– Вы же не звери, детей не бросите, – сказала сестра и ушла. Я прикатила её детей к ней в кафе

– Мам, Еву с Макаром до понедельника заберёшь, – сказала Кристина, не отрывая глаз от телефона.

Вопросительного знака в этой фразе не было. Сестра произнесла её с дивана, как произносят прогноз погоды. Мама стояла в прихожей с двумя пакетами продуктов и уже кивала.

– Поставь пакеты, – сказала я маме. – У тебя колено.

Мы с ней ехали из поликлиники. Хирург велел неделю поменьше ходить, и я отпросилась с работы, чтобы довезти её до дома. До дома мы не доехали: мама попросила завернуть к Кристине, отдать продукты.

Я отнесла пакеты на кухню. У плиты стоял Данил, мой четырнадцатилетний племянник, и мешал в кастрюле макароны. Ева сидела на табуретке и грызла сырую сосиску.

– Данил, у тебя разве не уроки? – спросила я.

– Мама сказала, у Сени температура, надо посидеть, – ответил он. – Тёть Инн, а соли у вас с собой нет? У нас кончилась.

Соли у меня с собой не было. Я вернулась в комнату. Сеня, которому в сентябре исполнилось полтора года, сидел на ковре и сосредоточенно грыз пульт от телевизора. Температурным он не выглядел.

– Кристин, какая у него температура?

– Утром была тридцать семь и два. – Сестра зевнула и поправила на плече бретельку. – Ты не представляешь, как я устала. Я неделями на себя не смотрю. Мне телефон в руки взять некогда.

Телефон у неё в руках звякнул и радостно сообщил, что уровень восемьсот сорок шесть пройден.

Мама сделала вид, что ничего не слышала. Она достала из сумки толстую тетрадку в клетчатой обложке и ручку. Эту тетрадку я знала четыре года. Туда мама записывала, кого из внуков, откуда и во сколько забрать, и страниц про Кристининых детей в ней было больше, чем про мамины собственные анализы.

– Значит, в пятницу Ева и Макар у меня, – сказала мама вслух и записала. – А в понедельник?

– В понедельник Данил Макара с продлёнки заберёт, – ответила Кристина. – У меня в понедельник дела.

Какие дела бывают у человека, которому некогда взять в руки телефон, никто не спросил. Я тоже не спросила. Я пошла на кухню, забрала у Данила ложку и выключила газ.

– Собирайся, – сказала я. – На алгебру ещё успеешь, я довезу.

Он посмотрел на меня, потом в сторону комнаты. Я взяла кастрюлю, отнесла её в комнату и поставила на журнальный столик рядом с диваном. Ложку положила сестре на колени.

– Уровень пройден, – сказала я. – Значит, свободна. Посоли сама, соль у соседей.

– Ты у себя дома командуй, – сказала Кристина и сбросила ложку на ковёр.

– Дома я и командую. А здесь я просто говорю: мама в пятницу никого не берёт. Ей хирург ходить не велел.

Кристина наконец отложила телефон и посмотрела не на меня, а мимо меня, на маму.

– Мам, ты чего молчишь? Инка тебя уже и разговаривать отучила?

– Кристиночка, я возьму, – сказала мама тихо. – Ты не переживай. Колено – ерунда.

Данил в школу поехал. Я довезла его до самого крыльца и дождалась, пока он зайдёт. Мама всю дорогу до своего дома смотрела в окно, а у подъезда, уже открыв дверцу, сказала:

– Инна, это же дети. Они-то чем виноваты?

В пятницу она забрала Еву и Макара. С больным коленом, на двух автобусах.

***

Через две недели мне позвонили из школы.

– Инна Викторовна? Это Марина Олеговна, классный руководитель Данила. Вы у нас в анкете с первого класса записаны. Кристине Викторовне я третий день дозвониться не могу.

В анкете я была записана потому, что семь лет назад повела Данила в первый класс сама. Кристина тогда лежала в роддоме с Макаром.

– С ним что-то случилось? – спросила я.

– С ним случился сентябрь. Четырнадцать пропусков. Контрольную по алгебре не писал, по геометрии тоже. За четверть у него выходит неаттестация.

Я записала всё это на обороте квитанции. В воскресенье у мамы был семейный обед, и квитанцию я взяла с собой.

Обед у мамы по воскресеньям устроен всегда одинаково. Кристина приходит к часу, со всеми детьми, съедает суп и второе, в три уходит «на полчасика по делам» и возвращается к девяти. Дети до девяти остаются у мамы. Мой Тимофей помогает маме мыть посуду: он у меня с восьми лет сам за собой моет.

