– Эта Артёму, эта Никите, розовая Лизе, а эта Сонечке, – свекровь хлопала ладонью по коробкам, будто пересчитывала кур в сарае.
– А Варе? – спросила я.
– А у Вари мать есть.
Сказала и взялась за маркер. Четыре белые коробки стояли на моём кухонном столе, между сахарницей и пачкой салфеток, и на каждую Раиса Фёдоровна клеила бумажку с именем. Крупно, печатными буквами, как подписывают тетради первоклассникам.
Коробки Денис принёс днём из пункта выдачи. Свекровь заказала их через соседку, а получать сама не умела, вот и отправила сына. На пункте, рассказывал он потом, на мешках с возвратами спал рыжий кот, и девушка за стойкой не разрешила его согнать.
– Раиса Фёдоровна, – я села напротив, – вы сейчас серьёзно?
– Серьёзнее некуда. Людка троих одна тянет, у Артёма телефон треснутый, он с него уроки делает. Толик с Кристиной ипотеку платят, Соньку в первый класс в долг собирали. А у вас две зарплаты. У вас машина.
– Варя-то тут при чём? Ей десять лет, она ваша внучка так же, как Лиза.
– А я разве сказала, что не внучка? – свекровь сдвинула очки на лоб. – Я ей свитер вяжу. Руками, между прочим. Голубой, с косами, третью неделю сижу.
Свитер. Против планшета.
Я не сразу нашлась, что сказать. А она уже отклеивала следующую бумажку и продолжала тем ровным голосом, каким в автобусе объявляют остановки:
– И вот ещё. В субботу машину свою Денису дашь. Мы с ним с утра к Людке в Юрьев, потом к Толику в Александров. Хочу в руки отдать, по-людски, а не курьером. К ночи вернём.
– В субботу не дам.
– Это почему?
– У Вари турнир по шахматам. Во Владимире, в десять утра. Областной, мы его с весны ждём.
– Так автобус ходит, – свекровь пожала плечами. – Посадишь её на автобус и поедете. Не барыня.
– Давайте я сама вас отвезу. В воскресенье, и к Люде, и к Толику.
– В воскресенье у Людки смена. Я с Денисом уже договорилась.
Она собрала обрезки бумажек в горсть, огляделась, куда бы их деть, и ссыпала в мою сахарницу. Просто ссыпала. Я потом полчаса выуживала их оттуда ложкой.
***
Денис пришёл в восьмом часу, с работы сразу под душ, а я ждала его на кухне, как следователь. Коробки к тому времени перекочевали в прихожую, на обувницу, стопкой, именами наружу.
– Ты пообещал маме мою машину?
– Нашу, – сказал он из-под полотенца.
– Папину.
Машину мне отдал отец три года назад, когда у него совсем сели глаза. Оформил договор дарения, сам возил меня регистрировать, сам ругался в очереди. Серебристая «Шкода», не новая, но без единой царапины. Папа до сих пор, когда приезжает, обходит её кругом и трогает зеркала.
Денис сел, налил себе чаю и долго мешал ложкой. Сахара там не было: сахар я выбросила вместе со свекровиными бумажками.
– Жень. Один день. Мама полгода копила.
– А Варя пусть сорок минут в автобусе трясётся перед турниром? Её укачивает, ты знаешь.
– Так пусть мама её по пути закинет.
– Там не по пути. Юрьев в одну сторону, Владимир в другую, а в десять Варе за доску. И дело не в машине, Денис. Твоя мать четырём внукам дарит планшеты, а пятой свитер. Ты представляешь Новый год? Все сидят за столом, уткнулись в свои экраны, а Варя в голубом свитере с косами.
– Мама считает, что Варе вы и так всё купите.
– «Вы». А ты, значит, не мы?
Он поморщился, как от зубной боли. Я таких лиц на работе насмотрелась: зубной техник видит пациентов нечасто, только на примерках, но морщатся они все одинаково.
– Не начинай, – сказал Денис. – Людке правда тяжело. Никита в Артёмовых штанах ходит, подвёрнутых.
