– В твоей гостиной поживёт семья деверя, не жадничай! – велела свекровь и поставила в моём коридоре прогулочную коляску с мокрыми от уличной грязи колёсами.
– У тебя трёшка огромная, а Артёмке с Викой сорок тысяч в месяц чужой хозяйке за съём отдавать накладно! – добавила шестидесятисемилетняя Эмма Георгиевна и водрузила прямо на мою лакированную тумбу зелёную клетку с двумя громко чирикающими попугаями.
Я стояла у входа в своей трёшке на улице Горького в расстёгнутом коричневом пальто. Было девять часов утра субботы: я только что вернулась после тяжёлой ночной приёмки зерна в центральной лаборатории нашего хлебозавода и мечтала только о горячем душе и сне.
Вместо тишины весь мой светлый коридор был заставлен пузатыми клетчатыми баулами. На обувной полке в два ряда громоздились чужие кроссовки и резиновые тапки.
В дверях гостиной стоял мой тридцатидевятилетний деверь Артём в вытянутых на коленях трико и жевал бутерброд с моей сырокопчёной колбасой, рядом жалась его тридцатишестилетняя жена Вика в домашней кофте, а мой пятидесятилетний муж Максим в клетчатой рубашке держал в руке отвёртку и прикручивал изнутри к двери моей гостиной тяжёлый металлический шпингалет.
– Максим, – сказала я, глядя на отвёртку в руке мужа. – Зачем ты дырявишь шурупами дубовую дверь моей гостиной и почему в коридоре стоят баулы твоего брата?
Максим вздрогнул, уронил шуруп на коврик и торопливо отступил к вешалке.
– Инга, ну ты чего так рано со смены вернулась, ты же обычно по субботам до одиннадцати отчёты закрываешь? – виновато забормотал муж. – Мы хотели быстренько вещи занести, чтобы тебе спать не мешать.
А шпингалет Вика попросила прикрутить, они же люди семейные, им в зале закрываться надо.
– В каком ещё зале закрываться, Максим? – я шагнула в проём гостиной. На моём белом диване уже валялись чужие пледы, а журнальный столик был заставлен баночками с лаками для ногтей Вики.
– Кто дал разрешение устраивать в моей квартире общежитие?
Эмма Георгиевна в пёстром халате вышла вперёд и строго подняла ладонь:
– Я дала разрешение как старшая в роду, Инга! И нечего на Максима глазами сверкать! У Артёмки на мебельном складе сокращение прошло, а хозяйка их съёмной квартиры с ноября задрала цену до сорока тысяч!
Не на вокзал же моим детям с коляской и птичками идти, когда вы с Максимом вдвоём в трёх комнатах барствуете!
Вика обняла мужа за локоть и плаксиво протянула:
– Правда, Инга, мы же вам совсем не помешаем! Зал у вас двадцать два метра, с балконом, мы тут свой телевизор поставим и попугайчиков на подоконник определим! А ты после своих ночных смен в дальней спальне за двумя дверями ничего и не услышишь!
Артём прожевал колбасу и басовито добавил:
– И учти, Инга, попугайчиков наших сквозняком продувать нельзя, так что балкон в зале ты теперь открывать не будешь! – деловито предупредила меня Вика, расставляя на моей стеклянной полке свои флаконы с ацетоном. – А по утрам мы до десяти спим, поэтому на кухне кофемолкой не жужжи и дверьми не хлопай!
– Кофемолкой на моей кухне не жужжать? – я перевела взгляд на мужа, который всё ещё сжимал в ладони отвёртку у продырявленной двери. – Максим, ты долго ещё будешь стоять у стенки и слушать, как твоя родня делит мою квартиру?
– Инга, ну чего ты сразу заводишься, люди только с дороги, дай им дух перевести! – пробормотал Максим, пряча отвёртку в карман рубашки.
– Тем более мне Максим как старший брат ключи вчера вечером сам отдал и сказал: «Заезжайте на здоровье, поживёте годик-другой бесплатно, пока деньги на ипотеку накопите»! Не станешь же ты родного мужа перед семьёй треплом выставлять!
