– Завтра к девяти в МФЦ, Вадик. Отпросись с работы, – свекровь поставила на обувную полку клетчатую сумку, из которой торчал угол домовой книги. – Прописывать мать будешь.
Я как раз стаскивала сапог. Так и застыла на одной ноге, держась за стену.
– Кого прописывать? – спросила я. – Куда?
– Сюда, Ксюша, куда ж ещё. Дом я продаю. Покупатели задаток дали, пятьдесят тысяч, а мне до двадцатого надо выписаться.
Говорила она спокойно, будто про рассаду. Расстёгивала пальто одной рукой, левой: правая после январского гололёда так до конца и не разработалась, полтора месяца в гипсе проходила. Вадим стоял у вешалки и смотрел на мать так, словно это она пришла без звонка в чужую квартиру.
Хотя всё было ровно наоборот. Только я этого ещё не знала.
– Нина Аркадьевна, – я поставила сапог на коврик. – Без меня здесь никого не пропишут. Такие вещи сначала обсуждают, а потом уже везут домовую книгу.
Она засмеялась. Коротко и даже как-то по-доброму.
– А ты тут при чём, милая? Квартиру Вадик покупал, Вадик и хозяин. Ты сама у него прописана, не забывай.
Я посмотрела на мужа. Он наклонился и начал перешнуровывать ботинок.
Ботинок был завязан.
– Вадим, – сказала я. – Объясни маме, кто покупал эту квартиру.
– Ксюш, потом, – не поднимая головы. – Мам, иди на кухню, я чайник поставлю.
– Нет, не потом. Нина Аркадьевна, эту двушку я купила за восемь лет до нашей свадьбы. И ипотеку платила сама, до последнего рубля.
Свекровь перестала возиться с пуговицей. Посмотрела на меня, на сына, опять на меня. Потом махнула здоровой рукой.
– Вот оно что. Уже делите. Говорила я тебе, Вадик: смотри, на ком женишься.
И ушла на кухню, как к себе домой. Уже оттуда крикнула, что шторы у нас мрачные, надо бы повеселее. Вадим – следом, так на меня и не взглянув. А я осталась в коридоре: одна нога в сапоге, вторая в колготках на холодном линолеуме. Минуты две так стояла, не меньше. Глупо, конечно.
***
Ночью он курил на балконе, хотя бросил ещё в сентябре. Свекровь легла в Полининой комнате, дверь прикрыла неплотно, и оттуда тянуло её кремом для рук, аптечным, с календулой.
Я вышла к нему в пуховике прямо поверх пижамы.
– Рассказывай, – сказала я. – С самого начала.
Он долго молчал. Внизу кто-то пытался завести машину: она чихала и глохла, чихала и глохла, раз пять подряд. Потом хозяин, видно, плюнул и пошёл пешком.
– Когда мы расписались, мама спросила, где жить будем, – сказал наконец Вадим. – Я и ляпнул: у меня. Купил, мол, двушку, ипотеку закрыл. Она так обрадовалась, Ксюш. При мне тёте Гале звонила, соседке.
– А деньги? Откуда, она думала, у тебя деньги на двушку?
– С северов. Я ж до тебя два года вахтой в Ноябрьске отработал. Она особо и не спрашивала, ей хватило.
– И пять лет ты ей это рассказывал.
– Пять лет. – Он затянулся. – Она мне с девяти лет твердила: будешь как отец, по чужим углам. Отец ведь так и жил, то у одной, то у другой. А тут я, в пятьдесят лет, в квартире жены. Примак. Первый раз не смог сказать, а потом уже поздно было.
На последнем слове голос у него сел, как у простуженного. Он раздавил сигарету о перила, хотя банка из-под кофе для окурков стояла прямо под рукой.
И тут я вспомнила, как на Пасху, года три назад, свекровь говорила кому-то по телефону: «Сын у меня в своей квартире живёт, не по съёмным мыкается». Я тогда решила, что «своей» – это просто не съёмной. Дура я была. Ещё и улыбнулась ей, помню, чаю подлила.