В этот раз я не дала Кристине уйти в три.

– Данил, выйди с ребятами во двор, – сказала я. – Тимофей, ты тоже.

Когда за ними закрылась дверь, я положила квитанцию на стол.

– Четырнадцать пропусков, Кристина. Неаттестация по алгебре. Классная третий день тебе звонит.

– А, эта. – Сестра отодвинула квитанцию пальцем. – Она всем звонит, у неё работа такая.

– Он пропускает, потому что сидит с Сеней, – сказала я.

– А кто мне ещё с ним посидит? Ты? – Кристина засмеялась. – Тебе легко говорить. У тебя один, и тот по линеечке ходит. А у меня четверо. Ты хоть раз с Сеней ночь посидела? Хоть одну?

– Не сидела.

– Вот и не учи. Я, между прочим, государству помогаю. Мне за это платят, а вы мне каждым куском попрекаете.

– Никто тебя куском не попрекает, – сказала мама. – Кушай, Кристиночка.

– Мне пособие на всех капает, – продолжала Кристина уже маме, как будто меня за столом не было. – Пока Сене трёх нет, работать меня никто не заставит. Всё по закону.

– А когда Сене будет три? – спросила я.

Кристина посмотрела на меня и улыбнулась. Нехорошо, одним уголком рта.

– Будет три – тогда и поговорим.

Я сложила квитанцию пополам.

– Тогда поговорим сейчас. С понедельника Данил ходит в школу каждый день. По пятницам я звоню Марине Олеговне. Если он пропустит хоть день из-за Сени, я сама пойду в опеку. Не жаловаться. Спросить, что делать семье, где четырнадцатилетний мальчик вместо школы нянчит младенца.

Мама уронила ложку в тарелку.

– Инна! Ты что говоришь? Это же дети! Их же заберут!

– Мам, их никто не заберёт за один вопрос.

– Заберут. – У мамы задрожал подбородок. – Ты не знаешь, как это бывает. Пообещай мне. Сейчас пообещай, что никуда не пойдёшь.

Кристина смотрела на меня с интересом, как смотрят на чужую машину, которая пытается выехать из сугроба.

– Хорошо, – сказала я. – Без опеки. Но по пятницам я звоню.

– Звони хоть каждый день, – сказала Кристина и встала. – Мам, я на полчасика. Сеня спит, Ева с Макаром во дворе.

Вернулась она в десятом часу. Сеню к тому времени мама успела покормить, помыть и уложить второй раз.

Домой мы с Тимофеем ехали молча. На светофоре у рынка он сказал:

– Мам, а пусть Данька у нас поживёт. У меня диван раскладывается. Будем в школу вместе ездить, мне по пути.

Я могла сказать «да». Место было, деньги были, до его школы от нас три остановки. Я не сказала, и не потому, что жалко дивана. Я знала, что за Данилом через неделю приедет Кристина – с Сеней и сумкой «на пару дней». Что мой дом, в котором я двенадцать лет одна, без мужа, выстроила каждую полку, станет вторым маминым домом. А мама в своём уже не справлялась.

– Нет, – сказала я. – Данил живёт с мамой.

Тимофей отвернулся к окну и до самого дома не сказал ни слова.

***

Сообщение из банка пришло, когда мама ушла в ванную. Телефон лежал на столе экраном вверх, и я прочитала раньше, чем успела подумать, что читать не надо.

«Минимальный платёж по кредитной карте: 7 340 р. Оплатите до 28.10».

Кредитной карты у мамы не было. Мама двадцать лет говорила, что кредиты берут только дураки.

Когда она вышла, я держала телефон в руке. Мама увидела его и села на табуретку.

– Давно? – спросила я.

– С прошлой зимы. – Она смотрела на свои руки. – Банк сам предложил, Инна. Позвонили, говорят, одобрено, приходите за картой.

– Сколько там?

– Сто пятьдесят было. Сейчас сто сорок две должна.

– На что?

Мама молчала. Я ждала. На стене тикали часы, у соседей сверху бегала собака.

– У Кристины за квартиру долг был, – сказала она наконец. – Грозились свет отключить, а у неё Сеня маленький. Потом ботинки зимние на всех, форма Макару в школу. И телефон.

– Какой телефон?

– Кристине. У неё старый Госуслуги не открывал, а без Госуслуг пособие не оформишь. Шестьдесят тысяч.

– Шестьдесят тысяч? – сказала я. – За телефон? Мам, я свой за пятнадцать брала, и он у меня четвёртый год.

