёт, и рассказывать про гнилой стояк, пока кто-то хочет её купить. Савелий так и уедет с непроданной квартирой, будет сдавать её через маму, мама будет выбирать жильцов, и через какое-то время он вернётся. Я вдруг ясно увидела, что так и будет. Не потому что Зинаида Петровна злая. А потому что эта квартира была для неё не жильём, а поводком, и она держала его не для меня, а для сына. Меня она двенадцать лет назад просто отцепила как лишнее.
— Савелий, — сказала я. — Слушай внимательно. Цена шесть двести, как в расписке. Сделка двадцать восьмого, как в расписке. Если ты передумываешь, ты возвращаешь мне двести тысяч, и я больше про эту квартиру не слышу. Покупателей у тебя за три недели не будет. Ты это знаешь лучше меня.
Он молчал.
— И ещё. В день сделки ты отдаёшь мне все ключи. Все. Включая мамины.
— Эм, она не отдаст.
— Тогда я поменяю замок. В тот же день. И это будет уже не её дело и не твоё.
— Она будет…
— Будет, — сказала я. — Мне всё равно. Тебе в Екатеринбург первого. Решай до завтра.
Он позвонил через два часа и сказал: «Двадцать восьмого». Голос у него был усталый и какой-то облегчённый, как у человека, которому наконец разрешили не решать самому.
Бригадир переложил два метра плитки. Вода с отмостки теперь уходила в газон, как и было в проекте.
Оценщик от банка приезжал во вторник. Я договорилась с Савелием, что заеду в тот же день вечером снять размеры: хотела заранее заказать шкаф в прихожую и понять, что делать с ванной. Поднималась я пешком, лифт застрял на девятом.
На площадке седьмого этажа стояли кухонные шкафы.
Белые фасады, деревянные ручки, одна чёрная, пластиковая. Их уже сняли со стены и составили у мусоропровода, как ставят вещи, которые освобождают место. Двенадцать лет назад на этом месте стояли мои сумка и два пакета из «Ленты».
Из квартиры вышел мужичок в рабочей куртке с шуруповёртом в руке. За ним Зинаида Петровна.
— Нижние тоже снимать? — спросил он у неё.
— Снимай, — сказала она. — Столешницу тоже. Раковину оставь.
Савелий стоял в дверях. Когда он увидел меня, то стал красным до шеи.
— Мама говорит, это она покупала.
Я посмотрела на неё. Она на меня. Мы обе знали, что кухню покупала я, в декабре, в магазине на Мира, на деньги, которые мама прислала мне к Новому году, и свои. Я даже помнила, что грузчики занесли её наверх и уронили пенал, отбив угол. Я этот угол потом замазывала белым корректором.
Я подошла к пеналу, который стоял ближе всех к лестнице. На его углу был белый мазок, чуть желтее фасада.
— Хорошо, — сказала я. — Забирайте.
Зинаида Петровна не ожидала. Я увидела это по тому, как она переступила с ноги на ногу. Она приготовилась к спору, к моим доказательствам, к моему голосу, она, наверное, даже слова для этого подобрала, но я достала телефон и стала фотографировать кухню. Пустую стену, трубы, место под мойку, розетки над столешницей.
— Ты что снимаешь?
— В каком состоянии принимаю, — сказала я. — Савелий, в акте передачи напишем, что квартира передаётся без кухонной мебели. Цена минус сорок тысяч. Это меньше, чем стоит новая кухня, но у тебя времени нет, а мне так проще.
— Да, — сказал он быстро. — Да, конечно.
— И шкаф из прихожей тоже заберёте? — спросила я у Зинаиды Петровны.
Она помолчала.
— Шкаф бабушкин. Шкаф останется.
— Хорошо. Тогда он в акте.
Я сфотографировала и шкаф. Мужичок с шуруповёртом смотрел на нас с интересом человека, которому платят за час. Потом Зинаида Петровна сказала ему: «Неси вниз», и он потащил пенал к лифту.
Она задержалась на площадке. Савелий ушёл в квартиру, что-то там уронил и выругался.
— Думаешь, купила — и всё? — сказала она негромко, чтобы он не услышал.
— Я ещё не купила, Зинаида Петровна, — сказала я. — Двадцать восьмого.
Она спустилась. На лестнице была её тень от лампы, высокая и узкая. Я вспомнила, что двенадцать лет назад так и не видела, как она уходит от двери. Она тогда закрыла её, а я стояла по эту сторону.
Лиле я сказала в пятницу, за ужином, когда уже было ясно, что банк одобрил. Раньше говорить не хотела: она бы начала выбирать себе обои, а сделка могла сорваться.
— Мы покупаем квартиру, — сказала я. — Свою.
Лиля перестала жевать.
— Где?
— На Заводской. В том доме, где папа живёт. То есть жил. Он уезжает в Екатеринбург и продаёт свою квартиру. Мы её покупаем.
— У папы?