– Пропиши её, а? – Вадим повернулся ко мне. – Она и не узнает. Ей бумажка нужна, для покупателей. Поживёт немного и к тётке в Нерехту уедет, сама говорила.
– Нет.
– Ксюша.
– Прописать легко, Вадим. А выписывать потом через суд будем? И врать за тебя я не стану. До воскресенья скажешь маме правду. Сам. Тогда сядем втроём и решим, как ей помочь.
– А если не скажу?
– Скажу я.
Он кивнул, не глядя. Кажется, даже с облегчением.
Я ещё постояла на балконе одна. Замёрзла так, что потом долго грела ноги под горячей водой в ванной. Когда легла, Вадим уже спал. Или делал вид.
Утром на кухонном столе лежали паспорт свекрови, домовая книга и тетрадный листок, исписанный её аккуратным почтальонским почерком: «Вадику. Что взять в МФЦ». Пунктов было шесть. Последний стоял отдельно и был подчёркнут дважды: «Ксюшин паспорт – на всякий случай».
Чужой фикус в детской
В воскресенье Вадим матери ничего не сказал. Она ещё в субботу уехала автобусом к себе в Судиславль собирать вещи, а вечером позвонила тётя Галя: у Нины давление, скорую вызывали. Вадим сидел на краю ванны с телефоном в руке и смотрел на меня снизу вверх.
– Неделю, Ксюш. Дай неделю. Не по телефону же такое.
Тут он был прав. Я дала неделю.
В следующую субботу у меня была смена в лаборатории. Коронку на шестой нижний я в тот день переделывала дважды: то край толстый, то прикус не садится. Со мной такого лет десять не случалось.
Был у нас когда-то заказчик, пожилой мужчина. Принёс в спичечном коробке обручальное кольцо покойной жены и попросил отлить из него коронку, чтобы она, как он сказал, всегда была при нём. Мы с Людой, нашим старшим техником, потом месяц спорили, трогательно это или жутковато. Так и не доспорили. Впрочем, не о том речь.
Домой я вернулась к пяти. Дверь в Полинину комнату стояла настежь.
Плакатов с корейскими мальчиками на стене не было. На письменном столе, где у дочки жили лампа и коробка с нитками для браслетов, теперь стоял фикус в эмалированном ведре. Здоровенный, мне по плечо. Кровать застелена бордовым покрывалом с кистями, в углу на полке икона и пузырёк валокордина.
Полинины вещи нашлись на балконе, в трёх коробках из-под бананов. Сверху сидел её плюшевый заяц, лицом в стекло.
– Вадик с товарищем на «газели» привезли, – свекровь вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. – Ты не серчай, Ксюша. Мне ж тоже где-то жить надо.
– А Полина где будет жить, когда приедет?
– Так она раз в месяц бывает. На диване поспит, молодая.
– Нина Аркадьевна, это её комната. Вещи вернутся на место сегодня.
– Я тебе не мешаю, – сказала она и поджала губы. Точь-в-точь как Вадим, когда обижается.
Спорить дальше я не стала. Пошла на балкон и начала заносить коробки сама. Третья, с книгами, оказалась тяжёлой, я волокла её по линолеуму, и на углу у неё лопнул скотч. Свекровь стояла в дверях и смотрела. Здоровой рукой держала больную за запястье.
Фикус я не тронула. Пусть стоит. Растение, в конце концов, ни в чём не виновато.
Вадим пришёл через час с пакетом из «Пятёрочки». Увидел коробки в комнате и молча ушёл на кухню разбирать покупки.
***
Поговорили мы в тот же вечер, когда свекровь уснула. На кухне, шёпотом, как заговорщики. Кухню эту Вадим три года назад собрал своими руками: светлый дуб, фасады без ручек, всё как я хотела. Вот за этим дубом я и выложила ему то, что обдумывала весь день над своей коронкой.
– Смотри. Постоянную прописку я маме не дам. Но могу дать временную, по месту пребывания. На полгода. Она выпишется из дома, продаст его и не останется совсем без регистрации. За полгода на деньги от дома купит себе комнату, я помогу искать. Полина приедет на каникулы – комната её.
