— Зоя, мне всего на два часа. Честное слово, на два. В МФЦ надо документы на инвалидность подать, там только по записи, и у меня запись на четверг в одиннадцать. Маму нельзя одну оставлять после капельницы, у неё голова кружится. Посиди с ней, пожалуйста. Просто посиди, чаю ей налей.
— Ой, Ксюша, в четверг не могу. У Кирюши в одиннадцать бассейн.
— А в пятницу? Я перезапишусь.
— В пятницу я к маникюрше записана, уже месяц ждала.
— Зоя, ну хоть какой-нибудь день. Хоть на час.
В трубке помолчали. Потом Зоя сказала, уже с лёгким раздражением:
— Ксюша, ну я правда не могу. Я вообще с больными не умею. Мне страшно. Вдруг ей плохо станет, а я что буду делать? Найми сиделку на пару часов, сейчас же полно агентств.
Оксана сидела в коридоре специализированного диспансера, на жёсткой пластиковой скамейке, рядом с маминой сумкой и пакетом с бутылкой воды. За стеклянной дверью процедурного кабинета маме ставили третью за месяц капельницу.
— Хорошо, Зоя, — сказала Оксана. — Я поняла.
Сиделку на два часа она тогда так и не нашла. В четверг отпросилась с работы на полдня и повезла маму в МФЦ с собой. Мама сидела в очереди бледная, с серыми губами, держась за подлокотник. Через сорок минут её стошнило прямо в коридоре МФЦ, в пакет, который Оксана, к счастью, носила с собой.
Это было два года назад. Мама поправилась, ремиссия держится уже полтора года. А этот разговор с Зоей Оксана почему-то запомнила почти дословно.
Замуж за Владимира она вышла десять лет назад, в двадцать четыре.
Росла Оксана с одной мамой. Отец ушёл, когда ей было три года, и больше не появлялся. Лидия Аркадьевна работала главным бухгалтером на заводе, допоздна, без выходных. Бабушек и дедушек в их жизни почти не было: мамины родители умерли рано, папиных Оксана не знала. Праздники они встречали вдвоём, за маленьким кухонным столом, с салатом оливье и шампанским в двух бокалах.
Когда Оксана впервые пришла к Владимиру домой знакомиться с родителями, у неё закружилась голова.
За большим раздвижным столом в гостиной сидели человек пятнадцать. Тамара Ильинична, мама Володи, громкая, хлопотливая, в фартуке поверх нарядного платья. Отец, Пётр Семёнович, молчаливый, с усами. Зоя, младшая сестра, весёлая, болтливая, тогда ещё незамужняя. Две тётки, дядя, двоюродные братья, чьи-то дети, соседка. Все говорили одновременно, смеялись, передавали салатницы, наливали друг другу.
Оксане так этого хотелось. Большой дружной семьи, где тебя обнимают на пороге, где за столом шумно, где ты своя.
Она очень старалась стать своей. Десять лет старалась.
Когда Зоя вышла замуж и родила Кирюшу, Оксана забирала племянника из садика, если Зоя не успевала. Потом из школы. Потом с тренировок по плаванию. Раз в неделю, иногда два. Зоя звонила в обед: «Ксюша, заберёшь Кирюшу? Я на работе застряла». Оксана отпрашивалась пораньше и забирала.
Когда Тамаре Ильиничне нужно было что-то купить, она звонила Оксане. Шторы в зал, новую скатерть, лекарства из какой-то определённой аптеки на другом конце города. «Ксюшенька, ты же на машине, тебе не трудно». Оксане было не трудно. Она ездила, покупала, привозила.
А потом как-то незаметно все семейные праздники переехали к ней.
У Оксаны была просторная трёхкомнатная квартира в сталинском доме. Досталась от бабушки по маминой линии, единственной бабушки, которую она помнила, умершей, когда Оксане было восемнадцать. Высокие потолки, большая гостиная с эркером, широкий коридор. У Тамары Ильиничны была двушка в хрущёвке, где пятнадцать человек едва помещались, сидя друг у друга на коленях.