– Я знаю. Я Люде летом Варин велосипед отдала и две зимние куртки. Я не против её детей. Я против того, чтобы мою дочь при всех усадили в угол.
– Никто её не усаживает.
– Поговори с матерью. Пусть тогда никому при Варе не дарит. Или я докуплю пятый, а она подарит от себя. Мне не жалко.
Денис кивнул. Неопределённо, как кивают в регистратуре, когда не расслышали. И ушёл к телевизору.
Я домыла чашки, выключила на кухне свет. А в прихожей стояла Варя, в пижаме, босиком, и читала бумажки на коробках. Водила пальцем по каждой и шевелила губами.
– Мам, – сказала она, не оборачиваясь. – А мою бабушка, наверное, отдельно положила, да?
Деньги, которые не взяли
Утром Денис унёс коробки к матери. Сказал, чтобы Варя на них не смотрела. Хоть на это ума хватило.
А вечером я поехала к свекрови сама, прямо с работы, с гипсовой пылью на рукаве. Переодеваться не стала. Боялась, что по дороге передумаю.
Раиса Фёдоровна вязала. Голубое полотно лежало у неё на коленях, клубок укатился под диван, и она подтягивала его за нитку, как рыбу. На подоконнике стоял кактус в банке из-под майонеза. Я помнила его ещё с нашей свадьбы, и за двенадцать лет он, по-моему, не вырос вообще.
Я положила на стол конверт.
– Тут четырнадцать тысяч. Я посмотрела, столько стоит такой же. Купите пятый и подарите Варе от себя. Никто не узнает.
Спицы остановились.
– Ты мне деньги принесла, – сказала свекровь. – Как нищей.
– Как бабушке моей дочери.
– Я, Женечка, Варе врать не стану, что это от меня. Она не маленькая, всё поймёт. Будет знать, что бабушку мама купила.
Она подвинула конверт обратно ко мне, одним пальцем, как крошку со скатерти.
– Тогда не дарите при ней. Отдайте Люде и Толику, пусть сами вручают. Зачем вам ездить?
– А затем, что я их, может, так всех сразу больше и не увижу, – она сняла очки и стала протирать их краем кофты. – Я своих троих одна подняла, когда их отец в девяносто восьмом ушёл к этой своей. Знаю я, каково Людке. Ей вчера Артём говорит: мам, у всех в классе планшеты, учительница задания туда кидает, а я как дурак с треснутым телефоном. Тринадцать лет парню. Он при матери плакать постеснялся, в ванную ушёл.
Голос у неё сел на последних словах. Она отвернулась к кактусу и долго надевала очки, никак не могла попасть дужкой за ухо.
Я вспомнила, как она две недели жила у нас, когда родилась Варя. Спала на раскладушке в кухне, вставала к Варе по ночам, чтобы я поспала хоть три часа. Я тогда после родов толком встать не могла. Варю она, может, и правда любит. По-своему.
– А на уколы вы записались? – спросила я. – Мы же в июле давали. На колено.
– В октябре пойду. Там запись.
И сразу взялась за спицы, не глядя на меня.
– Ты меня по четвергам возишь, спасибо тебе, – добавила она через ряд. – Только это не значит, что ты мне будешь указывать, кому что дарить. Варя у вас каждый сезон в новых кроссовках. А Лизка за Артёмом донашивает.
– Я не указываю. Я прошу.
– Вот и я прошу. Машину на субботу.
Конверт я забрала. Противно, если честно, было нести его обратно в сумке, будто я что-то украла.
***
В среду вечером Варя разговаривала по видео с Лизой. Я жарила сырники на завтра и слышала только Лизкин голосок, тонкий, радостный:
– А нам бабушка в субботу планшеты привезёт! Мама сказала. А тебе нет, потому что у вас и так всё есть. Вы богатые.
– Мы не богатые, – сказала Варя.
– Богатые. У вас машина.
– Ладно, – сказала Варя. – Пока.
