— Положи ложку на блюдце, Василиса, и выслушай меня без своих вечных ученых ужимок, — сказала Маргарита Львовна, даже не глядя на меня.
Она методично снимала сухой салфеткой крошки вишневого пирога с лакированного дерева.
— Я слушаю, — ответила я.
— Вот и прекрасно. Ни в какую Германию ты на полгода не поедешь. Это решено на семейном совете.
Я аккуратно опустила мельхиоровую ложку. Она звякнула о край чашки.
— Семейный совет был без меня?
— Не дерзи, — подал голос Арсений с угла дивана. Он сидел развалившись, закинув ногу на подлокотник, и крутил между пальцами мою стальную флешку на синем плетеном шнурке. С нее свисал тяжелый жетон электронного пропуска на биостанцию. — Вась, ну реально, тебе лишь бы свалить. А у меня заявка в понедельник закрывается. Три миллиона, между прочим. Ты обещала графики пересчитать по калибровочным кривым.
— Флешку на стол положи, Арсений, — сказала я.
— Ой, испугался, — хмыкнул он, но флешку бросил возле конфетницы. Металл глухо стукнул о стекло.
Тимофей сидел рядом со мной на стуле с высокой резной спинкой. Он смотрел в окно, на верхушки тополей во дворе, и медленно вертел в пальцах обручальное кольцо.
— Тима, — позвала я тихо. — Ты знал об этом разговоре?
Муж не повернул головы. Его плечо чуть дернулось.
— Вась, ну мама дело говорит. Полгода в Гейдельберге — это перебор. Мы женаты полтора года, а я тебя дома вижу только спящей с ноутбуком на животе.
— Это грантовая стажировка Института Макса Планка, — я говорила подчеркнуто ровно. В горле было сухо. — Я подавала документы в прошлом ноябре. Конкурс шестьдесят человек на место. Я единственный сотрудник из нашего НИИ, кто прошел отбор.
— И что тебе этот отбор дал? — Маргарита Львовна поднялась, подошла к комоду и сдвинула кружевную салфетку. Рядом с тяжелыми портновскими ножницами с черными кольцами лежала моя бордовая папка с золотым тиснением. — Вот скажи мне, невестка. Что он тебе дал, кроме амбиций? Гордыня из тебя так и прет.
— Это моя квалификация.
— Твоя квалификация теперь — семья, — отрезала свекровь. Она положила сухую ладонь с крупным перстнем прямо на папку. — Тимофей работает в проектном институте, устает как собака. Приходит — суп из кулинарии, белье в машинке двое суток киснет. Я завучем тридцать лет отпахала, двоих пацанов без отца подняла, но у меня в доме скатерти крахмалом пахли.
— Я оплачиваю клининг два раза в месяц, — напомнила я. — И половину коммуналки за квартиру Тимы перевожу первого числа каждого месяца.
— Слышишь, мать? — заржал Арсений. — Она коммуналку переводит! Будто квартирантка в общежитии.
— Замолчи, Сеня, — бросил Тимофей, но опять в сторону окна.
— А чего молчать? — младший брат сел прямо. В глазах блеснул знакомый наглый огонек. — Она на кафедре ходит, нос до потолка задрала. На меня лаборанты косятся, потому что Василиса Викторовна, видите ли, методичку по экспрессии белков не утвердила! Тебе трудно подпись черкнуть? Тебе жалко для семьи?
— Там чужие данные, Сеня. Ты взял результаты аспирантов второго года и выдал за свою выборку.
— Ничего не чужие! Ты сама мне эти таблицы скинула в апреле!
— Я скинула тебе первичные протоколы для ознакомления, а не для копирования в грантовую заявку, — я почувствовала, как пальцы сами сжались на коленях.
— Хватит! — голос Маргариты Львовны прозвучал так, будто она стояла посреди школьного коридора на перемене. Она взяла со столика ножницы. Черные массивные кольца лязгнули. — Надоело слушать этот базар. Василиса, я ставлю вопрос ребром. Завтра же пишешь отказ от поездки. Скажешь — по семейным обстоятельствам. И берешь полставки лаборанта.