— Ксюша, а давай Новый год у вас? — сказала однажды Тамара Ильинична. — У вас так просторно. И всем удобно.
Оксана согласилась. Обрадовалась даже: значит, её дом стал для этой семьи своим.
После Нового года к ней переехали Восьмое марта, Пасха, дни рождения Петра Семёновича, Владимира, Кирюши. Майские шашлыки на балконе. Годовщина свадьбы Зои. Оксана купила двенадцать складных стульев, раздвижной стол на четырнадцать человек, сервиз на двадцать персон. Стулья хранились на антресоли, сервиз в буфете.
Каждый праздник она готовила два дня. Закупала продукты на свои с Владимиром деньги: родня приходила «с пустыми руками, ну мы же к своим». Резала салаты до полуночи, запекала мясо, пекла торт. В день праздника накрывала, подавала, уносила, снова подавала. Потом до трёх ночи мыла посуду и складывала стулья обратно на антресоль.
Ей казалось, что это и есть семья.
Только постепенно она стала замечать одну вещь. Сначала смутно, потом всё яснее.
Помощь в этой семье шла в одну сторону. От неё к ним.
Когда ей было нужно, никого не было. Однажды она простыла с температурой под сорок и попросила Зою забрать Кирюшу самой, хотя бы один раз. Зоя ответила: «Ой, ну я же не успеваю, я думала, ты возьмёшь». Однажды у неё сломалась машина, и она попросила Петра Семёновича, у которого был гараж и инструменты, посмотреть. Пётр Семёнович сказал «посмотрю» и не посмотрел. Через две недели Оксана сама отогнала машину в сервис.
Особенно ясно она увидела это два года назад, когда заболела мама.
У Лидии Аркадьевны нашли опухоль в декабре. Операция в январе, потом шесть курсов химиотерапии. Оксана работала логистом в транспортной компании, с восьми до шести, а часто до семи. Мама после каждой капельницы три дня лежала пластом: тошнота, слабость, голова кружится, встать до туалета нельзя без поддержки. Одну её оставлять было страшно.
Оксана разрывалась. Работа, мама, больница, аптеки, документы на инвалидность. Приезжала к маме утром перед работой, вечером после работы, иногда ночевала у неё на раскладушке. Похудела на шесть килограммов, по ночам почти не спала.
Иногда ей нужно было отлучиться на два-три часа. В МФЦ за документами, в собес, к своему собственному врачу, у неё самой начались проблемы с давлением. И ей не с кем было оставить маму.
Она несколько раз звонила Зое. Каждый раз Зоя находила причину. Бассейн у Кирюши. Маникюр. Важная встреча на работе. «Я с больными не умею, мне страшно». «Найми сиделку».
Один раз Оксана позвонила Тамаре Ильиничне.
— Ксюшенька, — сказала свекровь. — Ты же знаешь, у меня давление. Я сама еле хожу. Никак.
В субботу, на следующий день, Тамара Ильинична, как узнала потом Оксана, весь день копала грядки у себя на даче.
Она пожаловалась мужу. Владимир обнял её и сказал:
— Ксюша, ну у Зойки свои заботы. Ребёнок, работа, муж. У мамы давление. Не обижайся на них. Они же не со зла.
Сам Владимир за полгода маминой химиотерапии съездил к тёще четыре раза. Каждый раз на час.
После того года Оксана тихо перестала устраивать у себя большие застолья.
Без скандалов и объявлений. Просто, когда Тамара Ильинична в очередной раз сказала «Ксюша, давай Восьмое марта у вас», Оксана ответила: «Тамара Ильинична, я не смогу, у меня маме плохо». Когда Зоя предложила отметить день рождения Кирюши «у вас, как всегда», Оксана сказала: «Зоя, давай в этот раз в кафе. Я не успею приготовить».
Следующий Новый год они встретили у Тамары Ильиничны, в тесной двушке, на коленях друг у друга.