Я внимательно посмотрела на Артёма, потом на Вику, потом на свекровь и мужа.
Во всей этой жалостливой истории про «злую хозяйку съёмной квартиры, которая задрала цену до сорока тысяч», не сходилась одна огромная деталь.
Артём с Викой никогда в жизни не снимали жильё у чужих людей!
Шесть лет назад покойный брат Эммы Георгиевны оставил племянникам – Максиму и Артёму – в равных долях двухкомнатную квартиру на улице Юбилейной возле нового торгового центра. Тогда Максим под напором матери благородно уступил право жить в этой наследственной двушке младшему брату Артёму с Викой, а сам переехал ко мне в мою добрачную трёшку.
– Подождите, Эмма Георгиевна, – чётко произнесла я. – Какая ещё чужая хозяйка подняла Артёму с Викой аренду до сорока тысяч, если они шесть лет живут в вашей собственной наследственной двухкомнатной квартире на Юбилейной улице, где половина по документам принадлежит моему мужу Максиму?
В коридоре вдруг стало тихо. Даже попугаи в клетке перестали верещать.
Максим у вешалки густо покраснел и отвернулся к зеркалу, а Вика растерянно глянула на свекровь.
– Ну… на Юбилейной они больше жить не могут! – замявшись на секунду, выпалила Эмма Георгиевна.
– Там рядом линию метро и торговый центр открыли, шумно стало под окнами, у Вики голова от машин болит! Вот мы вчера и сдали нашу двушку на Юбилейной жильцам за пятьдесят пять тысяч в месяц!
Я посмотрела на свекровь не моргая.
– Повторите, Эмма Георгиевна. Вы вчера сдали двухкомнатную квартиру на Юбилейной за пятьдесят пять тысяч в месяц, а Артёма с Викой, коляской и попугаями привезли жить бесплатно в мою гостиную?!
– А что такого?! – перешла в крик свекровь, поняв, что запираться бесполезно. – Пятьдесят пять тысяч в месяц на дороге не валяются!
У тебя, Инга, зарплата заведующей лабораторией сто сорок тысяч и квартира своя, ты в деньгах не нуждаешься! А мы эти пятьдесят пять тысяч будем делить по-честному на троих: двадцать пять тысяч Артёмке с Викой на жизнь, пятнадцать тысяч мне прибавка к пенсии и пятнадцать тысяч Максиму на карманные расходы, чтобы он у тебя на бензин да на рыбалку не клянчил!
– Да, мы с мамой и Артёмом всё по справедливости поделили! – подал голос от вешалки Максим, стараясь выглядеть уверенно. – Там же на Юбилейной и моя половина квартиры есть!
Почему моя доля должна просто так стоять, когда за неё жильцы живые деньги платят? А у тебя в трёшке гостиная всё равно только по праздникам открывается!
Я перевела взгляд на Артёма и Вику, которые переминались с ноги на ногу возле своих клетчатых баулов.
Когда десять минут назад я поднималась к себе на третий этаж, у подъезда стояла грузовая «Газель», а на полу в лифте возле ноги Артёма я заметила пухлый бумажный конверт банка с печатью вчерашнего дня, который Артём торопливо прятал во внутренний карман спортивной куртки, висевшей сейчас на крайнем крючке моей вешалки.
А главное – вчера в обед мне на работу в лабораторию звонила наша старшая лаборантка Светлана Петровна, чья племянница как раз искала жильё возле нового торгового центра на Юбилейной, и спрашивала меня, не родственники ли моего мужа сдают квартиру номер двенадцать по улице Юбилейной через агентство!
– Пятьдесят пять тысяч на троих будете каждый месяц делить, говоришь, Максим? – тихо спросила я мужа. – И сколько же денег тебе вчера вечером отдали Артём с Викой после подписания договора с квартирантами на Юбилейной?
Максим моргнул и посмотрел на младшего брата:
– Так вчера они мне ничего не отдали, Инга! Артём с мамой сказали, что квартиранты попросили отсрочку на две недели, потому что они там за свой счёт обои в коридоре переклеивают, и первые пятьдесят пять тысяч переведут только пятнадцатого ноября!