Она положила телефон экраном вниз, ушла к себе, расставила на столе шахматы и стала играть сама с собой. Белыми за себя, чёрными тоже за себя. Вместо белого ферзя у неё стояла пробка от кефира: ферзь потерялся ещё летом. Я принесла ей чай, поставила рядом. Она не подняла головы.
Целый час.
Денис пришёл поздно, и я пересказала ему всё, слово в слово.
– Ну дети, – он потёр лицо ладонями. – Что с них взять. Я с мамой говорил, кстати. Она сказала: свитер тоже подарок, и нечего из неё жадину делать.
– Люда уже детям рассказала, кому везут, а кому нет.
– Жень, я в субботу в полвосьмого за мамой. Ключ запасной у неё. Она его уже на тумбочку переложила, чтоб не забыть.
Запасной ключ от машины висел у свекрови на гвоздике в прихожей с прошлой зимы. Я тогда захлопнула свой в салоне у её подъезда, Денис бегал за запаской, а потом я так и оставила её там. На всякий случай.
– Я ничего не разрешала, – сказала я.
– Ты у матери мужа ключ отбирать поедешь? Смешно.
Ночью я лежала и считала трещины на потолке. Может, дура тут как раз я. У Артёма треснутый телефон. У Вари ноутбук от деда и телефон, который мы ей на день рождения подарили. Может, свитер с косами и есть честно, а я из-за одной коробки ссорю всю родню. Я взяла телефон и набрала свекрови: «Ладно, берите». Посмотрела на это минуту. Стёрла.
Утром Варя ковыряла сырник вилкой и не ела.
– Мам, давай я в субботу не поеду. Пусть бабушка машину берёт. Я весной на область сыграю, там ещё один будет.
Я не успела ответить: зазвонил мой телефон. Люда. Она мне с весны ни разу не звонила.
Спасибо, которого я не ждала
Я вышла с телефоном на балкон, чтобы Варя не слышала. У соседей снизу на балконе третий год стоял велосипед, замотанный в плёнку, как будто его собирались отправлять почтой. Почему-то я тогда всё время на него смотрела.
– Жень, я на минутку, мне к восьми на смену, – Люда говорила быстро, запыхавшись, где-то рядом шипели двери автобуса. – Я спасибо сказать. Мама вчера проговорилась, что планшеты с ваших денег. Которые вы ей летом на колено дали. Я ей: мам, ты с ума сошла, а она мне: колено моё, подождёт, а детям к школе надо. Я бы у вас сама никогда не попросила. Честное слово.
Я молчала. Велосипед внизу блестел плёнкой.
– Жень? Ты чего?
– Ничего.
– Ты что, не знала? – Люда замолчала, и стало слышно, как у неё там кто-то кашляет. – Ой. Ой, Жень. Я думала, вы договорились. Она так сказала, будто вы договорились.
– А про Варю ты знала?
– Мама сказала, Варе отдельно, свитер. Я думала, вы сами так решили, раз у вас и так всё есть. – Она помолчала. – Мне их вернуть, что ли? Артём пятый раз спрашивает, какого цвета. Он чехол уже присмотрел.
– Не надо ничего возвращать.
– Ты только маме не говори, что от меня. Ладно? Жень?
Я нажала отбой. Потом стояла и счищала ногтем засохшую краску с перил, пока не содрала целую полосу до железа.
Шестьдесят тысяч мы отдали ей в июле, на дне рождения, в открытке. Моя летняя премия и Денисовы отпускные. На курс платных уколов в колено, потому что по полису ждать до весны, а она по лестнице уже боком ходила.
Когда я вернулась на кухню, Варя уже была одета в школу.
– Поедешь в субботу, – сказала я. – Собери вечером фигуры. И пробку не забудь.
***
В тот же день в четыре я, как всегда по четвергам, забирала свекровь на физиотерапию. Она ждала у подъезда с палочкой, в берете, и села в машину тяжело: сначала больной ногой, потом всем остальным.
До поликлиники ехать двенадцать минут. Первые пять мы молчали.