— У папы.
Лиля сидела и думала. Она знала, что её отец живёт на Заводской, она была у него раз пять, не больше, всегда днём, всегда на пару часов, и потом говорила, что там скучно и пахнет лаком для пола. Про то, что двумя этажами ниже, то есть одним, живёт её бабушка, Лиля знала по-другому. Мы об этом не говорили много, но и не прятали. Она знала, что есть бабушка Зина, что эта бабушка со мной поссорилась, когда Лили ещё не было, и что она с нами не общается. На третий день рождения Зинаида Петровна передала через Савелия набор пластилина. Больше ничего.
— А бабушка там живёт?
— Под нами. Этажом ниже.
— А она нас не выгонит?
Я положила вилку. Лиля спрашивала серьёзно, не как ребёнок, который повторяет страшилку, а как человек, уточняющий условие задачи. Я никогда не рассказывала ей про лавку и про табло на аптеке. Но она выросла в доме, где мы переезжали дважды из-за хозяев и где я каждую весну читала письмо от хозяйки с новой ценой. Она знала, что жильё бывает чужим, и из него могут попросить.
— Нет, — сказала я. — Не выгонит. Квартира будет наша. Документы на меня. Ключи будут только у нас с тобой.
— А у папы?
— У папы не будет. Он уезжает.
— А у бабушки?
— У бабушки тоже не будет.
Лиля кивнула и доела макароны. Потом спросила, можно ли ей комнату, где балкон. Я сказала, что можно, но там дует, если не заклеить. Она сказала, что заклеит сама.
Двадцать восьмого мы подписали договор в банке. Савелий пришёл в том же сером свитере, с паспортом и справкой о выписке: он снялся с регистрации ещё на прошлой неделе, я попросила об этом сразу, и он сделал без напоминаний. Менеджер банка зачитывал нам условия так быстро, что я половину пропустила, хотя до этого прочла всё сама дважды. Потом мы сидели в коридоре и ждали, пока загрузят документы на регистрацию.
— Я тогда должен был приехать, — сказал Савелий, глядя на стенд с процентными ставками. — Сразу. Бросить вахту и приехать.
— Должен был, — сказала я.
Он кивнул и больше ничего не сказал. Мне показалось, что он ждал другого ответа, какого-нибудь «ну что уж теперь». Я не стала его давать. Не из мести. Я просто подумала: а что уж теперь? Теперь я покупаю у него квартиру за шесть миллионов сто шестьдесят тысяч, и это единственное, что между нами изменилось за двенадцать лет.
Регистрация прошла через четыре дня, в понедельник. Деньги банк перевёл Савелию в тот же день, и вечером мы встретились в квартире подписать акт. Он отдал мне два комплекта ключей, каждый на своём кольце: по два ключа, верхний и нижний.
— Третий? — спросила я.
— Я ей сказал. Она сказала, что у неё нет. Что потеряла.
— Понятно.
Он постоял в прихожей. Коробки уже увезла транспортная компания, в квартире было пусто и гулко. На стене в кухне остались светлые прямоугольники там, где висели шкафы, и дюбели. Бабушкин шкаф в прихожей стоял с приоткрытой дверцей.
— Ты зайдёшь к ней? — спросила я. — Перед отъездом.
— Сейчас, — сказал он. — Поезд утром.
Он вышел. Я слышала, как он спустился на шестой и позвонил в дверь. Не открыл своим ключом, хотя, я была уверена, ключ от маминой квартиры у него был. Позвонил. Потом дверь открылась, и его голос пропал.
Я позвонила мастеру, которого нашла ещё в пятницу. Он приехал через сорок минут, в девятом часу, с чемоданчиком. Поменял верхний цилиндр за пятнадцать минут, нижний сувальдный за полчаса. Спросил, нужны ли мне старые. Я сказала, что верхний нужен.
Он удивился, но отдал. Латунная накладка, царапина у скважины. Я положила цилиндр в карман куртки.
Она пришла на следующий вечер.
Я была в квартире с восьми, после работы. Мыла окна в маленькой комнате, той, что с балконом, которую выбрала Лиля. Отмывала с подоконника рыжие круги от цветочных горшков Савелия. В квартире не было ни занавесок, ни мебели, кроме бабушкиного шкафа, и всё было слышно: как лифт гудит в шахте, как у кого-то внизу работает телевизор.
Около девяти я услышала шаги на лестнице. Лифт не гудел. Шаги были медленные, с остановкой на каждой площадке между шестым и седьмым, хотя там было всего полпролёта. Потом в верхнем замке заскрежетал металл.
Я вытерла руки о джинсы и вышла в прихожую.
Ключ вошёл в скважину наполовину и застрял. Его вынули и вставили снова, резче. Потом попробовали нижний. Нижний не пошёл совсем. Потом наступила тишина, и через несколько секунд прозвенел звонок.
Она звонила в эту дверь в первый раз на моей памяти.