– Полгода, – повторил он. – А потом?
– А потом мама будет жить у себя. Хоть в соседнем подъезде, если захочет. Я не зверь, Вадим. Но условие одно: правду ты ей говоришь до пятницы. Сам.
Он взял мою руку и поцеловал в ладонь, как в первый год, когда мы только съехались. Скажу, Ксюш, честное слово. В пятницу скажу.
В пятницу я отпросилась пораньше. Специально, чтобы быть рядом, если начнутся слёзы. Свекровь рубила на засолку капусту, на моей доске, моим ножом, и тихонько напевала что-то без слов.
– Ксюша, – сказала она, не оборачиваясь. – Вадик мне всё объяснил.
У меня отлегло. Я даже сумку поставить не успела.
– Объяснил, что ты давно его просишь квартиру на тебя переписать. Потому и против, чтобы я тут прописалась: боишься, мать помешает. Бог тебе судья, Ксюша. А я-то думала, ты порядочная.
Нож мягко стучал по доске. Капуста сыпалась в таз мелкой белой стружкой.
Я прошла в комнату. Вадим лежал на диване в наушниках и смотрел хоккей в телефоне. Я сняла с него наушники. Прямо так, двумя руками, как шапку с ребёнка.
– Ты что ей сказал?
Он сел. Посмотрел на меня, потом в окно.
– Она спросила, почему ты против. Что мне было отвечать?
– Правду.
Молча. Сидел и смотрел в окно, где, кроме соседней девятиэтажки, ничего не было.
А из кухни донеслось ровно, между двумя ударами ножа:
– Во вторник едем в МФЦ. Все трое. Раз ты такая хозяйка, Ксюша, там свои бумаги и покажешь.
Окно номер шесть
Во вторник я отпросилась с работы. Люда поворчала, что у нас горит мост на четыре зуба, но отпустила.
Сорок минут в зале ожидания. Талон у свекрови был сорок второй, табло показывало тридцать седьмой, потом сразу сороковой, потом долго ничего. Рядом сидела женщина с тортом в прозрачной коробке, перевязанной розовой лентой, и каждые пять минут приподнимала крышку и заглядывала внутрь. Будто торт мог куда-то деться.
Свекровь надела своё лучшее пальто, тёмно-синее, с брошкой-стрекозой на лацкане. Домовую книгу держала на коленях. Вадим сидел через кресло от нас и смотрел в телефон, хотя экран у него погас минут десять назад.
– Сорок второй, окно шесть.
Девушка в окне была молоденькая, с ногтями разного цвета: на каждом пальце свой. Свекровь положила перед ней паспорт.
– Прописать меня надо. К сыну. Вот адрес.
Девушка постучала по клавиатуре, прищурилась в монитор.
– Собственник жилого помещения – Громова Ксения Андреевна? Нужно её заявление. Она с вами?
– Какая ещё Громова? – свекровь даже хмыкнула. – Собственник – Сорокин Вадим Петрович. Вон он сидит.
– По сведениям из реестра – нет, – сказала девушка спокойно, почти скучно. – Единственный собственник – Громова.
Свекровь повернулась. Медленно. Сначала ко мне, потом к сыну.
– Вадик?
Он встал. Сунул телефон в карман, вытащил, опять сунул.
– Мам, пойдём. Дома поговорим.
– Вадик, я тебя спрашиваю.
– Мам. Это Ксюшина квартира. Всегда была.
Она ничего не ответила. Села прямо у окна на пластиковый стул, положила домовую книгу на колени и так и сидела. Женщина с тортом принесла ей стаканчик воды из кулера. Свекровь взяла и не выпила.
– Будете подавать заявление? – спросила меня девушка.
– Нет, – сказала я. – Сегодня нет.
На крыльце свекровь долго застёгивала пальто одной рукой. Я хотела помочь, она отвела мой локоть.
– А что начальником участка его поставили – тоже враньё? – спросила она. У меня спросила, не у него.