Услышав слова старшего сына про «отсрочку на две недели и ремонт обоев», Эмма Георгиевна вдруг изменилась в лице и резко повернулась к младшему сыну Артёму и невестке Вике:
– Подожди, Максим… Какая ещё отсрочка до пятнадцатого ноября?! Артём, ты же вчера вечером мне по телефону сказал, что квартиранты отдали всю сумму за первый месяц и залог наличными прямо тебе в руки, а ты их сегодня утром поделишь между мной и Максимом?!
Вика побледнела и схватилась за ручку коляски, а Артём попятился спиной к двери гостиной.
– Какие ещё четыре месяца вперёд, Артёмка?! – взвизгнула Эмма Георгиевна и подскочила к младшему сыну, хватая его за отвороты домашней куртки. – Ты же мне вчера вечером клялся, что жильцы только в ноябре расплатятся, и даже две тысячи на лекарства у меня из пенсии выпросил на грузчиков!
– И у меня вчера три тысячи на бензин для «Газели» занял, жулик! – заорал Максим, багровея от злости. – Значит, вы с Викой двести сорок тысяч за общую квартиру в карман положили, а я вам бесплатно двери кручу и перед женой позорюсь?!
– И не просто за первый месяц, Эмма Георгиевна и Максим, – громко сказала я, шагнув к вешалке, и указала на распахнутый внутренний карман куртки Артёма, откуда торчал сложенный бланк агентства недвижимости и квитанция магазина электроники. – Квартиру номер двенадцать на улице Юбилейной вчера через агентство сняла родная племянница моей лаборантки Светланы Петровны! И по договору аренды она вчера в шестнадцать часов передала Артёму и Вике под расписку оплату сразу за четыре месяца вперёд плюс страховой депозит – ровно двести сорок тысяч рублей наличными!
Лицо Максима стало багровым. Он отбросил отвёртку на тумбу и в два шага подскочил к младшему брату:
– Двести сорок тысяч наличными за четыре месяца вперёд?! Артём?! А мне ты вчера в гараже пел, что жильцы бедные студенты и заплатят только в середине ноября после поклейки обоев?!
Эмма Георгиевна ахнула и вцепилась в рукав домашней кофты младшей невестки Вики:
– Вика! Артём! Где двести сорок тысяч за нашу квартиру на Юбилейной?!
Почему вы матери родной сказали, что взяли только пятьдесят тысяч и отдадите сегодня утром?!
Артём дёрнул плечом, вырываясь от брата, и огрызнулся на всю прихожую:
– А с какой стати мы должны были с вами делиться, если мы шесть лет эту квартиру содержали и краны там меняли?! Из тех двухсот сорока тысяч мы вчера вечером закрыли мой кредит за игровой компьютер и купили Вике путёвку в Египет и норковый полушубок на зиму, в конверте тридцать тысяч на продукты осталось! А вам с Максимом с марта следующего года квартиранты платить начнут, не обеднеете!
– С марта следующего года?! – взревел Максим так, что попугаи в клетке заметались по жёрдочкам. – То есть я как собственник половины квартиры на Юбилейной не получил ни рубля, вы с Викой положили двести сорок тысяч себе в карман, купили шубу и компьютер, а меня заставили сверлить двери в квартире моей жены и таскать ваши баулы?!
– Ах вы бессовестные хапуги! – закричала Эмма Георгиевна, замахиваясь на младшего сына и сноху диванной подушкой. – Родную мать без пятнадцати тысяч к пенсии оставили и враньём кормили, а сами по Египтам в норковых шубах собрались разъезжать, пока Инга вас бесплатно кормит?!
Но договорить свекровь не успела.
В открытую входную дверь с лестничной площадки вошли двое крепких грузчиков в оранжевых рабочих жилетах из мебельного салона на первом этаже нашего дома, которых я вызвала по телефону ещё десять минут назад, как только увидела у подъезда машину деверя.
Я спокойно отошла к двери своей спальни и указала грузчикам на гору клетчатых баулов, коляску и клетку с попугаями.