— Нет, — сказала я.
— Что ты сказала? — свекровь прищурилась.
— Я сказала: нет. Я улетаю через три недели.
Маргарита Львовна даже не повысила тон. Она просто открыла бордовую папку, достала плотный государственный бланк с водяными знаками и гербовой печатью Высшей аттестационной комиссии и посмотрела на меня в упор:
— Ты думаешь, бумажками меня напугать можно?
Семейная кафедра
Я вспомнила апрель. Тот серый четверг, когда Сеня прибежал к нам в одиннадцать вечера с коробкой дешевых эклеров.
— Вась, выручай, — говорил он тогда, размазывая крем по пальцам прямо над моим рабочим столом. — Завкафедрой сказал: если до конца месяца не будет статьи с нормальной статистикой по генотипированию, снимут с бюджетного места. А я в этих полиморфизмах ни черта не соображаю.
Я тогда сидела над собственной корректурой. Глаза слезились от экрана.
— Сеня, там работы на два месяца чистого времени. Надо выборку по трем сотням образцов вручную перепроверять.
— Ну скинь свои файлы! — ныл он. — У тебя же всё посчитано для диссертации. Тебе что, убудет? Я просто графики перерисую, другими цветами сделаю. Никто не узнает.
Я отказала. Трижды отказала за тот вечер. А потом из душа вышел Тимофей. Он сел на край кровати, стянул полотенце с мокрых волос и посмотрел на меня с той особой, тягучей укоризной, от которой внутри всё сжималось в комок.
— Вась, ну помоги парню. Тебе трудно? Ты уже кандидат, тебе эта статистика — тьфу, на один зуб. А у Сеньки решается, пойдет он в армию осенью или на кафедре останется.
— Тима, это фальсификация. Если в совете заметят дублирование данных, у меня отзовут степень, а его вышибут с волчьим билетом.
— Да кто там заметит! — Тимофей повысил голос. — Ты вечно из мухи слона раздуваешь. Мать третью ночь не спит, на корвалоле сидит из-за его аспирантуры. Если Сеню заберут рядовым, у нее инсульт будет. Ты этого хочешь? Хочешь быть правой и довести пожилую женщину?
И я сдалась. Я скинула ему флешку. Я сама вставила накопитель в его разболтанный ноутбук и перетащила папку с неопубликованными расчетами. Сказала сквозь зубы: «Только для обзора литературы. В результаты не вставлять». Я знала, что он вставит. Прекрасно знала, но выбрала не думать об этом, просто чтобы выключить свет и уснуть без ночных разборок на кухне. Это была моя вина. Моя собственная, трусливая уступка, за которую теперь приходилось расплачиваться чужой наглостью.
— Маргарита Львовна, — попыталась я заговорить снова, глядя на то, как ее пальцы гладят плотный лист моего диплома кандидата наук. — Вы педагог. Вы прекрасно знаете, что такое академический труд.
— Я педагог, Василиса, — ровно отозвалась свекровь. — И именно поэтому я знаю цену жизни. Два амбициозных карьериста под одной крышей семью не построят, кто-то должен держать тыл. Если оба будут с утра до ночи сидеть над микроскопами, у вас через два года будет не брак, а коммуналка чужих людей. Тимофею нужна жена. Нормальная баба, которая встретит, накормит и ребенка родит.
— А почему этой бабой должна стать я ценой своей работы?
— Потому что ты замуж пошла! — рявкнула она, и в ее голосе впервые прорезался настоящий металл. — Тебя в этот дом взяли не для того, чтобы ты по заграницам хвостом крутила! Сеня — другое дело. Сеня — мужик, ему карьеру делать надо. Я его с семи месяцев сопливого, после реанимации, на руках вынянчила. У него астма до двенадцати лет была, мы с отцом ночами у кровати дежурили. Я отцу покойному на кладбище обещала: младший в люди выйдет, профессором станет. И он станет.