Я промолчала. Это тоже был ответ.
Тогда она заговорила, ровно, будто всю дорогу через зал репетировала.
– Значит, так. Пять лет ты моего сына в приживалах держала. Он тебе кухню собрал, балкон застеклил. А ты довела его до того, что он матери родной врал. Нормальная жена давно бы мужу долю выделила.
– Врал он вам не из-за меня, Нина Аркадьевна.
– Вадик, скажи ей.
Я ждала. Пять секунд, десять.
– Мама в чём-то права, Ксюш, – сказал он, глядя на ступеньки. – Я там всё своими руками. А живу как квартирант.
– Никуда я не поеду, – свекровь справилась наконец с последней пуговицей. – Дом в пятницу продаю. Откажусь – задаток вдвойне возвращать, сто тысяч. Где я их возьму? Хочешь выгнать старуху – выгоняй через суд. Пусть люди посмотрят.
***
Юрист принимал на втором этаже над аптекой, в кабинете размером с нашу ванную. Молодой, лет тридцати, в свитере с оленями. На столе у него стояла трёхлитровая банка, доверху набитая пуговицами, и я весь разговор почему-то смотрела на неё.
– Прописать её без вашего согласия никто не может, – сказал он. – Ни постоянно, ни временно. Сейчас она у вас на правах гостьи. Попросите уйти, а она откажется – тогда выселение только через суд.
– А муж?
– Пока вы в браке, он член вашей семьи, выставить его вы не можете. После развода право пользования он теряет, квартира добрачная. Сам не выпишется – опять же суд. Бывает, суд даёт бывшему супругу пожить какой-то срок, если идти совсем некуда. Но не всегда.
– А если временно? На полгода?
Он пожал плечами.
– Временная регистрация кончается сама, по сроку. Самый безопасный вариант. Но решать вам. Я вам законы рассказываю, а жить с ними вам.
Ночью я не спала. В третьем часу встала попить и остановилась у Полининой двери. Свекровь тоже не спала. Шептала в телефон, наверное, сестре:
– Валя, я как на вокзале. Сорок лет в том доме печку топила, а теперь как на вокзале.
Я постояла ещё. Подумала про маму, как она последний год лежала в областной и всё спрашивала, кто поливает её герань. А если б мою маму вот так? Пошла на кухню, взяла ручку, придвинула листок. Хотела набросать заявление на временную. Даже слово «Прошу» вывела.
Потом вспомнила тетрадный листок: «Ксюшин паспорт – на всякий случай». Вспомнила «Бог тебе судья».
И ещё вспомнила, как год назад, на мой день рождения, свекровь вдруг спросила между салатом и чаем: а документы на квартиру вы где держите, Ксюш, в надёжном месте? Я тогда отшутилась. Так и не поняла, зачем она спрашивала. Не понимаю и сейчас.
«Прошу» я зачеркнула. Два раза, чтобы не читалось.
А в субботу утром положила на кухонный стол две бумаги.
Две бумаги на дубовом столе
Первая была заявлением о расторжении брака. В загс его подают вдвоём, так что свою часть я заполнила от руки, а его графы оставила пустыми. Вторая – листок, где я написала свекрови: прошу до следующей субботы освободить квартиру, с перевозкой помогу. Дата, подпись.
Вадим прочитал первую. Потом вторую. Положил обе ровно, край к краю, будто это было важно.
– Вот так, значит.
– Так.
Свекровь пила чай из своей кружки с петухом, привезённой из дома. Мою бумагу читать не стала, сын прочёл ей вслух, сквозь зубы.
– Выгоняешь, – сказала она. Не спросила.
– Прописывать я вас не буду, Нина Аркадьевна. Ни постоянно, ни временно. Неделю живите, пока ищете, куда.
– Ты старуху на улицу гонишь? – Вадим поднялся. – Она дом продала!
– Продала она его под твоё слово. Не под моё.
Он сел обратно. Потёр лицо ладонями, долго, как после ночной смены.