– Люда звонила, – сказала я на светофоре. – Спасибо мне говорила. За планшеты.
Свекровь не повернула головы. Только поправила сумку на коленях.
– Подарили – я распорядилась. Вы мне сами сказали: мама, это вам.
– На колено.
– Колено моё. Сорок лет на нём у станка простояла, ещё постоит. – Она посмотрела в окно. – Четыре по четырнадцать, пятьдесят шесть. Четыре тысячи осталось. На пряжу Варе и на конфеты к Новому году.
Я так и не поняла, зачем она мне это посчитала. Как отчёт сдала.
– Вы на мои деньги купили подарки всем внукам. Кроме моей дочери.
Она долго молчала. Мы уже въехали во двор поликлиники, я встала у крыльца, а она всё смотрела в стекло.
– Думаешь, я не понимаю, как это выглядит? – сказала она наконец. – Понимаю. Я ночами считала, Женя. Не хватало на пятый. Ну не хватало. Или всем по конфете, или Людкиным по-настоящему. – Она сняла очки, и лицо у неё стало маленьким, незнакомым. – Я на Артёма смотреть не могу. Он в деда пошёл, в моего отца. Тот тоже гордый был, при людях никогда не просил.
– Вы могли сказать мне. Я бы добавила.
– Ты бы добавила, – согласилась она. – А я бы опять у невестки взяла. Хватит, набралась уже.
В коридоре физиотерапии сушился чей-то раскрытый зонт с жёлтыми утятами. Сорок минут я на него смотрела, и за всё это время за ним никто не пришёл.
Потом я довела свекровь до её третьего этажа. Она ушла в ванную, а я осталась в прихожей. Запасной ключ лежал на тумбочке, на листочке из блокнота. На листочке было написано: «Денису. Суббота». Тем же маркером, печатными буквами.
Я взяла ключ и положила в карман куртки. Листочек оставила.
– До свидания, Раиса Фёдоровна, – сказала я в сторону ванной.
– Иди, иди, – ответила она из-за двери, сквозь шум воды.
Вечером я сидела на кухне и вертела в руках оба ключа. Свой и запасной, одинаковые, только на запасном стёрся брелок. Денис спал. Я думала: вот завтра пойду и повешу обратно, пока она не хватилась. Скажу, что взяла по ошибке. Ещё можно было сделать вид, что ничего не было.
В пятницу Денис сказал, что утром выходит за мамой в семь тридцать. Про ключ она ему, выходит, ничего не сказала. Или не заметила.
Я надела оба ключа на одно кольцо, положила в Варин шахматный мешок, к фигурам и пробке от кефира, и застегнула молнию.
Лавочка у подъезда
В субботу без пяти восемь мы с Варей вышли из подъезда. Она несла мешок с фигурами, я термос и пакет с бутербродами.
Свекровь сидела на лавочке. В лучшем своём пальто, бежевом, и с укладкой: видно, ещё в пятницу сходила в парикмахерскую. У ног стояли два больших пакета, из каждого торчали углы белых коробок. Денис притащил их от её дома, это через три двора. Сам он стоял у машины и дёргал ручку водительской двери.
– Жень, – он обернулся. – У мамы ключа нет. Ты взяла?
– Взяла.
– Из её квартиры?
– Свой ключ. От своей машины. Он у неё с зимы висел, я всё забывала забрать.
Свекровь поднялась, опираясь на палочку.
– Ты у меня в прихожей шарила, пока я в ванной была?
– Он лежал на тумбочке. С запиской.
На втором этаже соседка вытряхивала над перилами половик и так и замерла с ним в руках. Я её потом долго встречала у почтовых ящиков, и она всё смотрела на меня, будто хотела о чём-то спросить. Так и не спросила.
– Женя, дай ключ, – тихо сказал Денис. – Потом поговорим, дома. Не позорь меня.
– Потом – это когда Варя опоздает? Мы едем во Владимир. В десять ей за доску.