— За мой счет? — спросила я.
— За счет семьи! — Маргарита Львовна стукнула ладонью по столу. — Семья — это когда делятся! А ты крысятничаешь. Сидишь на своих грантах как собака на сене. Мальчишке старт нужен, у него заявка на три миллиона готова, все рецензии собраны, кроме твоей. А ты тянешь.
— Я не подпишу экспертное заключение на его заявку, — сказала я очень тихо. — Там плагиат пятидесяти процентов моих диссертационных материалов.
Арсений вскочил с дивана. Лицо его пошло красными пятнами:
— Ты дура, что ли? Там дедлайн в полночь через личный кабинет эксперта! Ты обещала отправить согласование еще вчера!
— Я обещала посмотреть. Я посмотрела. Ты даже названия контрольных групп не потрудился изменить.
— Тима! — взвизгнул деверь, оборачиваясь к брату. — Ты слышишь ее? Она меня топит! На ровном месте топит!
Тимофей наконец повернулся от окна. Лицо у него было серое, тяжелое.
— Вась, ну подпиши. Трудно тебе? Мы же договаривались. Ты подписываешь экспертизу, совет утверждает финансирование, Сеня закрывает первый этап, а потом делайте что хотите.
— Я совершу подлог, Тима.
— Ради моего брата! Ради нас! — он подался вперед, в глазах мелькнуло раздражение. — Ты можешь хоть раз в жизни подумать о ком-то, кроме своей драгоценной лаборатории?
Белая скатерть
— Мы уже обо всем позаботились, — Маргарита Львовна опустила ножницы на скатерть. Острые концы легли прямо на синий нарисованный цветок. — Не надо делать из себя мученицу.
Я посмотрела на свекровь.
— О чем вы позаботились?
— Я звонила твоему проректору по науке. Петру Сергеевичу. Мы с ним в одном райкоме комсомола в восемьдесят шестом году сидели, если ты не в курсе.
Воздух в комнате словно загустел. Пахло сухим чабрецом и старой мебельной полиролью.
— Зачем вы звонили проректору?
— Объяснила ситуацию. Сказала, что у молодой семьи кризис. Что невестка в нестабильном эмоциональном состоянии, планирует беременность и не может объективно оценивать нагрузки зарубежной командировки. Попросила снять твою кандидатуру с немецкого направления и передать место человеку, которому это нужнее.
У меня зазвенело в ушах. Я медленно подняла глаза на мужа.
— Ты знал?
Тимофей снова отвел взгляд. Он достал телефон, повертел его в руках и положил экраном вниз.
— Мама посоветовалась со мной. Я согласился. Вась, ну пойми ты по-человечески: какая Германия сейчас? Мы ипотеку хотели расширять, нормальную трешку брать. А ты уедешь, я тут один останусь? Зачем мне такая жена за три тысячи километров?
— Ты позволил своей матери разрушить мою стажировку? — мой голос звучал странно ровно, без единой трещины.
— Ничего она не разрушила! — Арсений снова плюхнулся на диван, самодовольно закинув руки за голову. — Петр Сергеевич сказал, что стажировку перенесут на кафедру общей биологии. А меня за счет гранта включат в делегацию на осенний съезд в Казани. Так что всё в семью, Васечка. Всё на пользу.
— Вы решили мою судьбу за моей спиной, — сказала я. Не спросила — констатировала.
— Мы спасли твою семью, дурочка, — благодушно отозвалась Маргарита Львовна. Она взяла в руки диплом кандидата наук. Плотная гербовая бумага приятно хрустнула. — Женщина должна знать свое место. Ты три года ночами сидела, кандидатскую строчила, и что? Характер испортила, мужу не готовишь, на свекровь волком смотришь. Хватит. Поиграла в науку — и будет.
— Положите документ на стол, — сказала я.