Я открыла. Зинаида Петровна стояла на площадке в том же халате поверх юбки, с тем же кольцом ключей в руке. Ключ, который она потеряла, висел на кольце между почтовым и её собственным.
— Добрый вечер, — сказала я. — Вот мы и соседи, Зинаида Петровна!
Она смотрела на замок. На новую накладку, блестящую, без царапин.
— Ты замок сменила.
— В своей квартире.
— Там мои банки на балконе. Огурцы, лечо. Двенадцать банок. Я там всегда держала.
— Я видела, — сказала я. — Можете забрать завтра. Я здесь буду с шести до девяти.
— Мне сейчас надо.
— Сейчас я мою окна, Зинаида Петровна. Завтра в шесть.
Она подняла на меня глаза. Я ждала, что она скажет что-то про неблагодарность, про сына, про бабушкину квартиру. Или про меня, двенадцать лет назад, с сумкой на площадке. Она ничего такого не сказала. Она спросила:
— Он тебе ключи отдал?
— Отдал. Два комплекта.
— А третий где, он не сказал?
Я достала из кармана куртки старый цилиндр и протянула ей.
— Вот. Ключ к нему у вас есть.
Она не взяла. Смотрела на цилиндр в моей руке, на латунь, на царапину у скважины, и я видела, что она его узнала. Потом она повернулась и пошла вниз, держась за перила. На лестнице опять остановилась на промежуточной площадке. Потом внизу хлопнула её дверь.
Я постояла ещё немного. Цилиндр я положила на полку бабушкиного шкафа. Выбросить его рука не поднималась, хотя смысла хранить не было никакого.
Потом я домыла окна.
На следующий день в шесть ноль пять она позвонила в дверь. Не в шесть, а в шесть ноль пять, будто нарочно, чтобы не показаться пришедшей точно по моему слову. С ней была большая клетчатая сумка на колёсиках.
Я открыла дверь на балкон и отошла. Она переставила банки в сумку по одной, заворачивая каждую в газету, которую принесла с собой. Не говорила ни слова. Я в это время на кухне размечала карандашом стену под будущие шкафы, и мы обе делали вид, что заняты.
Когда банки кончились, она покатила сумку к двери. На пороге остановилась.
— Стояк здесь действительно старый, — сказала она. — Его в восемьдесят девятом меняли. Я не врала.
— Я знаю, — сказала я. — Я его в понедельник меняю. Вместе с вашим соседом сверху договорилась, он тоже будет менять. Воду по стояку перекроют в понедельник с десяти до четырёх, я в объявлении на двери подъезда написала.
Она кивнула и уехала на лифте. Сумка громыхала по полу кабины.
Мы с Лилей переехали в середине ноября, когда в ванной положили гидроизоляцию и новую плитку, а на кухне собрали шкафы, заказанные в том же магазине на Мира, только уже другой модели. Хозяйке съёмной квартиры я отдала ключи и получила назад залог. Она, как всегда, извинялась и говорила, что ей жаль, что мы съезжаем.
В первую же субботу, в девять тридцать утра, я начала вешать в Лилиной комнате карниз. Перфоратор я включила на двадцать секунд, потом ещё на двадцать. На третьей дырке в дверь позвонили.
Лиля пошла открывать раньше, чем я успела положить перфоратор. Я вышла следом и увидела в проёме Зинаиду Петровну. Она стояла в пальто, с продуктовой сумкой, видимо, по пути в магазин.
— По выходным до десяти нельзя шуметь, — сказала она. — Правила такие.
Она говорила со мной, но смотрела на Лилю. Лиля стояла, держась рукой за косяк, в пижамных штанах и толстовке. Смотрела на бабушку спокойно и внимательно, как смотрят на человека, про которого слышал много, а видишь впервые близко.
— Извините, — сказала я. — Я думала, с девяти. Подожду до десяти.
— С десяти, — сказала Зинаида Петровна.
— Хорошо.
Она ещё секунду постояла. Потом, не сводя глаз с Лили, сказала:
— Здравствуй.
— Здравствуйте, — сказала Лиля.
Зинаида Петровна повернулась и пошла к лифту. Лиля закрыла дверь и повернула верхний замок, как я ей показала. Два оборота. Потом посмотрела на меня.
— Это она?
— Она.
— Она позвонила, — сказала Лиля. Будто это было главное из всего, что случилось.
— Позвонила, — сказала я.
Мы подождали до десяти. Лиля за это время съела два бутерброда и нашла в коробке с книгами свой старый набор пластилина, давно высохший, с тремя целыми брусками из двенадцати. Она спросила, выбросить или оставить. Я сказала: как хочешь, это твоё. Она подумала и положила его на подоконник в своей комнате, рядом с рулоном малярного скотча, которым собиралась заклеивать балкон.
В десять ноль одну я включила перфоратор.
«Муж отдал мою путёвку свекрови… Через час он пожалел об этом.»