– Ребята, забирайте вот эти восемь клетчатых баулов, коляску, клетку с птицами и вон те два синих чемодана моего мужа Максима из шкафа, – чётко распорядилась я. – Грузите всё в ваш фургон. Доставка оплачена мной в один конец по адресу проживания гражданки Эммы Георгиевны: улица Мира, дом семь, квартира девятнадцать, прямо до её входной двери на втором этаже.
Эмма Георгиевна уронила подушку и с ужасом уставилась на меня и на грузчиков, которые уже ловко подхватили за ручки первые четыре баула Артёма:
– Как это ко мне на улицу Мира, дом семь?! Инга, ты что задумала?! У меня же там однокомнатная квартира тридцать один квадрат с сидячей ванной!
Куда я в однушку поставлю коляску, попугаев и поселю Артёма с Викой да ещё и Максима?!
– Туда, где прописана вся ваша дружная предпринимательская семья, Эмма Георгиевна, – ответила я ровно. – Двухкомнатную квартиру на Юбилейной вы вчера сдали на год племяннице моей лаборантки и двести сорок тысяч уже потратили на шубу и компьютер. А в моей трёхкомнатной квартире с этой минуты живёт только её единственная собственница – то есть я.
Максим кинулся ко мне, пытаясь перегородить коридор грузчикам:
– Инга, постой! Я же не знал, что Артёмка с Викой нас на двести сорок тысяч кинули! Выгоняй их с попугаями куда хочешь, а мои чемоданы зачем грузчикам отдаёшь?!
Я же твой муж!
– Полтора часа назад, Максим, ты своими руками выкрал у спящей после смены жены ключи, впустил в мою гостиную четырёх родственников с птицами и прикручивал шпингалет к моей двери ради пятнадцати тысяч рублей за моей спиной, – сказала я и протянула руку. – Ключи от моей квартиры на тумбочку. А разбираться с младшим братом, куда он дел твою половину аренды за Юбилейную, будешь в однокомнатной квартире у мамы на улице Мира.
– Не пущу я этих обманщиков с попугаями в свою однушку! – визжала на лестнице Эмма Георгиевна, бегом спускаясь за грузчиками. – Артём, Вика, сдавайте обратно свою шубу в магазин и снимайте себе угол в общежитии, а ко мне только Максим поедет!
– Никуда мы шубу не сдадим, мама, мы у тебя в однушке по праву прописаны, вот вместе на тридцати метрах и поживём! – кричала в ответ Вика, катя по ступенькам коляску.
Через десять минут грузчики вынесли последний баул, Максим с серым лицом положил ключи на тумбу и поплёлся вниз к фургону, а я вызвала плотника зашпаклевать дырки от шурупов на двери и проспала в чистой прохладной тишине до самого вечера.
Грузчики выполнили заказ на совесть: выгрузили все десять баулов, коляску и клетку с попугаями прямо на площадке перед дверью однушки Эммы Георгиевны на улице Мира. Поскольку на Юбилейной уже жили квартиранты по официальному договору, а деньги за четыре месяца разошлись, всем четверым – свекрови, Максиму, Артёму и Вике – пришлось размещаться в одной комнате на тридцати квадратах.
Соседи свекрови рассказывают, что крики из-за попугаев, шубы и дележа половины квартиры на Юбилейной стоят там каждый вечер: Максим подал в суд на младшего брата, требуя половину присвоенной аренды, а Эмма Георгиевна грозит выписать обоих.
Сегодня утром, когда я выходила из подъезда на смену, у крыльца стоял осунувшийся Максим с термосом кофе: говорит, что за две недели в маминой однушке с братом и снохой поседел на полголовы, подал на раздел наследственной двушки и умоляет пустить его обратно домой. Только я прошла мимо к своей машине и подумала: разве человек, который прикручивал засов на дверь твоей гостиной от тебя же самой, просится назад по большой любви, или ему просто стало тесно на раскладушке у маминого холодильника?
—Ты должна переписать квартиру на меня! Я главная в этой семье, — свекровь не скрывала раздражения, когда я отказалась оформлять дарственную