Родственникам мужа перемена не понравилась. Это было заметно. Тамара Ильинична поджимала губы. Зоя вздыхала и говорила за столом: «Раньше-то как у вас хорошо было, просторно, а теперь вот теснимся». Владимир ёрзал и смотрел на жену с укором.
Но открыто никто ничего не сказал. Спорить с хозяйкой квартиры в лицо не решались.
В конце сентября у Тамары Ильиничны и Петра Семёновича была рубиновая свадьба. Сорок лет брака.
Об этом Оксана, конечно, знала. Знала и то, что свекровь собирается собрать всю родню. Она даже заранее купила подарок: хорошее постельное бельё из египетского хлопка, двуспальное, бордовое, под рубин.
Где будет праздник, ей никто не говорил. Она решила, что у Тамары Ильиничны или в кафе.
В пятницу вечером, за день до юбилея, Оксана вернулась с работы в половине восьмого. Квартальная инвентаризация на складе, завтра ещё смена до восьми вечера. Владимир сидел на кухне и почему-то отвёл глаза, когда она вошла.
Через двадцать минут в дверь позвонили. На пороге стояла Зоя с огромной сумкой через плечо.
— Привет-привет! — Зоя прошла в прихожую, не дожидаясь приглашения, и сразу на кухню. Поставила сумку на стол и начала доставать оттуда пластиковые контейнеры. Пустые, разноцветные, штук десять. — Вот, принесла. Чтобы салаты сегодня нарезать и по контейнерам разложить. Завтра только заправить, и всё. Удобно же.
Оксана стояла в дверях кухни, всё ещё в куртке.
— Какие салаты, Зоя?
— Ну как какие? — удивилась Зоя. — На юбилей. Мамин с папой. Завтра у вас, в шесть. Володя тебе разве не сказал?
Оксана посмотрела на мужа. Владимир смотрел в окно.
— Не сказал, — ответила она.
— Ну вот, говорю теперь, — сказала Зоя бодро и вытащила из кармана сложенный листок. — Значит, так. Я тут список набросала. Мясо — свиную шею, килограмма три, запечь целиком. Рыба — сёмгу слабосолёную и селёдку, под шубу. Икры красной пару баночек, папа любит. Торт заказать в «Каравае», на двадцать человек, с надписью «40 лет вместе». Коньяк, водка, вино красное и белое. Фрукты — виноград, мандарины, ананас для красоты. Салаты: оливье, шуба, мимоза, с крабовыми палочками, «Цезарь». Горячее — картошка по-деревенски. Ну и нарезки там, сыр, колбаса, огурчики.
Она развернула листок и протянула Оксане.
— Это вы с Володей покупаете. У вас же две зарплаты. А то у мамы с папой пенсия, какие они деньги. Им и так подарок от всех.
Оксана не взяла листок.
— Зоя. Почему праздник у меня?
— Ну а где? — Зоя искренне не понимала. — У мамы тесно, ты же знаешь. А у тебя просторно. Мама уже всех позвала. Тётю Валю, дядю Колю, Светку с мужем, Петровых. Человек двадцать будет. Все знают, что у вас.
— Мама уже всех позвала, — повторила Оксана. — В мою квартиру. Не спросив меня.
— Ну, Ксюша, ну что ты как неродная? — Зоя поморщилась. — Мы же семья. Раньше всегда у тебя собирались, и ничего. Чего спрашивать-то?
Оксана посмотрела на мужа.
— Володя. Ты знал?
Владимир помолчал. Потом сказал, всё ещё глядя в окно:
— Ну… мама говорила. Ещё в понедельник.
— В понедельник. И ты мне не сказал.
— Ну, Ксюш… — Он наконец посмотрел на неё. Виновато, но и чуть упрямо. — Я думал, ты согласишься. Ну, когда всё уже будет решено. Мама же юбилей отмечает. Сорок лет. Не в кафе же им.