– На автобусе съездите! – крикнула свекровь, и голос у неё сорвался на весь двор.
– Вот и вы на автобусе, Раиса Фёдоровна. Или Денис такси вызовет, он умеет. И по четвергам теперь тоже сами. Колено своё вы в этом году уже полечили, я так поняла.
Денис открыл рот и закрыл.
Варя стояла рядом и держала мешок двумя руками, прижав к животу. Я расстегнула молнию, достала ключи, открыла машину. Варя молча села назад и сама пристегнулась.
Свекровь опустилась обратно на лавочку. Смотрела не на меня, а на свои пакеты. В зеркале я видела, как Денис уже прижимает к уху телефон, а соседка на втором этаже всё стоит со своим половиком.
– Мам, – сказала Варя, когда мы выехали на трассу. – Это из-за меня?
– Пристегнулась? Молодец.
Турнир проходил в школе на окраине Владимира. Родителей в зал не пускали, и мы три часа сидели в холле на низких детских скамейках. Я вдруг вспомнила, что сама в пятом классе ходила в шахматный кружок. Месяц. Тренер у нас был Леонид Аркадьевич, от него всегда пахло селёдкой, и я бросила, а мама так и не спросила почему. Впрочем, не о том речь.
Варя заняла четвёртое место. Полбалла до медали. На обратной дороге она съела целую пачку печенья и уснула, не доехав до нашего поворота.
***
Денис вернулся в двенадцатом часу ночи. Такси на весь день обошлось ему в семь тысяч, со своей карты. Сел на кухне, не снимая куртки.
– Отвёз, – сказал он. – Артём разревелся, представляешь. Здоровый лоб. Лизка пищала на весь подъезд.
Я налила ему чаю. С сахаром, на этот раз.
– Мама мне тоже не сказала, – он смотрел в кружку. – Про деньги. Я думал, она правда копила. Всю дорогу в такси молчала, только у Толика в туалете долго сидела, мы её минут двадцать ждали.
– Теперь знаешь.
– Про деньги ты права. А вот лавочка, Жень. Мать на лавочке с пакетами, при соседях, в лучшем пальто. – Он отодвинул кружку. – Я не знаю, как это забыть.
Он неделю спал на диване. Говорил, что из-за спины, а не из принципа. Может, и правда из-за спины.
Первые два четверга Денис отпрашивался с работы и возил мать на физиотерапию автобусом, с пересадкой. На третий начальник сказал ему, что премию за октябрь можно не ждать, и больше Денис не отпрашивался.
В тот, третий, четверг шёл дождь. Я ехала с работы мимо поликлиники, Варя сидела сзади с учебником. Свекровь стояла на остановке под зонтом, с палочкой, в том же бежевом пальто.
– Мам, – сказала Варя. – Бабушка.
Я проехала мимо. Потом, метров через сорок, встала у обочины и включила аварийку. Сидела и смотрела в зеркало. Свекровь меня видела, я знаю, что видела. Подошёл автобус, она ухватилась за поручень и полезла в него, сначала больной ногой, потом всем остальным. На меня так и не оглянулась.
Я выключила аварийку и поехала домой.
Свитер Денис принёс ещё в ту субботу, в пакете из «Магнита», с открыткой: «Варечке от бабушки». Голубой, с косами, красивый, зараза, я такие вязать никогда не умела. Он лежит у Вари на полке, в пакете. Надевала она его, пока меня нет дома, или нет, не знаю. Не спрашиваю.
Люда мне больше ни разу не звонила. Пробка от кефира до сих пор лежит у Вари в мешке вместо белого ферзя: ферзь так и не нашёлся.
Иногда я думаю, что можно было в ту субботу просто отдать ключ, посадить Варю на автобус и забыть. Люди же как-то живут.
Скажите честно, как бы вы поступили на моём месте: отдали бы в ту субботу ключ и поехали с дочкой на автобусе или тоже оставили бы свекровь с её пакетами на лавочке?
Почему я закрыла кошелёк перед свекровью — история одного случайного разговора.