– Ну ей же нужнее, у неё дети.

Я вспомнила, как телефон звякнул у Кристины в руках. Уровень восемьсот сорок шесть. Госуслуги, наверное, открывались на нём отлично.

– Мам, а Кристина знает, что это в кредит?

– Знает. Она сама со мной в салон ходила, выбирала.

– А платит кто?

– Я. С пенсии.

Пенсия у мамы двадцать четыре тысячи. Минимальный платёж – почти треть. Я посчитала это в уме и поняла, почему весь последний год мама говорила, что мясо ей врач не советует.

Я встала, взяла мамину тетрадку с подоконника и положила её на стол, поверх телефона.

– Я закрою твою карту. Всю, сто сорок две. Завтра.

– Инна, откуда у тебя?

– У меня Тимофею на брекеты отложено. Подождут брекеты. – Я придвинула к ней тетрадку. – Но с одним условием, мама. Ты больше не забираешь детей по звонку. Ни одного раза. Хочешь видеть внуков – едешь к Кристине в гости, пьёшь чай, уезжаешь домой. Сюда их по первому требованию больше никто не привозит.

Мама подняла на меня глаза.

– Ты мне условия ставишь? Родной матери?

– Ставлю.

– Это шантаж, Инна.

– Называй как хочешь. Карту я закрою только так.

Она долго молчала. Потом открыла тетрадку на последней исписанной странице. Там стояло: «пт – Ева, Макар. сб – Сеня до обеда». Мама провела по строчкам пальцем, закрыла тетрадку и убрала её в ящик кухонного стола.

– Хорошо, – сказала она.

На следующий день я закрыла карту и попросила в банке справку, что долга нет. Справку отдала маме. Мама положила её в тот же ящик, к тетрадке.

В среду вечером маме позвонила Кристина. Мама включила громкую связь, чтобы я слышала: так мы договорились.

– Мам, в пятницу мелких заберёшь? У Оксанки день рождения.

– Не заберу, Кристина. Я больше не забираю по звонку.

В трубке стало тихо.

– Это Инка тебе напела? – спросила Кристина. – Ладно, мам. Я поняла. Посмотрим, как ты в пятницу не заберёшь.

***

В пятницу я приехала к маме к пяти. Просто так, с пирогом. Мама открыла мне дверь уже одетая, в пальто, хотя никуда не собиралась.

– Ты чего в пальто?

– Не знаю, – сказала мама. – Руки сами.

В половине шестого зазвонил домофон. Мама не подошла. Он звонил и звонил, потом замолчал, и через минуту кто-то из соседей, видимо, открыл подъезд. Лифт остановился на нашем этаже. В дверь позвонили.

Мама посмотрела на меня. Я кивнула. Она открыла.

На площадке стояла Кристина в новом пальто, с укладкой и накрашенная. Рядом стояла коляска с Сеней, за коляску держалась Ева, а Макар сидел на ступеньках и ковырял шнурок.

– Мам, я до одиннадцати, – сказала сестра и толкнула коляску к порогу. – Сеня кушал, памперсы в сумке.

– Нет, – сказала мама.

Я стояла в коридоре за её спиной и видела, как мама держится рукой за дверной косяк. Она сказала это «нет» первый раз в жизни, и оно далось ей тяжелее, чем два автобуса с больным коленом.

– Что значит нет? – Кристина засмеялась. – Мам, ты бабушка или кто? Я их тебе не на год оставляю.

– Не возьму, Кристиночка. Я тебе в среду сказала.

Кристина увидела меня, и лицо у неё стало другим.

– А, вот оно что. Сидит. Правильная наша. – Она повысила голос так, что на площадке отдалось эхом. – Одного родила, и того по полочкам разложила! Мужа по полочкам не смогла, сбежал муж! А теперь и мать под себя подмяла!

– Кристина, иди домой, – сказала я. – С детьми.

– Я иду на день рождения! – Сестра отпустила коляску. – Не возьмёте – ваше дело. Я их тут оставлю. Вы же не звери, не бросите.

И пошла вниз по лестнице. Каблуки стучали до первого этажа, потом хлопнула дверь подъезда.

Ева заплакала. Макар поднялся со ступенек и спросил, можно ли ему к бабушке в туалет. Мама стояла в дверях и смотрела то на коляску, то на меня. В пальто.

– Инна, что делать?

Я сходила в туалет с Макаром, застегнула ему куртку, повязала Еве шарф и взяла её за руку.