— А то что? — свекровь улыбнулась уголками тонких губ. — В суд на меня подашь? Заявление в полицию напишешь? Ты в моем доме сидишь, Василиса. Пьешь мой чай, ешь мой пирог. Мой сын тебя одел, обул, крышу над головой дал.
— Эту квартиру Тиме подарил его дед до нашей свадьбы, — напомнила я. — А за свою одежду и еду я плачу сама со своей зарплатной карты.
— С зарплатной карты! — передразнила она. — Копейки твои институтские! Вот Сеня выиграет три миллиона — это деньги. Это статус. А твои бумажки — пыль.
— Маргарита Львовна, отдайте диплом.
— Не отдам, — она снова взяла со скатерти тяжелые закройные ножницы. Черные кольца сомкнулись на ее суховатых пальцах с идеальным учительской формы маникюром. — Я положу его к себе в сейф. Вместе с твоим загранпаспортом, который ты так неосмотрительно оставила в прихожей на тумбочке. Будешь хорошей женой — через годик вернем. Когда ребеночка выносишь и родишь.
Я посмотрела на Сеню. Тот довольно ухмылялся, разглядывая свои начищенные кроссовки. Посмотрела на Тимофея. Муж упорно сверлил взглядом плинтус в дальнем углу комнаты.
Ни один из них не собирался вмешиваться. Для них это было нормально. Привычно. Порядок вещей, установленный завучем с тридцатилетним стажем, не подлежал сомнению.
— Отдайте, — повторила я третий раз.
— А вот фигушки тебе, — сказала Маргарита Львовна.
Макулатура
Лезвия ножниц вошли в плотный край кандидатского диплома с сухим, хрустящим звуком.
Первый разрез рассек гербовую рамку.
— Мама! — вскрикнул Тимофей, дернувшись на стуле, но с места не сдвинулся.
— Сиди, Тима! — рявкнула свекровь, не отрывая взгляда от моих глаз. Рука ее не дрогнула. Она с силой надавила на массивные кольца. Лезвия с визгом пропороли тисненую надпись, фамилию, номер приказа министерства. — Сиди дома и рожай, ты пустое место! Твое дело — сидеть на кухне и рожать наследников моему сыну, а твои корочки — просто макулатура! Поняла меня? Макулатура!
Половина документа упала на ковер возле ножки стола. Вторая половина осталась в ее кулаке. Следом ножницы с хрустом перекусили вкладыш специалиста с отличием.
В комнате повисла тяжелая, густая духота. Было слышно, как на кухне через открытую дверь капает неотрегулированный кран: раз, два, три.
Арсений нервно сглотнул, улыбка медленно сползла с его лица, сменившись испуганной растерянностью:
— Мам, ну ты круто загнула, конечно… восстанавливать же придется потом…
— Ничего не придется, — свекровь бросила ножницы на блюдце с остатками вишневого пирога. Металл ударил по фарфору, чашка раскололась ровной надвое трещиной. — Новый получит, когда ума наберется. В сорок лет пойдет учиться заново, если спесь не выветрится.
Я не закричала. Внутри не было ни слез, ни дрожи. Была только ледяная, абсолютная пустота — то самое состояние, когда в лаборатории при аварии в боксе с биоматериалом рука сама тянется к рубильнику аварийного обесточивания. Четко, без лишних движений.
Я наклонилась. Спокойно подняла с ковра половину кандидатского диплома. Подобрала с пола обрезки твердой корочки. Стянула со стола вторую часть с синей печатью.
— Василиса, ну ты чего? — Тимофей наконец протянул руку, попытался перехватить меня за запястье. — Мама погорячилась. Она просто на нервах вся из-за этой твоей Германии. Мы завтра же дубликат закажем через МФЦ, я всё оплачу, пошлину сам внесу…
Я молча высвободила руку. Даже не посмотрела на него.
Открыла свою тканевую сумку, стоявшую у ножки стула, и методично, уголок к уголку, сложила разрезанные листы внутрь.