— Зоя, — сказала Оксана. Она так и стояла в куртке, у двери кухни. — Я завтра работаю. До восьми вечера, у нас инвентаризация. Я физически не могу ни готовить сегодня ночью, ни принимать двадцать человек завтра в шесть. Я не буду этого делать.
Зоя положила список на стол поверх контейнеров и выпрямилась.
— Ксюша, ну ты чего? Ну отпросишься. Ну один раз. Это же мама с папой! Завтра вся родня придёт к вам, так что стол должен быть богатый! Не позорь нас перед тётей Валей, она и так всем рассказывает, что ты зазналась.
Оксана смотрела на золовку. На десять пустых разноцветных контейнеров на её кухонном столе. На список, написанный круглым Зоиным почерком: «Икры красной пару баночек, папа любит». На мужа, который смотрел в окно.
И вдруг увидела всё целиком, будто отступила на шаг от картины, которую десять лет рассматривала вблизи.
Её время было общим. Её можно было без спроса отпросить с работы, поднять в полночь резать салаты, отправить через весь город за шторами и лекарствами. Её деньги были общими: «у вас же две зарплаты», «икры пару баночек». Её квартира была общей: «мама уже всех позвала», «все знают, что у вас». Даже не спросив. Даже не предупредив.
А когда ей самой нужно было два часа, всего два часа, чтобы кто-нибудь посидел с её больной мамой, у каждого из этой большой дружной семьи нашлась причина отказаться. Бассейн, маникюр, давление, «я с больными не умею».
Общим было только её. Их никогда.
— Нет, — сказала Оксана.
— Что «нет»? — не поняла Зоя.
— Нет. Праздника в моей квартире не будет. Ни завтра, ни вообще.
Она прошла к столу, собрала Зоины контейнеры, все десять, вместе с листком, сложила стопкой и вынесла в прихожую. Поставила на пол рядом с Зоиными ботинками.
Зоя побагровела.
— Ты… ты что себе позволяешь? Это мама с папой! Сорок лет! Ты нам юбилей срываешь!
— Я ничего не срываю, Зоя. Юбилей можно отметить где угодно. В кафе, у вас, у Тамары Ильиничны. Не у меня.
— Володя! — Зоя повернулась к брату. — Ты что молчишь?! Скажи ей!
Владимир встал из-за стола.
— Ксюша, ну правда. Ну это же мама. Это родные. Ну не по-семейному так. Мы же одна семья, Ксюша. Должны друг другу помогать. Обязаны даже. Это же…
— Володя, — перебила его Оксана. — Где была эта семья два года назад?
Он осёкся.
— Когда маме делали химию, — продолжила Оксана тихо. — Когда её после капельницы рвало, и она не могла дойти до туалета. Когда мне нужно было всего два часа. Два часа, Володя, чтобы кто-нибудь посидел рядом с ней. Я звонила Зое. Я звонила твоей маме. Ты помнишь, что они мне ответили? Бассейн у Кирюши. Маникюр. Давление. А на следующий день твоя мама весь день копала грядки на даче. Где была эта семья, Володя? Где было это «обязаны друг другу помогать»?
Владимир смотрел на неё и молчал.
Зоя открыла рот, потом закрыла.
Владимир долго стоял посреди кухни. Ответить ему было нечего, и оба это понимали.
Зоя уехала через пять минут, в ярости. Подхватила в прихожей свои контейнеры, громко хлопнула дверью. На лестнице, уже за дверью, Оксана слышала, как она кричит кому-то в телефон: «Мам! Ты не поверишь, что она устроила!»
Юбилей Тамары Ильиничны и Петра Семёновича перенесли в кафе на соседней улице. Зоя за одну ночь договорилась с администратором, на шестнадцать человек вместо двадцати. Тётя Валя с дядей Колей в последний момент не смогли приехать.
Оксана на юбилей пошла. Владимир просил, и она решила, что подарок от них всё-таки должен быть. Подарила бордовое постельное бельё. Тамара Ильинична приняла коробку двумя пальцами и поставила её в угол, не открывая. За весь вечер ни свекровь, ни Зоя не сказали Оксане ни слова.