– Ты куда их? – спросила мама. – Инна, куда ты их ведёшь? Это же дети!

– Вот именно, мама. Её дети.

Кафе «Сытый гусь» было в двух дворах от маминого дома. Кристина всегда праздновала там всё, от своего дня рождения до Оксанкиного. Я катила коляску одной рукой, другой держала Еву, Макар шёл рядом и держался за ручку коляски. Шли мы двенадцать минут.

Они сидели за длинным столом у окна: Кристина и пять подруг, торт, шарики, бокалы. Кристина как раз поднимала свой. Я подкатила коляску прямо к её стулу и поставила на тормоз.

– Мама сегодня не может, – сказала я. – И я тоже не могу. Сеня кушал, памперсы в сумке. Макар голодный, он с обеда ничего не ел.

За столом стало так тихо, что было слышно, как у барной стойки гудит кофемашина. Подруги смотрели в тарелки. Одна, в зелёной кофте, отодвинула от края стола свой бокал, чтобы Ева не задела.

Кристина поставила бокал. Потом взяла со стола телефон и навела на меня камеру.

– Девочки, смотрите. Это моя сестра. Приволокла мне детей на праздник, при всех. Сейчас в сеть выложу, пусть люди посмотрят, какая у меня семья.

– Снимай, – сказала я. – Телефон хороший, снимет чётко. Шестьдесят тысяч. Мама его в кредит брала, с пенсии платила. На прошлой неделе кредит закрыла я.

Женщина в зелёной кофте подняла глаза от тарелки. Кристина опустила телефон.

– Ты врёшь, – сказала Кристина.

– Справка из банка у мамы в ящике. Рядом с тетрадкой, где записано, кого из твоих детей и когда она забирала.

– Ты всю жизнь мне завидовала! – Кристина вскочила, стул проехал по плитке. – У тебя ничего нет! Один сын и пустая квартира! Ты мать против меня настроила, ты! Всё, ноги моей у вас не будет! И детей моих вы больше не увидите, ни ты, ни она!

– Кристин, сядь, – сказала женщина в зелёной кофте. – Тебе же нельзя нервничать.

– Да, мне нельзя! – Кристина повернулась ко мне. – Я, между прочим, беременная! Пятым! А ты меня доводишь!

Сеня в коляске проснулся и заплакал. Никто за столом к нему не наклонился.

Я посмотрела на сестру. На её живот под новым платьем, пока совсем плоский. На телефон у неё в руке.

– Поздравляю, – сказала я. – Кто с ним сидеть будет, ты уже решила?

– Уж точно не вы!

– Вот и договорились.

Я наклонилась к Макару, сказала ему, что мама сейчас закажет ему пиццу, и пошла к выходу. Сзади Кристина кричала что-то про неблагодарность. Дверь кафе закрылась и отрезала крик на середине слова.

На улице шёл первый снег, мелкий, сухой, он не таял на асфальте. Я постояла у крыльца, не застёгивая куртку. Руки были пустые и лёгкие, я даже не знала, куда их деть, и сунула в карманы. Первый раз за несколько лет я вышла откуда-то без чужой сумки, чужого шарфа и чужого расписания.

***

Прошло два месяца. Кристина заблокировала нас обеих везде, где можно заблокировать. Новости про неё мама узнаёт от соседки Кристины по лестничной клетке, которой звонит по вечерам.

По воскресеньям обедов больше нет. Мама звонит мне реже, чем раньше, и про кафе не говорит. Один раз только сказала: «Зачем при людях, Инна. Можно было и дома». Трубку положила первая.

Сеню Кристина отдала в ясли, когда стало понятно, что никто не придёт. Еву в сад и Макара с продлёнки забирает теперь Данил. Классная звонит мне по-прежнему, по пятницам я звоню ей сама: неаттестацию Данил исправил, пропусков в декабре три.

Тимофей переписывается с ним по ночам. Я знаю, потому что утром у сына красные глаза. Однажды за завтраком он сказал, не поднимая головы:

– Данька пишет, что у него сил ни на что нет. Мам, я его опять позову. Можно?

– Нет.

Кристина родит в июне. Соседка говорит, что ждут мальчика.

Мамина тетрадка лежит в ящике кухонного стола, под справкой из банка. Последняя запись в ней – «пт – Ева, Макар. сб – Сеня до обеда». Дальше чистые страницы.

Вчера я ехала мимо Данилиной школы. Он стоял у ворот с Евой на плечах, Макар тянул его за рукав. Данил увидел мою машину и помахал.

Я помахала в ответ и поехала дальше, на зелёный.