– Я ж не со зла, Ксюша. Я хотел, чтобы она хоть раз мной гордилась. Хоть раз в жизни.
– Вот она и гордилась, – сказала я. – Пять лет. Моей квартирой.
Сказала и сама услышала, как это прозвучало. Противно, если честно. Но назад уже не заберёшь.
Свекровь поставила кружку. Встала, опираясь здоровой рукой на мой светлый дуб, который собирал её сын.
– Вадик, звони Вале. И машину ищи.
– Мам, погоди.
– Звони, говорю.
– Ты здесь прописан, Вадим, – сказала я. – Пока мы женаты, выставить тебя я не могу и не буду. Хочешь – оставайся. Только жить будем как соседи.
Он посмотрел на мать. Потом на меня. Потом снова на мать, которая уже стояла в дверях кухни и ждала.
– Я с мамой, – сказал он. Тихо, будто извинялся. Только не передо мной.
Уехали они в четверг, на той же «газели». Вадим таскал сумки мимо меня и ни разу не поднял глаз. Пять лет со мной прожил, а на пороге даже не обернулся, зараза. Ключ оставил на полке в прихожей, рядом с моими перчатками. С брелоком-рыбкой, который Полина когда-то привезла ему из Анапы. Рыбку он снимать не стал.
Свекровь выходила последней. Остановилась у Полининой двери, посмотрела на фикус.
– Пусть постоит пока. Я потом заберу.
Не забрала.
***
В мае мы развелись. В загсе он расписался, кивнул мне и ушёл, мы и десятка слов друг другу не сказали. О чём были эти слова, не помню уже. Кажется, о его зимней резине на балконе.
Жили они с матерью в съёмной однушке в Паново. Свекровь прописалась у сестры в Нерехте, дом в Судиславле всё-таки продала. Что стало с деньгами за дом, я так и не узнала.
А Вадим оставался прописан у меня. Позвонил в начале июня: Ксюш, хозяйка регистрировать отказывается, оставь до осени, пока что-нибудь найду. Я сказала «нет» и в том же месяце подала в суд. На заседание он не пришёл, прислал короткое заявление, что не возражает. Почерк на этой бумаге был какой-то чужой, мелкий, будто писал на коленке в машине. В августе его выписали. Соседка с третьего этажа, Зоя Павловна, с тех пор здоровается со мной через раз.
Полина приехала на каникулы в июле. Повесила обратно своих корейских мальчиков, разобрала коробки. Фикус выбросить не дала: поливала сама, по будильнику в телефоне.
Однажды вечером она сидела у меня на кухне, за тем самым дубом, болтала ногой.
– Мам, я в субботу в Нерехту ездила. К бабе Нине. Клубники ей отвезла. А она мне капусты банку дала, говорит, та самая, что у нас квасила.
Нож у меня соскочил и чиркнул по доске. Я молча резала хлеб дальше.
– Она про тебя ни одного плохого слова не сказала, – Полина смотрела на меня. – Спросила только, поливаю ли я фикус. Вадима я не видела, он на смене был.
– Хорошо, – сказала я.
– Мам. А временную ты правда не могла ей дать? Хотя бы на полгода?
Я не ответила. Вышла на балкон, где до сих пор стояла его банка из-под кофе для окурков, и простояла там, пока Полина не ушла спать.
Кухню я так и не поменяла. Выбрасывать хорошую кухню – дурой надо быть. А пить каждое утро кофе за столом, который собирал человек, пять лет вравший матери, а заодно и мне, – удовольствие тоже так себе. Ну и ладно. Привыкну.
Вот и спрашиваю вас. Свекровь не виновата, что сын пять лет ей врал, а дом она продала под его слово. Надо было мне сдержать своё первое предложение и дать ей временную прописку на полгода? Или я правильно сделала, что забрала его, когда меня же и выставили виноватой?
Все текстовые материалы канала являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.
По просьбе читательницы населенные пункты не указываются и изменены имена.
«Ольга всегда оплачивала счета мужа, пока не увидела, кто на самом деле стоит за его изменившимся поведением»