Домой они с Владимиром ехали в полной тишине.
Несколько дней Владимир дулся. Ходил по квартире с обиженным лицом, отвечал односложно, ложился спать раньше. Оксана не уговаривала его и не оправдывалась. Раньше она бы обязательно пошла мириться первой. Объяснила бы, извинилась за резкость, предложила бы в следующий раз устроить что-нибудь у себя, «ну, для мамы твоей». Сейчас не пошла.
На пятый вечер, когда Владимир за ужином в очередной раз демонстративно уткнулся в телефон, она сказала:
— Володя, давай поговорим.
Он нехотя поднял глаза.
— Я хочу, чтобы ты знал одну вещь, — сказала Оксана. — Это моя квартира. Бабушкина. И она больше не будет банкетным залом для твоей семьи. Если кто-то хочет прийти в гости, пусть приходит. Но только если я согласна. Не «мама уже всех позвала», не «все знают, что у вас». Сначала спрашивают меня. Если я скажу «нет», значит, нет. Это не обсуждается.
Владимир долго смотрел на неё.
— А если мама захочет…
— Если мама захочет, пусть позвонит мне и спросит.
Он отвёл глаза. Покрутил в руках вилку.
— Ладно, — сказал он наконец. Неохотно, недовольно, но сказал. — Ладно. Я понял.
Через три недели, в середине октября, Оксана вернулась с работы и услышала, что Владимир говорит по телефону на балконе. Дверь была приоткрыта.
— Зоя, нет, — говорил он. — Нет, у нас нельзя.
Пауза. Оксана остановилась в прихожей, держа в руке ключи.
— Нет, Зой. У нас день рождения устраивать не будем. Я сам против. И Ксюшу опять ставить перед фактом не собираюсь. Отмечайте у мамы или в кафе, как нормальные люди. Да, я серьёзно. Всё, пока.
Он вошёл с балкона в комнату, увидел Оксану в прихожей и немного смутился.
— А, ты пришла. Зойка звонила. Хотела у нас Кирюшин день рождения устроить.
— Я слышала, — сказала Оксана.
— Я ей отказал.
— Я слышала, Володя.
Он помолчал. Потом пожал плечами и пошёл ставить чайник.
Оксана сняла куртку, повесила её на вешалку. Постояла в прихожей.
Он не извинился. Ни за сентябрь, ни за то, что не сказал ей про юбилей, ни за два года назад, когда говорил «у Зойки свои заботы». Но сегодня он впервые за десять лет не попросил её потерпеть. Не переложил решение на неё и не прятался за «надо спросить у Ксюши». Сам взял трубку, сам сказал сестре «нет» и сам объяснил почему.
Для Оксаны это значило больше любых извинений.
В конце октября Лидия Аркадьевна позвонила дочери и сказала, что получила хорошие анализы. Врач на контрольном приёме сказал, что можно ещё на полгода забыть про больницу.
В воскресенье Оксана позвала маму к себе на обед. Одну.
Владимир с утра сам сходил на рынок, купил курицу, картошку, зелень. Сам запёк курицу с картошкой: научился у какого-то кулинарного блогера. Сам накрыл на стол в большой гостиной с эркером. Нашёл в буфете три тарелки из сервиза на двадцать персон, три бокала, три вилки.
Оксана смотрела, как он раскладывает салфетки, и вспоминала, как раньше этот стол раздвигался на четырнадцать человек, и как она до трёх ночи складывала на антресоль двенадцать складных стульев.
Лидия Аркадьевна пришла ровно в два, в новом платье, с коробкой зефира. Владимир помог ей снять пальто. Сели за стол втроём: Оксана, мама, Владимир. Курица получилась немного пересушенной, но мама сказала, что очень вкусно, и попросила добавки.
Складные стулья так и остались лежать на антресоли. Двенадцать штук.
— С чего ты взял, что я перееду к твоим родителям, а свою квартиру буду сдавать? Если ты хочешь опять жить с ними, то вали туда один