Потом протянула руку к столу и взяла стальную флешку-ключ на синем шнурке. Сеня дернулся было перехватить ее, но я посмотрела ему прямо в зрачки. Он отдернул пальцы, будто обжегся.
— Ты куда это собираешься? — Маргарита Львовна скрестила руки на груди. На ее губах снова появилась снисходительная улыбка завуча, поймавшего пятиклассника со шпаргалкой. — Обиделась? Ну иди, поплачь в ванной. Чай остынет — вернешься. Тимофей, налей матери кипятка.
Я достала из кармана жакета смартфон. Экран загорелся холодным белым светом. Время: девятнадцать часов сорок минут. Воскресенье.
— Сеня, — сказала я негромко.
Деверь вздрогнул:
— Чё?
— До скольких, ты говоришь, открыта система подачи заявок в экспертном совете грантового фонда?
— До полуночи, — пробормотал он, моргая. — А что?
— До полуночи.
Я присела на краешек стула, разблокировала телефон и открыла личный кабинет федерального реестра экспертов РАН. Авторизация по электронному ключу прошла мгновенно — подтверждение пришло на почту.
— Вась, ты чего там тыкаешь? — забеспокоился Тимофей, вставая из-за стола. — Положи телефон. Давай по-человечески поговорим. Сядем, остынем.
— Заявка номер четыреста двенадцать дробь двадцать три, — вслух прочитала я с экрана. — Тема: «Молекулярно-генетические маркеры устойчивости клеточных линий». Соискатель — Арсений Викторович Воропаев. Научный руководитель — профессор Самойлов. Ведущий рецензент экспертного пула — кандидат биологических наук Василиса Викторовна Воропаева.
Арсений побелел. Белизна расползалась от крыльев носа к щекам, делая его похожим на гипсовый манекен:
— Василиса… ты чего? Ты же обещала просто согласовать…
— Ты слышала, что мать сказала? — встряла Маргарита Львовна, но в ее командном голосе вдруг проскользнула мелкая дребезжащая нотка. — Прекрати этот цирк! Сейчас же убери телефон!
Я нажала пальцем на красное поле «Особое мнение эксперта».
— Ставлю галочку: «Отказ в согласовании в связи с выявлением прямого заимствования неопубликованных экспериментальных данных третьих лиц». Прикрепляю исходный массив из моей кандидатской базы с цифровой меткой времени от пятнадцатого марта.
— Стой! — взвизгнул Арсений, срываясь с дивана. Он бросился ко мне, но запнулся о край ковра и ударился коленом о полированную ножку стола. Сервиз подпрыгнул. — Не нажимай! Василиса, не смей! Меня с позором с кафедры выпрут! Там комиссия по этике сразу автоматом включается!
— Сеня, отойди, — сказала я.
— Василиса, я тебя по-хорошему прошу! — заорала свекровь, теряя всякую снисходительность. Лицо ее перекосилось, перстень на пальце стукнул по столешнице. — Ты семью рушишь! Ты парню жизнь ломаешь из-за каких-то сраных бумажек! Я за него любому глотку перегрызу, ты меня знаешь!
— Знаю, — ответила я.
И нажала кнопку «Отправить заключение».
Экран мигнул: «Статус заявки изменен: Аннулирована экспертной комиссией. Уведомление направлено соискателю и в ученый совет института».
Тишина в гостиной стала такой, будто выбило пробки во всем девятиэтажном доме.
Арсений медленно осел на пол, держась за ушибленное колено. Рот у него был открыт.
— Всё, — прошептал он. — Всё… Там же Петр Сергеевич председатель совета… Он меня живьем закопает за фальсификацию… Это волчий билет…
Маргарита Львовна стояла неподвижно. Глаза ее остекленели. Она смотрела на меня и не могла выговорить ни слова — челюсть мелко подрагивала, губы втянулись внутрь, обнажив желтоватые неровные зубы. Вся ее завучевская монументальность осыпалась, как старая побелка.
Я убрала телефон в карман. Повесила сумку с обрезками диплома на плечо.
Подошла к тумбочке в прихожей, забрала свой темно-синий загранпаспорт, лежавший возле бронзовой ключницы, и повернула дверной замок.
Тимофей догнал меня на лестничной площадке, когда я уже спускалась ко второму этажу.
— Вася! Постой! — он тяжело дышал, вцепившись в перила. — Ты с ума сошла? Что ты наделала? Мать на кухне валидол ищет, Сеня воет! Ты понимаешь, что ты всё сожгла? Нам теперь как жить?
Я остановилась на ступеньке и посмотрела на него снизу вверх.
— Нам — никак, Тима. Твои вещи привезет курьер завтра к вечеру.
— Из-за мамы? Из-за одной дурацкой сцены?
— Из-за того, что ты стоял и смотрел, — сказала я.
И толкнула тяжелую входную дверь подъезда.
Восемь утра
В восемь утра понедельника университетский городок пах мокрым асфальтом и дешевым кофе из автомата на проходной.
На третьем этаже главного корпуса, возле стеклянной двери ректората, уже гудел взбудораженный улей. Декан биологического факультета, сухощавый старичок в помятом пиджаке, стоял у окна с распечаткой моего ночного отчета и яростно чертил что-то красной ручкой прямо по полям.
— Безобразие, — донеслось из коридора, когда я проходила мимо. — Триста тринадцатая статья этического кодекса. Заявку Воропаева с конкурса снять немедленно. Передать квоту на стажировку группе молекулярщиков, они второй год грант ждут. А с этим мальчиком пусть аттестационная комиссия разбирается.
Телефон в моей сумке вибрировал каждые две минуты.
Шесть пропущенных от свекрови. Четыре — от Тимофея. Два голосовых сообщения от незнакомого городского номера — видимо, из учительской гимназии.
Я не стала их слушать. Просто перевела телефон в авиарежим и зашла в отдел кадров.
— Василиса Викторовна? — полная дама в очках подняла голову от картотеки. — А мы вас ждем. Петр Сергеевич распоряжение спустил: приказ о вашей командировке в Германию подписан без изменений. Билеты бронировать на двадцать четвертое число?
— На двадцать четвертое, — подтвердила я. — И еще один вопрос. Мне нужно написать заявление на выдачу дубликата кандидатского диплома в связи с порчей оригинала.
— Ой, а что случилось? Залили чем-то?
— Случайно повредили при переезде, — ответила я ровным голосом. — Бланк заявления стандартный?
— Да, заполняйте на имя ректора. Через десять дней новый бланк из типографии ГОЗНАКа придет, заберете.
Я вышла из здания института на университетскую площадь.
Дождь кончился. В лужах отражались серые колонны главного корпуса и редкие осенние облака. Воздух был холодным, острым, почти морозным.
На углу возле остановки трамвая работал крошечный канцелярский магазин. Я зашла внутрь. За прилавком дремала девочка-студентка с учебником анатомии.
— Доброе утро, — сказала я. — Покажите мне, пожалуйста, кожаную папку для документов. Вон ту, темно-зеленую, с тисненым листом на обложке.
— Восемьсот рублей, — зевнула продавщица, доставая ее с верхней полки. — Хорошая, плотная. Магнитная защелка держит намертво.
Я приложила карту к терминалу. Раздался короткий писк.
Вышла на улицу, села на деревянную скамейку под липой и положила зеленую папку себе на колени. Кожа пахла свежестью, воском и чем-то совершенно новым, не имеющим никакого отношения ни к чужим сталинкам, ни к заваренному чабрецу, ни к семейным ужинам, на которых меня считали макулатурой.
Я открыла защелку. Магнит щелкнул — сухо и окончательно.
— Мы к тебе ненадолго, пока долги разрулим! — радостно заявила родня мужа и разложила вещи по шкафам